Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"

Автор книги: Глеб Абрамович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Но, согласившись с Карамзиным и Экземплярским в проблеме отчества князя Михаила, В. А. Кучкин расходится с ними по вопросу о том, сыном какого Андрея он являлся, – Ярославича, как они считали^[41], или Александровича, как предполагал С. М. Соловьев,^[42] и присоединяется к мнению последнего, отвергая таким образом свидетельство летописи о наличии у Андрея Ярославича Суздальского двух сыновей – Юрия и Михаила и о наследовании княжества Михаилом после смерти Юрия^[43]. Но отрицание существования князя Михаила Андреевича Суздальского поставило перед ним другой вопрос: сыном какого же Михаила был суздальский князь Василий Михайлович, в существовании которого не могло быть никаких сомнений? И здесь В. А. Кучкину пришлось прибегнуть к более чем неубедительному, на наш взгляд, предположению, что Василий Суздальский являлся сыном Михаила Юрьевича Суздальского,^[44] т. е. не братом Юрия, а сыном. На полную неприемлемость этого предположения указывает то, что ни одна летопись, сообщая о смерти и похоронах князя Юрия Суздальского, не говорит о наличии у него сыновей, а в царском родословце он прямо назван бездетным. В то же время эти же источники сообщают, что Юрию Суздальскому наследовал Михаил, а наследником Михаила, в свою очередь, называют Василия^[45].

Что же могло заставить такого серьезного исследователя, как В. А. Кучкин, прибегать к столь странным предположениям? Думается, что причиной послужило его стремление во что бы то ни стало доказать: Городецким княжеством с Нижним Новгородом владел особый князь Михаил Андреевич, но только не Суздальский. В подтверждение своего вывода В. А. Кучкин строит целую систему доказательств. Ссылаясь на запись 1303 г. об участии в освящении церкви в Вологде князя Андрея с сыном Михаилом, он утверждает, что этим князем был Андрей Александрович и, следовательно, Михаил доводился сыном этому Андрею. Последний, умирая в 1304 г., оставил ему Городецкое княжество, на котором Михаил и сидел до смерти в 1311 г. Именно этого Михаила Андреевича и имели в виду летописи, сообщая о его приходе в 1305 г. из Орды в Нижний Новгород для расправы с вечниками. В то же время исследователь соглашается с Экземплярским в том, что брак Андрея Александровича с Василисой Ростовской был его первым браком и его сыну Михаилу в год смерти отца исполнилось только 10 лет. Ему отец и оставил в наследство Городецкое княжество с Нижним Новгородом^[46]. Но если можно допустить факт расправы десятилетнего князька с помощью татар со взбунтовавшейся чернью, то предположить факт женитьбы этого князька в 10 лет вряд ли возможно.

Думается, что более вероятной можно считать следующую версию. Женитьба Михаила Андреевича в Орде в 1305 г. была не первой. Поскольку его отец умер в 1264 г., Михаил в 1305 г. достиг возраста не менее 42 лет, и вряд ли он прожил их холостяком. Вероятнее всего дело обстояло следующим образом. Узнав о смерти Андрея Александровича, его двоюродный брат Михаил Суздальский, оставив в Суздале своего сына от первой жены Василия, отправился в Орду хлопотать о возвращении ему владений отца: Городца и Нижнего Новгорода. Эти владения он получил, чему способствовал его второй брак с ордынкой. Вернув во владение Нижний Новгород, Михаил с помощью приданных ему ханом татар усмирил взбунтовавшуюся против княжеских слуг (неважно какого князя) чернь. Непонятно, почему Карамзин и Экземплярский также считали брак пожилого князя Михаила первым. Эта ошибка и привела их к отрицанию, в противоречии с летописями, наличия у Юрия Андреевича женатого брата Михаила и к переводу Василия Суздальского из внуков в братья Юрия^[47].

Вся эта путаница усугубляется еще и тем, что в Родословной книге, составленной в царствование Василия Шуйского, у Андрея Ярославича показаны только два сына: Юрий – бездетный и Василий; Михаил вовсе отсутствует^[48]. Однако это находится в полном противоречии со всеми летописями, в которых приводятся сведения по генеалогии суздальско-нижегородских князей, где имя Василия Михайловича обязательно присутствует во всех справках. Василий Михайлович княжил очень недолго, не более 4 лет, и естественно, что летописи не приводят сведений о его княжении.

Глава III

Образование великого княжества Суздальско-Нижегородского

Как уже говорилось, занятие великокняжеского стола Михаилом Ярославичем Тверским почти совпало по времени с наследованием Московского княжества Юрием Даниловичем, начавшим буквально с первых дней ожесточенную борьбу с Михаилом Тверским за великое княжение Владимирское. Женившись на сестре ордынского хана Узбека – Кончаке, Юрий сумел взять верх над Михаилом, и по его наветам последнего казнили в Орде в 1318 г. Однако Юрий недолго праздновал победу и был убит в 1325 г там же, в Орде, сыном Михаила Дмитрием Грозные очи, также поплатившимся за содеянное собственной жизнью. Суздальское княжение после смерти в 1309 г. Василия Михайловича наследовал его старший сын Александр Васильевич. В период его правления из-за неоднократных набегов татар, приводимых сыновьями Александра Невского, княжество экономически ослабло. Чтобы как-то спасти положение, Александр Васильевич вынужден был продать Юрию Даниловичу Московскому село Весьское и деревню Кощеево, расположенные в 7 и 14 км от Суздаля, т. е. в самом центре княжества^[49].

Но в 1328 г. обстоятельства изменились к лучшему. Ордынский хан Узбек, боясь чрезмерного усиления Владимирского княжества в правление Ивана Даниловича Калиты, сменившего убитого в Орде Юрия, произвел раздел этого княжества. Он оставил Ивану Калите лишь Кострому и Новгород Великий, а Владимир вместе с Суздалем, Городцом и Нижним Новгородом отдал Александру Васильевичу. В. А. Кучкин почему-то считает этого князя «ничего не значившим в политическом отношении», но в дальнейшем противоречит себе, говоря 6 его активной, если не главной, роли в организации в Орде в 1330 г. убийства стародубского князя Федора, с целью захвата его княжества^[50].

Нельзя не отметить и такое важное событие во внутренней жизни княжества, имевшее и общерусское значение, как постройка в Нижнем Новгороде монастыря Вознесения, более известного под названием Нижнегородско-Печерского монастыря. Этот монастырь, сыгравший в дальнейшем очень большую роль в истории русского летописания, был построен архимандритом Дионисием не без содействия князя Александра Васильевича незадолго до смерти.

Умер Александр Васильевич в 1331 г. После его смерти Иван Калита, владевший громадными средствами, сумел добиться от хана возвращения под его власть не только Владимира, но и Городца с Нижним Новгородом^[51]. В годы правления Ивана Калиты экономическая мощь и политическое влияние Московского княжества, поддерживаемого ордынским ханом, настолько выделяли его из числа остальных княжеств Северо-Восточной Руси, что Калита решил превратить Москву не только в политический, но и в религиозный центр страны, предложив митрополиту Киевскому и всея Руси переехать на жительство из Владимира в Москву. Специально для митрополита Калита построил в Москве храм Пречистые богородицы^[52]. Это был очень важный политический шаг.

Умершего вскоре митрополита Петра причислили к лику святых и Москва стала местом паломничества и поклонения для всех русских людей.

Кроме того, Иван Калита применяет и в области генеалогии прием, имевший впоследствии очень большое значение для его потомков. Поскольку Александр Невский после чуда, происшедшего с его телом перед захоронением, был также объявлен святым, Калита воспользовался этим, чтобы выделить себя и потомков из среды всех других Ярославичей. Уже с 1326 г. он стал называть себя внуком блаженного Александра, не упоминая больше, как было принято в прежнем титуловании, своего прадеда Ярослава Всеволодовича. В последующие годы этот генеалогический козырь широко использовался его потомками в случаях споров с другими Ярославичами о правах на великое княжение.

Но как ни симпатизировал татарский хан Ивану Калите, Орду не могло не тревожить слишком быстрое усиление Москвы. В результате, после смерти Калиты, Нижний Новгород с Городцом и Унжей были изъяты из состава великого княжества Владимирского и отданы во владение Константину Васильевичу Суздальскому, получившему княжение после смерти старшего брата^[53]. Константин отличался от брата как энергией и честолюбием, так и дипломатическими и организаторскими способностями. Побывав в 1342 г. в Орде у нового хана Джанибека, сына Узбека, он понял, что сложившаяся обстановка неблагоприятна для открытого борения с Москвой за великое княжение Владимирское, а поэтому выбрал другой путь борьбы за усиление могущества своего княжества. Получив во владение богатый торговый центр Нижний Новгород, расположенный на границе с малонаселенными мордовскими землями, он перенес туда столицу княжества из Суздаля и начал энергично расширять свои владения; ему удалось захватить значительные территории плодородных мордовских земель и заселить их русскими людьми.

В 1347 г. Константин добивается учреждения отдельной Суздальской епископии, первым епископом которой стал Нафанаил^[54]. В 1350 г. был заложен, а в 1352 г. закончен нижегородский каменный храм Боголепного Преображения, ставший главной святыней Низовской земли. В храм перевели древний образ Спаса, писанный в Греции и находившийся до того времени в Суздале^[55]. Так возникло четвертое по счету великое княжество Северо-Восточной Руси с обширной территорией и, что особенно важно, с правом непосредственных сношений с Ордой. Территорию княжества составляли: Нижний Новгород, Городец, Суздаль и три пригорода (Бережец на устье Клязьмы, Юрьевец на Волге и Шуя на Тезе), а также все Поволжье от Юрьевца до устья Суры^[56].

Нижний Новгород стал вторым по богатству русским городом после Москвы. В нем поселились ремесленники таких сложных по тому времени профессий, как литейщики колоколов, золотильщики по меди, архитекторы и каменщики. Нижний вел обширную торговлю с Востоком и стал вторым городом Северо-Восточной Руси, в котором началось строительство каменного кремля, где при Спасском соборе в княжение Константина Васильевича начались первые занятия летописанием. Новое княжество (в том числе и его столица) оказалось одним из самых значительных на русском северо-востоке,^[57] а нижегородский князь стал играть видную роль не только на Руси, но и во всей Восточной Европе. Его сын Борис был женат на дочери великого князя Литовского Ольгерда,^[58] одна из дочерей вышла замуж за тверского князя, другая – за ростовского. К нему тяготела и знать Новгорода Великого, недовольная слишком активным вмешательством московских князей в новгородские дела.

Глава IV

Борьба Суздальско-Нижегородского княжества с Москвой за первенство на Руси

Константин Васильевич, учитывая благоприятную ситуацию, сложившуюся в начале 50-х годов XIV в. после смерти великого князя Владимирского и Московского Семена Ивановича Гордого, отправляется в 1353 г., вместе с Иваном Ивановичем Московским, в Орду добиваться ярлыка на великое княжение Владимирское. С заданием поддерживать Константина Васильевича против Ивана Ивановича Московского новгородцы отправляют своего посла Семена Судокова. Но Джанибек отдал предпочтение Ивану, преподнесшему, видимо, более ценные дары. Константину пришлось смириться, но новгородцы еще полтора года не признавали Ивана Московского своим князем^[59]. Константин же, учитывая неизбежность обострения отношений с Москвой, именно в это время и женит, как уже говорилось, сына на дочери могущественного Ольгерда, всегда готового вмешаться в русские дела.

В 1355 г. Константин окончательно помирился с Иваном Московским, но в том же году умер. Он первым из суздальских князей был похоронен не в Суздале, а в Нижнем Новгороде в построенной им церкви Святого Спаса. Летописец так охарактеризовал этого князя: «…княжил лет 15, честно и грозно боронил отчину свою от сильных князей и татар».

После смерти Константина в Орду отправился его старший сын Андрей и получил от Джанибека в княжение Суздаль, Нижний Новгород и Городец, т. е. все владения отца. Продолжая строить и украшать свою столицу, новый князь в 1359 г. воздвиг в Нижнем каменную церковь Архангела Михаила. В том же году умер Иван Иванович Московский, оставив наследником девятилетнего сына Дмитрия. В 1360 г. новый хан Орды Наурус предложил великое княжение Владимирское, помимо малолетнего Дмитрия Ивановича, Андрею Константиновичу Суздальско-Нижегородскому. Но тот отказался от этой чести, не чувствуя себя, видимо, способным управлять слишком большим княжеством. Тогда хан отдал великое княжение его младшему брату – Дмитрию Константиновичу, который принял назначение.

Если в этой связи обратиться к летописи, то здесь мы впервые встречаемся с мыслью о неправильности этого назначения: «…не по отчине, не по дедине»^[60]. Как понимать смысл этих слов? Н. М. Карамзин, считая, что летописец приводит суждения современников, указывал на их необоснованность, так как братья Константиновичи были коленом ближе к Рюрику, чем внуки Ивана Калиты^[61]. В подтверждение этого приведем сравнительную генеалогическую таблицу:

Итак, если вести счет по поколениям, то оба Дмитрия, и Суздальский и Московский, принадлежали к одному и тому же колену, но если считать, по Карамзину, Василия не племянником, а братом Юрия, то Дмитрий Суздальский имел преимущество, так как был в четвертом колене, а Дмитрий Московский – в пятом. Это старшинство и имел, вероятно, в виду Карамзин. Но отнесение им формулы «не отчине, ни по дедине», по мнению современников, следует признать ошибочным. Формула относится к более позднему времени, когда в генеалогии великих князей Московских окончательно установился принцип счета родовитости и прав на великое княжение не от Ярослава Всеволодовича, а от Александра Невского, впервые введенный в оборот Иваном Калитой. О том, как эта формула попала в Никоновскую летопись, будет сказано в дальнейшем. Что же касается описываемого времени, когда татарское иго непоколебимо висело над Русью и назначение великих князей полностью зависело от воли ордынских ханов, принцип передачи власти «по отчине и дедине», являлся анахронизмом. Новгородцы же были очень рады, что великим князем Владимирским стал не московский, а суздальский князь. И поэтому когда Дмитрий Константинович, переехав во Владимир, прислал своих послов и наместников в Новгород, их приняли с честью, а самого Дмитрия новгородцы признали своим князем. Он, в свою очередь, принял все их условия. Признал его также и ростовский князь Константин. Малолетний московский князь Дмитрий вероятно примирился бы с потерей великого княжения, но против этого выступали живущие в Москве глава Русской церкви митрополит Киевский и всея Руси Алексей, а также и московское боярство, которое, как и митрополит Алексей, было заинтересовано в закреплении за московскими князьями титула великих князей не только Владимирских, но и всея Руси.

Их стремлению вернуть московскому князю великое княжение способствовало и тому, что в 1361 г. в Орде был убит хан Наурус вместе с сыном и его место занял заяицкий царь Хидырь. В том же году Дмитрий Московский вместе с Дмитрием и Андреем Константиновичами отправились к новому хану на поклон, но едва Дмитрий Московский успел уехать оттуда, как в Орде вспыхнула новая «зямятня». Хидырь был убит собственным сыном Темиром Хозей, против которого, в свою очередь, восстал темник Мамай и призвал на царство своего ставленника Абдулу. Дмитрию Ивановичу удалось избежать этой «замятии», но братья Константиновичи и другие русские князья, также приехавшие с поклоном, едва унесли ноги. Вскоре в «замятие» принял участие брат убитого Хидыря Амурат. В 1362 г. он нанес поражение Мамаю, но не разбил его совсем, и в результате в Орде оказались два царя: Абдула с Мамаем, и Амурат с Сарайскими князьями. Абдула и Амурат между собой непрерывно враждовали^[62].

К этому времени владения суздальско-нижегородских князей достигли небывалых размеров. Дмитрий Константинович владел Владимиром, Переславлем и Новгородом Великим с его необъятной территорией, Андрей продолжал владеть Суздалем и Нижним Новгородом, а младший – Борис, зять Ольгерда, сидел в Городце^[63]. К тому же Дмитрия Константиновича поддерживали князья: Ростовский, Галичский и Стародубский.

Видя такую опасную для Москвы расстановку сил в Северо-Восточной Руси, митрополит Алексей берет инициативу в свои руки. Потомок знатного боярского рода, умный, энергичный человек, талантливый дипломат и, что особенно важно, бесконтрольный распорядитель бесчисленными богатствами российской церкви, он, будучи к тому же по завещанию Ивана Ивановича опекуном малолетнего Дмитрия и фактически регентом, посоветовавшись с московским боярством, решает использовать благоприятную обстановку, сложившуюся в Орде в связи с возникшим двоевластием. Алексей посылает своих послов с богатыми подарками к более слабому из ханов – Амурату, сидящему в Сарае под постоянной угрозой нападения со стороны Мамая, и тот дает Дмитрию Московскому ярлык на великое княжение Владимирское^[64]. Дмитрий Константинович, просидев на великом княжении два года, переходит из Владимира, в котором не пользовался особым авторитетом, в Переславль, сохраняя за собой а Новгород Великий. Но поскольку Переславль испокон веков был связан с Владимиром, Дмитрий, видимо, не получивший поддержки от его населения, уходит в Суздаль. Вскоре во Владимир прибывают послы и второго ордынского хана – Абдулы также с ярлыком Дмитрию Московскому на великое княжение.

Принятие Дмитрием Московским ярлыка от Абдулы привело в ярость его врага – Амурата, и он, отменив свое первое решение, направил к Дмитрию Константиновичу в Суздаль посла Иляка с тридцатью татарами и ярлыком на великое княжение Владимирское. Обрадованный князь, воспользовавшись тем, что Дмитрий Московский ушел в Переславль, прибыл во Владимир с татарами и дружественным ему князем Белозерским^[65]. Но тридцать татар были слишком слабой гарантией действенности амуратовского ярлыка. Дмитрий Иванович с братом Иваном и двоюродным братом Владимиром Андреевичем, собрав большие силы, выступили против Дмитрия Константиновича, после чего последний вынужден был бежать обратно в Суздаль, пробыв вторично на великом княжении лишь 13 дней. На этот раз Дмитрий Иванович не стал ограничиваться изгнанием соперника из Владимира, а двинулся к Суздалю и разорил все его окрестности («все пусто сотвори»). Дмитрий Константинович «взял с ним мир» и ушел из Суздаля в Нижний Новгород к старшему брату Андрею. Но Дмитрия Московского не успокоила расправа лишь с одним противником. Он решил заодно разделаться и со всеми его союзниками: подчинил себе ростовского князя, а князей Галицкого и Стародубского согнал совсем с их княжений. Последние отправились в Нижний Новгород, «скорбяще о княжениях своих»^[66].

Суздальским князем по-прежнему оставался Андрей Константинович. Судя по всему, он горячо сочувствовал брату и его единомышленникам, поскольку принял не только брата, но и других князей, изгнанных Дмитрием Московским из их владений. Сам Андрей за свою церковностроительную и благотворительную деятельность пользовался большой любовью населения и особенно церкви. Об этом свидетельствует запись в Никоновской летописи под тем же, неблагополучным для Дмитрия Константиновича 1363 годом, в которой сказано: «Того же лета в Новегороде в Нижнем явися знамение, по обеде (т. е. после обедни. – Г. А.) убо в церкви владыка Алексей Суздальский благослови крестом великого князя Андрея Константиновича Суждальского и Новагорода Нижнего и Городецкого, и в тот час из креста поиде мире, и удивишася людие»^[67]. Это безусловно инспирированное епископом Алексеем чудо имело целью возвеличивание Андрея Константиновича до уровня святого и, следовательно, приравнивание его в этом отношении к Александру Невскому, что ставило суздальско-нижегородских князей на один уровень с московскими.

Но «чудо» не успело произвести на народ нужного действия, так как сразу за ним на княжество обрушились два очень тяжелых бедствия. Сначала с «низу», т. е. с Поволжья, от Бедежа в Нижний Новгород пришел мор (видимо чума), который уносил в день по 50–100 человек. Оттуда эпидемия стала распространяться по всей Северо-Восточной Руси. Особенно пострадало Суздальско-Нижегородское княжество – вслед за мором княжество посетила страшная засуха. Вероятно, Андрей Константинович воспринял эти бедствия как реакцию свыше на кощунство, совершенное в связи с благословением его епископом Алексеем, так как в то же лето постригся в монахи, а в начале 1365 г. скончался. Летописец, сообщая о пострижении Андрея, специально отметил, что «бысть же сей князь духовен зело и многодобродетелен»^[68].

В сообщении о смерти и погребении Андрея Константиновича летописец употребляет новую формулировку его родословной, которая стала предметом длительных дискуссий среди историков, начавшихся при Карамзине и продолжающихся до наших дней. Указанная запись гласила: «Того же лета преставися кроткий и тихий и смиренный и многодобродетельный великий князь Андрей Константинович Суздальский и Новограда Нижнего и Городецкий, внук Васильев, правнук Михайлов, праправнук Андреев, прапраправнук Александров, пращур Ярославль и т. д. и положен бысть в церкви Св. Спаса в Новегороде Нижнем, идеж бе отец его князь велики Константин Васильевич»^[69].

Итак, второй раз после 1268 г., т. е. почти через 100 лет, в летописную родословную суздальских князей включается Александр Невский. И на этот раз не случайно, так как вслед за этой записью следует другая, касающаяся уже родословной Дмитрия Константиновича, только что отправившего своего сына Василия, по прозвищу Кирдяпа, в Орду и прибывшего из Суздаля после смерти брата в Нижний Новгород. В записи сказано: «Того же лета князь Дмитрий Константинович Суздальский, внук Васильев, правнук Михаилов, праправнук Андреев, прапраправнук Александра Ярославича прииде в Новгород Нижний на великое княжение с матерью своею с Еленой и со владыкою своим Алексеем Суздальским и Новгородским и Городецким». Однако его младший брат Борис Константинович, надеясь на поддержку могущественного тестя Ольгерда Литовского, не согласился уступить Дмитрию Нижегородское княжение. К тому же ему удалось подкупить ордынскую царицу Асан, имевшую большое влияние на хана, и из Орды от царя Барамхозя и от царицы Асан прибыл посол и посадил «на Новгородское княжение князя Бориса Константиновича, внука Васильева, правнука Михайлова, праправнука Андрея Александровича»^[70]. Таким образом, и третий брат, вслед за старшими, именуется потомком не Андрея Ярославича Суздальского, а его старшего брата Александра Ярославича Невского.

На не случайном характере этих изменений в формулировке родословной суздальско-нижегородских князей мы остановимся позднее, а сейчас вернемся к событиям, происшедшим в результате проступка Бориса Константиновича.

Характерно, что одновременно с послом царя Барамхозя к Борису с ярлыком на великое княжение Нижегородское вернулся из Орды Василий Дмитриевич Кирдяпа с ярлыком на имя отца на великое княжение Владимирское и с ханским послом Урусманды^[71]. Вот с какой целью, оказывается, посылал сына в Орду Дмитрий Константинович. Он надеялся, снова став великим князем Суздальско-Нижегородским и Городецким, возобновить свою борьбу с Дмитрием Московским за великое княжение Владимирское. Но будучи человеком благоразумным, Дмитрий понял: в сложившейся совершенно неожиданно ситуации нечего было и думать о том, чтобы воспользоваться результатами поездки сына в Орду. Напротив, ему предстояла борьба с братом за свое родовое княжество. Понимая, что собственными силами он не сможет решить эту задачу, Дмитрий Константинович принимает единственное правильное решение: отказывается навсегда от всяких прав на великое княжение Владимирское в пользу Дмитрия Московского и обращается к нему за помощью в борьбе против мятежного брата.

Дмитрия Московского вполне устраивала такая расстановка сил, дававшая возможность превратить одного из сильнейших и опаснейших конкурентов в союзника в его борьбе за объединение всех земель Северо-Восточной Руси под верховной властью Москвы. Сначала Дмитрий Московский хотел решить дело миром и послал к Борису своего посла с предложением помириться с братом и разделить с ним полюбовно княжество на два самостоятельных удела, что навсегда лишило бы обоих братьев возможности противостоять Москве. Но Борис не принял этого предложения. Тогда митрополит Алексей по просьбе Дмитрия ликвидировал Суздальско-Нижегородское епископство и отозвал в Москву епископа Алексея, а сам Дмитрий послал к Борису прославленного в народе святителя Сергия Радонежского с приглашением прибыть в Москву для переговоров. Борис и от этого отказывается. Тогда Сергий по приказу митрополита Алексея закрывает все церкви в княжестве, что почти равносильно анафеме.

Затем Дмитрий Иванович дает Дмитрию Константиновичу большое войско, и тот, пополнив его своими суздальскими полками, двигается на Нижний Новгород. Когда Дмитрий Константинович подошел к Бережью, Борис, поняв, что ему уже нечего ждать помощи от Ольгерда, вышел навстречу брату со всеми своими боярами и запросил мира. Дмитрий простил брата и оставил ему в княженье Городец, а сам сел в Нижнем^[72]. По данным нижегородского летописца/он посадил на княжение в Суздале своего сына Василия Кирдяпу^[73]. В том же году скончался суздальский епископ Алексей.

Описанные события положили конец дальнейшему росту экономического и политического могущества Суздальско-Нижегородского княжества, послужив толчком к началу движения в обратном направлении.

Глава V

Отражение в летописи династической борьбы в России XIV в.

После отказа Дмитрия Константиновича от всяких претензий на великое княжение Владимирское между двумя Дмитриями, Нижегородским и Московским, установились самые дружественные отношения, и 18 января

1366 г. Дмитрий Иванович Московский женился на дочери Дмитрия Константиновича – Евдокии. Нельзя не отметить следующего весьма любопытного факта: свадьба почему-то происходила не во Владимире и не в Москве, а в Коломне. Никоновская и Воскресенская летописи поместили об этом событии очень краткие сообщения, ничего не говоря о том, кто производил венчание, и не упоминая о каких-либо торжествах. Совсем не упомянул об этом событии и Московский летописный свод, в основе которого лежит Воскресенская летопись. Невольно напрашивается вопрос: почему в венчании не принимал участия воспитатель и опекун Дмитрия Московского митрополит Алексей? А не был ли он против женитьбы своего 16-летнего воспитанника и не прочил ли ему какой-то другой, более выгодной в политическом отношении, супружеский союз?

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению истории Суздальско-Нижегородского княжества, вернемся к вопросу о том, кто, почему и в чьих интересах мог произвести подтасовку в генеалогии суздальских князей.

Мы уже говорили о том, какую длительную дискуссию в исторической литературе вызвала «поправка» в Никоновской летописи, и кратко охарактеризовали сюжет этой дискуссии. Здесь же отметим лишь одну, но существенную ее особенность. Характерно, что ни один из участников дискуссии даже не попытался решить вопрос о том, являлась ли «поправка» результатом случайных ошибок или описок летописцев либо редакторов свода, или это было сознательное исправление текста, продиктованное какими-то политическими соображениями летописцев, редакторов или переписчиков.

Решить эту проблему можно лишь, обратившись к истории создания Никоновского летописного свода, единственного из всех летописных сводов, в котором уделялось большое внимание генеалогии русских князей. Исследователь Никоновского свода отмечает неслучайный характер этих генеалогических экскурсов. Они, по его мнению, служили определенным политическим целям; прежде всего утверждению идеи о старшинстве родословной линии великих князей Московских^[74]. Для решения интересующего нас вопроса прежде всего важно установить место и время составления той части свода, в которой освещаются события и их участники за период с середины XIII – до конца XVI в. По единодушному мнению всех историков русского летописания, в основе Никоновского свода лежит свод 1305 г., сохранившийся в единственном списке второй половины XIV в. и известный под названием «Лаврентьевская летопись»^[75]. Указанная летопись дошла до нас в оригинале и с припиской того самого монаха Лаврентия, который писал ее вместе с помощником. В этой приписке прямо говорится, что рукопись писана «князю Дмитрию Константиновичу по благословению священного епископа Дионисия». Таким образом, нам известен как составитель свода, так и его патрон – епископ Дионисий.

Летопись писалась при Спасо-Преображенском соборе, построенном в 1352 г. Следует отметить, что местное нижегородское летописание началось раньше, еще при Нижегородско-Печерском монастыре, основателем которого являлся все тот же Дионисий, остававшийся его игуменом и архимандритом до посвящения в сан епископа Суздальского и Нижегородского в 1374 г Как установлено, Лаврентий был не только копиистом, но и вносил в текст некоторые изменения^[76].

В период неограниченного господства на Руси татарских ханов при получении ханского ярлыка на великое княжение генеалогия русских князей не имела никакого значения, если она не подкреплялась достаточно богатыми дарами. Счет великого княжения велся от Ярослава Всеволодовича. Старшинство по возрасту не играло никакой роли, что прекрасно доказывается ожесточенной борьбой сыновей Александра Невского между собой за великое княжение. Однако со времени Ивана Калиты, наиболее крепко оседлавшего великокняжеский престол, положение изменилось. В подкрепление материальной основы прав своих потомков на этот престол Калита ввел новый генеалогический счет, который начинался не с Ярослава Всеволодовича, а с Александра Невского. О значении этой смены в генеалогии московских князей А. Е. Пресняков писал: «Крупная и яркая сила Александра Ярославича грозит преломить в сознании следующего поколения представление о преемстве по Ярославе Всеволодовиче и выдвинуть новую тенденцию, новые притязания на исключительное преемство по Александре его потомков, помимо боковых линий Ярославова дома»^[77].

Этот новый генеалогический счет нашел свое отражение в летописной записи 1360 г. в связи с получением Дмитрием Константиновичем Суздальским ярлыка на великое княжение «не по отчине, ни по дедине», повторенной в этой редакции и в Никоновском, и в Воскресенском, и в Московском летописных сводах. В отличие от Карамзина А. Е. Пресняков считает эту оговорку не мнением современников события, а вставкой составителей летописных сводов XVI в. Он писал по этому поводу: «…этот текст – характерная черточка московской историографии XVI в., а не источник для событий XVI века. Свой текст Никоновская летопись тут комбинирует из двух источников: сходного с Троицкой и сходного с Воскресенской (откуда, например, слова «не по дедине, ни по отчине»), и дополняет их соображениями книжника составителя»^[78].