355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Герхард Кегель » В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста » Текст книги (страница 41)
В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 00:36

Текст книги "В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста"


Автор книги: Герхард Кегель



сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 44 страниц)

Основание газеты «Бэ-Цэт ам абенд»

Наша кузница кадров оказалась столь продуктивной, что спустя несколько лет нам, например, удалось в основном собственными силами решить кадровые проблемы новой газеты «Бэ-Цэт ам абенд».

Однажды товарищ Франц Далем пригласил меня в Центральный Комитет на совещание. Он сообщил, что партийное руководство решило поручить берлинскому издательству приступить в кратчайшие сроки к выпуску массовой вечерней газеты для берлинцев. Одна из важнейших политических целей газеты состоит в том, чтобы вытеснить западноберлинские вечерние газеты в демократическом секторе города и дойти до читателей в Западном Берлине. Главным редактором газеты партийное руководство предложило товарища Хонигманна, которого мы хорошо знали. А других людей для редакции газеты, сказал Далем, они нам дать не могут. Финансовая и организационная сторона дела – также наша забота. Газета должна начать выходить не позднее чем через месяц, а тираж ее с самого начала должен составить не менее 100 тысяч экземпляров. Через неделю нам следовало внести на утверждение кандидатуры заведующих отделами, а также общую концепцию газеты. Изложив все это, товарищ Далем спросил, сможет ли берлинское издательство выполнить это задание с учетом имеющихся возможностей.

Мы уже в течение некоторого времени разрабатывали аналогичный проект, рассмотрев несколько вариантов. И я с уверенностью ответил Далему, что берлинское издательство выполнит это задание руководства партии. Финансовую, издательскую и организационную стороны дела мы сможем обеспечить имеющимися у нас силами. А кадровые проблемы, сказал я далее товарищу Далему, решим за счет редакционных отделов газеты «Берлинер цайтунг», сократив их вдвое. Так мы сформируем для новой редакции ядро способных и опытных сотрудников. Необходимое пополнение обеих редакций новыми сотрудниками можно будет осуществить постепенно, также собственными силами.

Что касается заведующих редакциями новой газеты, продолжал я, то мы поручим эти обязанности – пока временно – прежде всего некоторым из самых способных и наиболее политически грамотных молодых сотрудников. Им будет сказано, что их окончательное утверждение в этих ответственных должностях последует через полгода, если они без каких-либо упущений выдержат испытательный срок.

Далее я заметил, что мы полностью согласны с назначением Хонигманна главным редактором. Но мы просим, чтобы он по возможности сразу же включился в осуществление всей подготовительной работы.

Для нас еще не совсем ясны вопросы организации продажи газеты – здесь для нас возникают новые проблемы. «Берлинер цайтунг» – это главным образом подписная газета. А большая часть тиража новой вечерней газеты должна изо дня в день продаваться на улицах, в киосках или в ресторанах и закусочных. Поставленная перед нами политическая задача – проникнуть в западные секторы Берлина – наводит нас на мысль с первого же дня выхода вечерней газеты использовать для ее продажи часть продавцов «Берлинер цайтунг», и не только на станциях городской электрички, но и в самих поездах, прежде всего тех, которые идут в Западный Берлин.

Товарищ Далем был удовлетворен тем, что на задание руководства партии мы сразу же ответили продуманными конкретными соображениями. Он сказал: «Как вы это осуществите – дело ваше. А мы будем помогать вам, чем можем».

В установленный день в Берлине появилась газета «Бэ-Цэт ам абенд». Распроданный тираж сразу же превысил 100 тысяч экземпляров. Новая редакция с первого же дня заработала с полной отдачей. Выработанный тогда профиль нашей берлинской вечерней газеты в основном сохранился и поныне.

Непредвиденная трудность возникла лишь при распространении газеты. Продавцы газет, посланные нами на железнодорожные станции и в поезда, были задержаны транспортной полицией и выдворены с территории городской электрички. Нам пришлось обратиться в органы СВАГ, чтобы освободить наших задержанных сотрудников и обеспечить беспрепятственную продажу ими газеты «Бэ-Цэт ам абенд».

Основание этой вечерней газеты увенчалось полным успехом. И когда сегодня, садясь в отправляющийся в Эркнер поезд, я покупаю у газетчика на платформе или в киоске «Бэ-Цэт ам абенд», которая, как и более 30 лет тому назад, стоит 10 пфеннигов, я вспоминаю о тогдашнем начале и связанных с ним проблемах.

Точный и внезапный политический выстрел

Когда в те времена случалось, что по тем или иным веским причинам требовались издательские услуги, то нередко обращались к нам. Мы располагали несколькими редакциями и издательствами, имели сравнительно неплохую типографскую технику и собственную весьма эффективную систему сбыта продукции. Все это находилось под единым и инициативным руководством, которое могло правильно оценить и увязать друг с другом политическую, техническую и экономическую стороны той или иной проблемы.

Такие присущие берлинскому издательству качества обусловливали тогда его чрезвычайную мобильность. Благодаря этому оно без большого шума успешно справлялось с неожиданно возникавшими порой политическими проблемами.

Некоторое время тому назад я прочел в журнале «Вельтбюне» интересную юбилейную статью о возобновлении после войны издания этого богатого традициями еженедельника, подписчиком на который я являюсь и сегодня. Речь шла о неожиданно возникшей политической необходимости как можно быстрее начать издание этого журнала у нас в Берлине. Необходимо было помешать тому, чтобы он стал выходить в Западной Германии под знаком борьбы против социализма и использовался в реакционных целях. В упомянутой статье рассказывалось о том, что одна из берлинских типографий в течение 24 часов издала новую «Вельтбюне» в ее традиционном оформлении и пустила в оборот несколько тысяч экземпляров. Этим она активно содействовала срыву планов антисоциалистических сил в Западной Германии.

К сожалению, автор юбилейной статьи не сообщил, какая типография и какое издательство помогли тогда спасти «Вельтбюне» для социализма и созданной позднее Германской Демократической Республики. Выполнило невыполнимую, казалось, тогда задачу издательство «Берлинер-ферлаг» с его политическими, экономическими и техническими возможностями, со своей собственной типографией.

Я хорошо помню, как возобновлялось издание еженедельника «Вельтбюне». Из Центрального Комитета СЕПГ мне сказали по телефону, что это дело имеет большое политическое значение и ради него стоит постараться. И уже через несколько часов товарищ Каллам привез ко мне несколько сотрудников «Вельтбюне». Дело происходило в конце обычного рабочего дня. Товарищи изложили суть дела. Мы распорядились, чтобы некоторые наши сотрудники остались на работе на ночную смену. Редакция заранее подготовила статьи для первого номера журнала. Машинный набор был сделан без особого труда. Но для ручного набора, верстки, химиграфии и брошюровки время пришлось выкраивать, втиснув их в процесс производства наряду с другими изданиями, – ведь здесь, естественно, ничего нельзя было подготовить заранее. И все же на следующее утро у нас было несколько сотен, а может быть, и тысяч готовых экземпляров первого номера «Вельтбюне». Часть из них удалось распространить даже в Западном Берлине.

Судьба матери

Но вернемся снова в 1945 год. Как-то в сентябре меня в редакции газеты «Берлинер цайтунг» посетил родич из Рансдорфа. Он принес письмо от моей матери, его двоюродной сестры. Из письма, которое едва можно было разобрать, следовало, что мать тяжело больна и что она находилась где-то в Котбусе. Я так и не сумел прочесть все письмо матери – оно было написано карандашом, на клочке бумаги, неразборчивым почерком. Она писала, что в январе 1945 года, еще до начала боев под Бреслау, вермахт эвакуировал ее из предместья этого города. В течение нескольких часов ее куда-то везли на военном грузовике. Путешествие закончилось в каком-то большом селе. В сельской школе, где оказалась и моя мать, ютилось немало беженцев. Там мать повстречала какую-то родственницу. Потом село заняли русские. Поскольку обе старые женщины работали на кухне, у них всегда было что поесть. Потом русские ушли, а район отошел к Польше. Разрешения на жительство у матери не имелось. Им было сказано, что они должны ехать в Котбус. Поскольку поезда еще не ходили, им пришлось отправиться в путь пешком, погрузив домашний скарб на небольшую тележку.

В Котбусе им сообщили, что они приписаны к Дрездену, и выдали продовольственные талоны на три дня. Но до Дрездена они добирались целую неделю. А так как человеку нужно как-то питаться, то им пришлось выпрашивать еду, а иногда и ночевать под открытым небом на краю картофельного поля. Тогда они пекли на костре недозревший картофель.

В лагере беженцев в Дрездене им высказали недовольство тем, что власти в Котбусе направляли людей из Силезии в Дрезден, где все разрушено. Кроме того, беженцы из Силезии входят в компетенцию Котбуса. Очень жаль, но они должны возвратиться в Котбус. Им дали денег и продовольственные талоны на четыре дня. Но на обратный путь из Дрездена в Котбус им потребовалось теперь девять дней – они уже очень ослабели. И чтобы не умереть с голоду, им снова пришлось воровать картошку.

Когда они добрались до Котбуса, силы оставили их совсем. Их снова хотели послать в Дрезден. Но какой-то врач выдал им справку, что они нетранспортабельны. Так они остались в Котбусе, получив временное разрешение на жительство, благодаря чему им выдали продовольственные талоны и немного денег. В больницах не было мест. Им пришлось поселиться в переполненной общей квартире. В конце концов мать нашла записную книжку, в которой оказался котбусский адрес давнего друга ее младшего сына. Она разыскала этих людей, которые приютили ее. Затем следовал котбусский адрес. В заключение мать писала, что ее последняя надежда в том, чтобы через брата из Рансдорфа разузнать что-нибудь обо мне. Может быть, я уже вернулся в Берлин.

Я должен был немедленно ехать в Котбус. Но на урегулирование формальностей и получение пропуска для поездки на автомашине в Котбус и обратно ушло несколько дней. Этот пропуск СВАГ еще хранится в моих бумагах. Он датирован 15 сентября 1945 года и содержит упомянутую уже важную пометку: «Конфискация автомашины запрещается».

Когда я приехал в Котбус, то оказалось, что сообщавшийся в призыве матери о помощи адрес неверен. Но в результате расспросов и розысков мне наконец повезло. Разыскивавшаяся мною семья действительно проживала на улице, которую мне назвали.

Прежде чем позвонить, я немного подождал у двери, переводя дух от волнения. Мне открыла молодая женщина. Она смотрела на меня вопросительно. Когда я назвался и сказал, кого я надеюсь здесь увидеть, она очень удивилась. «Не может быть! – воскликнула женщина. – Входите же, входите. Ведь это прямо как в сказке! Как же обрадуется ваша мать!»

Из соседней комнаты послышался слабый голос: «Кто там пришел?» «Ей очень плохо, – шепнула мне молодая женщина. – Ваша мать совершенно безнадежна, она ко всему безразлична. Будьте осторожны!» И она открыла мне дверь в комнату больной.

Мать, ужасно похудевшая и выглядевшая совершенно больной, с недоверием подняла на меня глаза: «Герхард! Мальчик мой! Неужели все это правда?» – прошептала она. Потом мать безудержно зарыдала от радости. Глубоко тронутый, я со смущением гладил ее волосы: «Перестань плакать и скорее поправляйся! Ты ведь так нам нужна! Шарлотта и дети уже в Берлине. Все они шлют тебе привет. Они велели мне обязательно привезти тебя к ним. Шарлотта хочет как можно скорее приступить к учебе на медицинском факультете университета. Я по горло занят на работе. А за хозяйством присматривать некому. Нужно, чтобы ты как можно скорее встала на ноги».

«Дорогой мой! Как же я доберусь до Берлина? – спросила она. – Ведь я не могу ходить!» «Но у подъезда стоит автомобиль, – ответил я. – Мне нужно лишь сначала посоветоваться с врачом. Ведь рисковать мы, конечно, не будем. Я хочу узнать у врача, выдержишь ли ты переезд в Берлин. Иначе я лучше приеду за тобой через несколько дней».

В приемной врача ожидало множество больных. Сестра, к которой я обратился, заявила мне, что раньше чем через два или три дня на визит врача рассчитывать не приходится. Если же я хочу поговорить с доктором здесь, то мне придется пару часов подождать. Я ведь должен видеть, сколько людей передо мной ждут своей очереди.

О результатах этих своих усилий я рассказал матери. Не остается ничего иного, сказал я ей, как дождаться визита врача, а я снова приеду через четыре или пять дней. Но больная решительно запротестовала: я ни в коем случае не должен оставлять ее здесь, и если ей суждено умереть, она может умереть в машине сына. Однако она уверена, что выдержит переезд. Во имя всего святого, молила она, не надо оставлять ее здесь.

В конце концов я подумал, что мой отъезд, действительно, может привести к серьезному ухудшению ее здоровья. Сейчас же ее апатия прошла. Она хотела жить, это чувствовалось в каждом ее слове. Жизнь вновь обрела для нее смысл. Ее общее состояние явно не допускало переезда, но разлука совсем подорвала бы ее волю к жизни, а это казалось мне большим риском.

Я сердечно поблагодарил семью, столько сделавшую для оказавшегося в беде старого человека. Потом я взял на руки мать. Когда-то это была рослая и – как принято говорить – видная женщина, а теперь она весила 35, самое большее – 40 килограммов. Я снес ее вниз по лестнице и усадил в машину.

Когда мы подъехали к границе Берлина, было уже темно. Столица магически притягивала к себе беженцев и всех тех, кто потерял семью и дом. Но из-за сильных разрушений в городе не имелось возможности обеспечить всем кров и пристанище. Поэтому на контрольных пунктах тщательно проверяли документы и были установлены строгие ограничения на въезд. В принципе в город могли въехать и жить там лишь те, кто жил в Берлине до окончания войны. Исключения допускались лишь по специальному разрешению.

Я забрал у матери ее документы, в которых последним постоянным местом ее жительства значился Бреслау. Я предупредил ее: в случае проверки документов она должна говорить, что потеряла свои документы где-то на дороге во время долгих странствий вместе с беженцами, а я скажу, что до войны она проживала вместе со мной в Берлине. Дело в том, объяснил я ей, что прежде всего нам обязательно надо проехать в Берлин. Все остальное мы выясним потом.

В Бисдорфе все было готово к приезду матери. Мы оборудовали для нее отдельную комнатку. Утром пришла женщина-врач, поставившая диагноз: полное истощение, возможно, и тиф. Необходима полная дезинфекция. Кризис болезни, вероятно, уже позади, но жизнь еще в опасности. Нужна госпитализация.

Врач – в то время она по договору обслуживала наших сотрудников – сразу же забрала мать в больницу. Там подтвердилось, что у нее тиф. Последствием этого явилась наряду с прочим основательная дезинфекция нашей квартиры и автомашины, в которой я привез мать.

Да, кризис болезни, казалось, уже миновал. Но истощение, вызванное голодом, мытарствами на дорогах и бесконечными переживаниями, да еще тиф грозили бедой. Для поправки требовалось время. Выздоровлению помогла, пожалуй, прежде всего пробудившаяся вновь воля к жизни.

Через пять или шесть недель мать выписали из больницы, и она поселилась у нас в Бисдорфе. Поначалу она была очень слаба, однако тем не менее полна жажды деятельности. Она сразу же взяла во владение кухню и небольшой огород. Скоро она уже разводила кур и кроликов.

Расширившееся таким образом хозяйство требовало немало сил. Но когда кто-нибудь из членов семьи пытался облегчить ей труд и взять на себя хоть часть ее хлопот, мать упрямо отстаивала свои права хозяйки. Труд каждодневно укреплял ее убеждение, что она действительно нужна. Память ее полностью восстановилась.

После 1945 года, когда, истощенная до предела, больная тифом, она была на пороге смерти, мать вновь обрела волю к жизни и прожила еще 16 счастливых лет. В 1961 году, дожив до 77 лет, она уснула навеки. Мать спокойно, по-деловому рассказывала о своих переживаниях во время войны, регулярно читала «Берлинер цайтунг». Она считала своим наше социалистическое государство и сочла бы за личную обиду, если бы мы, скажем, ссылаясь на ее здоровье, не взяли бы ее с собой на выборы. Она всем сердцем ненавидела войну и фашизм.

Все эти 16 лет она была спокойна и уравновешенна. Лишь страх не найти дорогу домой не покидал ее, и она, как правило, не отходила одна от дома более чем на несколько сот метров. И когда она однажды без сопровождения все же отошла от дома несколько дальше, ее охватил страх, что ей вновь придется одной, покинутой всеми блуждать по дорогам.

Приглашение в комендатуру

Однажды я получил письменное приглашение явиться в советскую городскую комендатуру. Я не знал, в чем тут дело. Когда я явился в комендатуру, меня отвели в большую комнату, где находилось несколько военных, которые, как я скоро понял, думали, что напали на след военного преступника.

Один из советских товарищей, судя по всему – следователь, держал в руке письмо, полученное им, как он мне сказал, от какого-то гражданина. Последовали вопросы: кто я такой, чем занимаюсь. Затем следователь приступил к главному.

«Верно ли, гражданин Кегель, что вы работали в фашистском министерстве иностранных дел? Ответьте коротко – да или нет».

На этот вопрос я сказал «да».

«Верно ли, гражданин Кегель, что вы являлись членом НСДАП? Ответьте – да или нет».

«Да, – ответил я. – Но в этой связи я хотел бы предъявить один документ».

«Это меня сейчас не интересует, – заявил следователь. – Расскажите, где вы были в последние дни войны».

«В Москве», – сообщил я.

«Где в Москве?» – спросил удивленно следователь.

«В тюрьме, – заметил я. – 9 мая меня освободили».

«А почему вас освободили?» – последовал новый вопрос.

«Потому что все мои показания подтвердились и потому что московские следственные органы убедились в том, что я, немецкий антифашист, 12 лет сотрудничал с Красной Армией и рисковал жизнью ради Советского Союза».

«Каким образом вы вернулись из Москвы в Берлин?» – продолжал задавать вопросы следователь.

«На советском военном транспортном самолете, – ответил я. – Может быть, вы все-таки ознакомитесь с упомянутым мной документом?»

Я протянул ему – с просьбой вернуть – документ Центральной советской комендатуры. Он прочел его, передал второму, затем третьему товарищу, потом вернул его мне.

«Мы все проверим, а сейчас вы можете идти», – сказал он и отпустил меня.

Я так и не узнал, что означал тот допрос и кто оклеветал меня перед городской комендатурой.

Пресс-конференция с военными преступниками

В то время мне приходилось почти ежедневно писать статьи или комментарии для газеты. Одна передовая статья – это, собственно, должен был быть репортаж – неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

Это происходило, кажется, в начале 1946 года. Как отвечающий за «Берлинер цайтунг», я получил от СВАГ приглашение принять участие в осмотре представителями международной прессы бывшего концентрационного лагеря Заксенхаузен, находившегося вблизи Ораниенбурга. В осмотре участвовали представители многих американских, английских, французских и советских газет. Насколько помню, представители немецких газет были приглашены на столь крупное мероприятие для представителей международной печати впервые.

Перед отправкой на автобусе в Заксенхаузен нам еще в Берлине рассказали об этом фашистском концлагере, где после освобождения Красной Армией оставшихся в живых антифашистов теперь под следствием находилась группа фашистских военных преступников, ожидавших судебного процесса. Журналисты задавали вопросы, на которые получали ответы. На вопрос одного из западных корреспондентов, разрешается ли побеседовать с находящимися сейчас в Заксенхаузене заключенными, которых «считали фашистами», было сказано, что имеется в виду встретиться с ними и можно будет задать им вопросы.

Мне особенно запомнился один эсэсовский офицер. До войны он работал парикмахером, был женат, имел троих детей. Его обвиняли в том, что он своими руками, выстрелами в затылок или другим путем убил более тысячи мужчин, женщин и детей. Один американский журналист, задававший до этого наводящие вопросы с целью сбить с толку представителей советских следственных органов, принялся его расспрашивать: как с ним обращаются в тюрьме, признает ли он себя виновным. На первый вопрос эсэсовский убийца ответил, что на условия заключения не может пожаловаться. На вопрос, считает ли он себя виновным, он заметил, что выдвинутое против него обвинение не соответствует фактам. Эсэсовец категорически заявил, что утверждение, будто он собственноручно убил более тысячи человек, неверно. Их насчитывается, самое большее, девятьсот шестьдесят пять. Он ведь просил, чтобы это было запротоколировано. Воцарилось долгое молчание. Я был потрясен.

Эта «пресс-конференция» с эсэсовскими убийцами имела для меня небольшое продолжение. Во время предварительной беседы в Берлине я сидел на диване, куда вскоре подсели также американец, назвавшийся корреспондентом какого-то информационного агентства, и английский журналист. Как и я, они записывали в блокноты все, что говорилось. Фотокорреспонденты усердно фотографировали присутствовавших, сделав также несколько фотографий и сидевших на диване журналистов.

Через несколько дней офицер СВАГ, поддерживавший постоянную связь с редакцией «Берлинер цайтунг», положил мне на стол такую фотографию, спросив, знаю ли я господ, сидевших рядом со мной на диване. Когда я ответил, что не знаю их, он был доволен и подарил мне фотографию, так сказать, на память. Один из двух сидевших рядом со мной на диване совершенно незнакомых мне тогда людей, сказал советский офицер, – это важная птица из американской разведки, некто мистер Хелмс, о котором мы еще, несомненно, услышим. Он уже в течение некоторого времени находится в Берлине, выдавая себя за американского корреспондента.

И действительно, этот сидевший со мной тогда на диване мистер Хелмс стал позднее шефом ЦРУ, снискавшим себе скандальную, дурную славу. В течение более двух десятилетий он задавал тон в преступной деятельности этого учреждения, начиная от «грязной войны» во Вьетнаме и провокации на Плая-Хирон до скандала в Уотергейте, которым, насколько помню, закончилась его карьера шефа ЦРУ. Затем он появился в качестве посла США в Тегеране, где также оставил грязные следы ЦРУ. Что он делал в 1946 году в Берлине, можно только предполагать. По-видимому, его миссия находилась в какой-то связи с «холодной войной», развязанной Соединенными Штатами и другими империалистическими государствами против Советского Союза и молодых стран народной демократии.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю