355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Герхард Кегель » В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста » Текст книги (страница 3)
В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 00:36

Текст книги "В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста"


Автор книги: Герхард Кегель



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 44 страниц)

МОЙ ПУТЬ В ПОЛИТИКУ. РЕШЕНИЕ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

По окончании школы для меня началась, так сказать, серьезная жизнь. Я, собственно, намеревался поступить на учебу в университет Бреслау или в Высшую техническую школу. Тогда я еще окончательно не решил, пойти ли мне на естественное и научно-техническое отделение или изучать право и общественно-политические науки. Но пока что подобные размышления являлись чистейшей фантазией, ибо, как я ни прикидывал, для меня пока не было пути для получения высшего образования.

Мой старший брат, которому родители, идя на большие лишения, дали возможность поступить в вуз, был еще далек от завершения учебы. Несколько марок, которые он зарабатывал репетиторством и немногими уроками по физкультуре, являлись лишь каплей в море. Родители при всем желании не могли больше позволить себе подобную роскошь, даже после окончания учебы брата, чего к тому же надо было ждать еще два года.

Содействие Дрезденского банка моему политическому образованию

В этой ситуации мне чрезвычайно повезло – осенью 1926 года я неожиданно получил предложение поступить учеником в филиал Дрезденского банка в Бреслау и изучать там торговое дело. Сначала мое жалованье составляло 45 марок в неделю, но через полгода его должны были повысить до 65 марок. Вместе со мной на работу в банк учениками приняли около десятка выпускников других школ Бреслау. Заведующий отделом кадров пытался убедить нас в том, что для каждого служащего, получившего подготовку в Дрезденском банке, открыты все пути к успеху в жизни.

Для меня этот «путь к успеху» начался в экспедиции, где я в течение нескольких недель занимался упаковкой, запечатыванием и франкированием отправлений ценных бумаг, а иногда и денег. Затем меня направили на какое-то время в почтово-телеграфную кассу, оттуда – через несколько промежуточных этапов в отделе учета основных фондов – в контокоррентную бухгалтерию и наконец даже в главную кассу и центральную бухгалтерию. Там готовились определенные суточные балансы для центрального банка в Берлине. В них содержались важные индексы итогов деловых операций разбросанных по всей Силезии филиалов банка и его дополнительных касс. Эти суточные балансы ночью передавались в Берлин и ежедневно в 8 утра уже были на столе генерального директора; на их основе принимались решения.

Во время работы в отделе основных фондов мне иногда приходилось сопровождать биржевого представителя Дрезденского банка на городскую биржу Бреслау. Поначалу все, что там происходило, казалось мне хаотическим и непонятным. Потребовались какое-то время и разъяснения специалистов, чтобы я стал разбираться в сути биржевых процессов. И наконец мне удалось в течение примерно двух месяцев поработать в одной из городских депозитных касс банка. Эти небольшие отделения обслуживали большую часть всей клиентуры банка.

Должен сказать, что такое, хотя и весьма неполное пока, знакомство с механизмом, приводящим в движение капиталистическое общество, становилось для меня все более интересным. Но получить об этом полное представление и проникнуть в действительно интересные сферы для ученика, как и для обычного банковского служащего, было практически невозможно. Среди принятых вместе со мной выпускников школ я являлся единственным, кому посчастливилось в течение примерно полутора лет познакомиться с десятью – двенадцатью отделами и областями деятельности банка. Большинство оставалось в течение трех – пяти месяцев в каком-нибудь одном отделе, так и не получив за время учебы более широкого представления о деятельности банка. Мне удалось поработать, хотя и недолго, в столь большом числе отделов лишь потому, что я, ознакомившись в течение четырех-пяти недель с одним отделом банка, обращался к директору по кадрам и просил его о переводе в другой отдел.

Скоро я стал действовать ему на нервы своими частыми просьбами. Когда он мне прямо сказал об этом, я спросил его, имеется ли какой-нибудь план обучения выпускников школ банковскому делу. У меня такое впечатление, заметил я, что Дрезденский банк совсем не желает готовить образованных, всесторонне развитых и хорошо информированных банковских служащих. Более того, мне кажется, что речь идет о том, чтобы получить дешевую рабочую силу, дав ей лишь поверхностные знания, чтобы потом заменить состарившихся работников.

Как я узнал к тому времени, одновременно со все более увеличивавшимся приемом в банк учениками выпускников школ многие старые служащие банка, имевшие право на получение нормального жалованья согласно тарифу и надбавок за стаж, получали «синие конверты», то есть их выставляли на улицу. Выпускник школы – а в Дрезденский банк принимались лишь выпускники с хорошими аттестатами – через несколько недель стажировки вполне мог уже выполнять рутинную работу служащих банка, получавших полное жалованье, – эта работа нередко носила односторонний характер и не всегда требовала большой образованности. Использование учеников было весьма прибыльным делом: представьте, что они заменяли, скажем, 100 штатных служащих банка, получавших 300–350 марок в месяц и стоивших ему в целом 360–600 тысяч марок в год.

Лишь в сфере деятельности филиала Дрезденского банка в Бреслау в ходе рационализации и широко задуманного «процесса омоложения» тогда подлежали увольнению 200–300 старых банковских служащих. В то же самое время, как стало мне известно, на работу было принято около 100 учеников, по возможности с аттестатами зрелости. Ученикам платили в месяц 45–65 марок. Эти рационализация и омоложение состава служащих принесли банку миллионные барыши. Даже закончив учебу, младшее поколение «омоложенного» таким путем состава служащих получало лишь начальный оклад. Кроме того, оно уже настолько вошло в курс дела, что старых сотрудников можно было отправлять на улицу и принимать на работу новые поколения учеников.

И вот коротко и ясно изложив директору по кадрам эти расчеты, я сказал ему, что если в течение нескольких лет ученичества должен за 45–65 марок выполнять работу банковского служащего с окладом в 300–500 марок, то хотел бы по крайней мере получить солидное, всестороннее образование банковского специалиста по торговле.

Директор по кадрам, казалось, был несколько ошарашен. Он тут же спросил меня, не являюсь ли я социал-демократом или, может быть, даже коммунистом и в каком профсоюзе состою. Я честно признался ему, что никогда еще не был членом какой-либо партии или профсоюза и что мне даже неизвестно, есть ли вообще профсоюз для банковских служащих. Но, заметил я, теперь я поинтересуюсь этим.

Вопрос о том, не являюсь ли я социал-демократом, напомнил мне один небольшой инцидент, случившийся за несколько лет до того. Во время школьных каникул, проводимых в деревне у бабушки, я поспорил с одним из братьев матери. Он был учителем и чрезвычайно гордился тем, что участвовал в первой мировой войне в качестве офицера резерва. Когда мне надоели его рассуждения о благостях монархии, рассказы о совершенных им будто бы подвигах на одном из этапов войны и брань по поводу Ноябрьской революции, я возразил ему, выразив сочувствие его ученикам, которым он засорял головы своей националистической и реакционной болтовней. Услышав мои слова, бабушка пришла в ужас, выразив свое возмущение моими бунтарскими речами следующим образом: «Ай-яй-яй, мальчик мой, ведь ты рассуждаешь, как социал-демократ!» Для нее, прожившей большую часть жизни в кайзеровской Германии, слово «социал-демократ» было равнозначно чему-то вроде убийцы кайзера и т.п. При всем том она была очень доброй и толковой в практических вопросах женщиной. Она родила десять или одиннадцать детей и девять из них вырастила, причем многие связанные с этим проблемы ей пришлось решать одной – дед умер в возрасте около 60 лет.

Тогда я уже не раз намеревался поближе познакомиться с социал-демократией и ее целями. Но это благое намерение постоянно забывалось. Когда же директор по кадрам филиала Дрезденского банка в Бреслау заговорил об известном сходстве взглядов социал-демократов и услышанного от меня, я сказал себе, что действительно пришло время познакомиться с социал-демократами поближе.

Меня, правда, еще раз перевели в другой отдел – то был, насколько помню, отдел информации, но с замечанием, что я не могу рассчитывать на скорый перевод в следующий отдел. Через несколько дней после описанного разговора об экономическом значении для Дрезденского банка «омоложения» его личного состава ко мне подошел – совершенно случайно, как он сказал, – первый «представитель профсоюзов», заметивший меня наконец среди служащих банка. Он объявил, что представляет Немецкий национальный союз торговых служащих, и утверждал, что в него входит большинство служащих банка, поскольку-де этот профсоюз лучше всего защищает их интересы. А дирекция, продолжал он, благосклонно относится к тому, что сотрудники банка являются его членами. Он вручил мне несколько брошюр и рекламных материалов, которые я обещал внимательно прочесть. Я заверил его, что хорошенько подумаю над сказанным им и затем вновь вернусь к этому вопросу.

Студент и журналист

Тем временем у меня возникли новые планы относительно моей будущей профессии. Я решил уйти из филиала Дрезденского банка, где проработал учеником уже почти два года, и начать изучение права и общественных наук в университете Бреслау. Лишь позднее я понял, что многим обязан Дрезденскому банку, и не только тем, что приобрел здесь важные основы знаний относительно банков и внутренних движущих сил капиталистического общества. Тут я впервые соприкоснулся с капиталистической эксплуатацией и классовой борьбой. Это дало мне пищу для размышлений, которые в конце концов привели меня к правильному политическому решению. Сам того не ведая, я был уже совсем недалек от социалистического рабочего движения и от коммунистической партии. Но мне еще не довелось повстречать ни одного убежденного социалиста, побеседовать с коммунистом.

Мое решение приступить в начале зимнего семестра 1928 года к изучению права и общественных наук в университете Бреслау имело, что касается финансовых предпосылок, весьма шаткую основу. Из моего ученического жалованья в размере 45–65 марок мне удалось накопить несколько сотен марок – я жил все еще у родителей, которые не требовали от меня много денег. Кроме того, я использовал отпуск, чтобы подработать на ярмарке сельскохозяйственных машин в Бреслау. И за то, что в отсутствие хозяина, который отлучился на деловую встречу, мне удалось продать довольно крупную сеялку и положить на стол готовую к подписи купчую, я получил от перепуганного поначалу, а затем очень довольного представителя фирмы весьма приятную часть полагавшихся ему комиссионных – в дополнение к 10 маркам, которые я ежедневно получал за свои услуги на ярмарке.

Мне удалось собрать столько денег, что я смог внести не только вступительный взнос, но и плату за учебу в течение первого семестра. У меня даже осталось немного денег на приобретение самых необходимых книг. Я надеялся, что к началу второго семестра у меня будет более или менее регулярный подсобный заработок. В течение некоторого времени я дополнительно занимался с неуспевавшими по тем или иным причинам школьниками. Но это приносило мне очень мало денег, отнимало много времени и крайне не нравилось.

Значительно приятнее оказалась предоставившаяся возможность проводить в университете спортивные занятия в качестве помощника преподавателя физкультуры. В середине двадцатых годов занятия спортом были введены в учебные программы как обязательные для всех студентов.

За проведение полуторачасового вечернего урока физкультуры я получал 5 марок, которые зарабатывал в буквальном смысле слова в поте лица своего. Работа помощника преподавателя физкультуры давала мне каждую неделю лишь около десяти марок, так что все это еще не было настоящим подсобным заработком, который я так стремился найти.

Как-то я случайно познакомился с молодым спортивным репортером газеты «Бреслауер нойесте нахрихтен». Он устроил мне встречу со спортивным редактором газеты, рекомендовавшим меня в свою очередь главному редактору, который, как было ему известно, подыскивал для газеты молодых «свободных сотрудников». Для меня это означало возможность работы в качестве «свободного» репортера, свободного прежде всего от твердого заработка.

Своим журналистским образованием я обязан исключительно практике, которая была нелегкой. Концерн Хука оплачивал молодых журналистов более чем скудно. Систематически не выплачивались даже минимальные ставки, зафиксированные в договорном порядке. Почти со всеми молодыми сотрудниками заключались трудовые соглашения на половину редакционной ставки. За это им приходилось выполнять работу, которая вдвое превышала объем того, что спрашивалось с обычного редактора.

В то время я посещал в университете главным образом утренние лекции, начинавшиеся с 8 часов. Из послеобеденных я выбирал наиболее важные. Около полудня я ежедневно шел в редакцию. Там я получал какое-нибудь задание, например побывать вечером на предвыборном митинге КПГ в «Столетнем зале» Бреслау, где должны были выступать Эрнст Тельман или Вильгельм Пик, а на следующий вечер или через день – на предвыборном митинге фашистов с Гитлером или Герингом в качестве ораторов. О митинге КПГ я должен был написать 20 строк, а о сборище фашистов – 70. Установленный объем репортажей можно было превышать, лишь когда происходили «особые происшествия», вроде драк во время митинга, разгона собраний полицией и т.п.

Собрания чаще всего начинались в 20 часов и заканчивались в 22–23 часа. После этого надлежало в редакции, где имелось помещение с несколькими пишущими машинками, написать репортаж, который сразу же правился и направлялся в наборную, с тем чтобы гранка уже в 7 утра находилась на столе главного редактора или соответствующего редактора. Поскольку газета выходила в середине дня, верстка должна была быть готова к 10 часам утра, а в 11 часов газета шла в печать. В 12 часов 30 минут газета уже продавалась на улицах.

Я писал, конечно, не только о политических собраниях. Меня привлекали к подготовке самых различных репортажей, например о юбилейном празднике корпорации пекарей или слесарей. Я писал о спортивных состязаниях, в которых иногда участвовал и сам. Подготавливая подробные сообщения о съездах крупных землевладельцев Силезии, я учился писать не только об аграрной политике, но и, когда затрагивались более узкие вопросы, о сельскохозяйственных машинах, о «немецком эффективном способе унавожения», о «породистой немецкой свинье». Я готовил также заметки о сенсационных уголовных делах и т.д. Однажды я даже получил премию, что у нас обычно не делалось, так как ухитрился оказаться на месте одного крупного преступления еще до прибытия уголовной полиции. Я усвоил много приемов, которыми пользовались спортивные репортеры, получавшие тогда фактически лишь построчный гонорар. Например, я научился писать о пяти или более проходивших одновременно спортивных мероприятиях, побывав не более чем на одном или двух из них. Благодаря этому, работать в спортивном секторе было выгоднее, чем наскребать строчки для других редакций.

Профессиональные знания и опыт во многих областях редакционной работы, включая верстку, я приобретал, замещая во время университетских каникул отпускников. Так, то ценой напряженного труда, то более легко, зарабатывал я крайне необходимые мне для продолжения и завершения учебы деньги. Редакция также брала у меня и неплохо оплачивала многие фотоснимки, которые я делал попутно во время своей становившейся все более разносторонней репортерской деятельности. Прежде всего это были фотографии в связи с крупными юбилеями старых городов Силезии, когда репортаж об истории города и празднествах дополнялся большой фотоподборкой.

Литературный отдел газеты возглавлял тогда видный историк и критик литературы марксист Пауль Рилла, к сожалению, очень рано умерший. Он иногда привлекал меня к обсуждению кинофильмов. Это было связано для меня с тем преимуществом, что я мог частенько приглашать в кино свою тогдашнюю подругу, ставшую позднее моей женой, – для кинокритиков всегда полагались два бесплатных билета в кинотеатр.

В 1945 году я с особой радостью – кажется, в этом мне помог известный театральный критик и очеркист Герберт Еринг – разыскал Пауля Рилла, который жил в деревне недалеко от Берлина, и привлек его к сотрудничеству в газете «Берлинер цайтунг». Здесь, в отделе культуры газеты, облик которого он определял много лет, Пауль Рилла обрел поле деятельности для активного и боевого участия в строительстве нашей социалистической культуры. Когда Пауль Рилла подал затем заявление о вступлении в Социалистическую единую партию Германии, я с чистой совестью и с полным убеждением, что это – заслуживающий личного и политического доверия товарищ, дал ему рекомендацию в партию.

Активное накопление политических знаний и опыта

Посещение бесчисленных мероприятий всех тогдашних партий и организаций различных политических направлений было одной из важных причин, побудивших меня определить и свои политические взгляды. Благодаря этому я прошел, так сказать, активное политическое обучение. Я шаг за шагом приближался к позициям рабочего класса, к марксизму-ленинизму. Социал-демократическую партию я отверг из-за ее капитулянтской политики по крупным общественно-политическим вопросам, из-за ее соглашательской политики по всем решающим проблемам. Я быстро понял, что фашистская партия является величайшей опасностью для нашего народа и против нее необходимо бороться любыми средствами. Единственной партией в Германии, которая действительно защищала жизненные интересы народа и указывала путь предотвращения становившейся все более реальной угрозы кровавой фашистской диктатуры и военной катастрофы, являлась Коммунистическая партия Германии.

Приток членов в нацистскую партию был обусловлен как крупной финансовой поддержкой, оказывавшейся ей со стороны монополистического капитала, так и в значительной мере ее абсолютно беспринципной социальной демагогией. К ее характеристике следует добавить расизм, шовинизм и примитивный антикоммунизм. Однажды, например, я присутствовал на предвыборном собрании Демократической партии. Главным оратором на нем был один из видных министров имперского правительства. Выступавший в прениях фашист под одобрительные возгласы сотен своих единомышленников воскликнул, обращаясь к присутствовавшим: «И вот в 1918 году в Германию прибыл еврей Карл Маркс и учинил революцию». Послышались слабые возгласы протеста и легкий смех некоторых уважаемых господ. А затем в зале произошла стычка, и с помощью такой «избирательной бомбы» фашисты сорвали это собрание демократов.

Как-то на предвыборном собрании фашистов я купил брошюрку руководящего деятеля нацистской партии. Потом он стал министром культуры одного из земельных правительств Германии. Брошюрка называлась «Женщина-мать или член партии». Уже на первых страницах читатель узнавал, что – я точно цитирую по памяти – «в Советском Союзе рабочие-коммунисты обязаны собираться в цехах крупных предприятий на свои коммунистические празднества, где должны молиться, как богам, машинам».

Мне приходилось участвовать в качестве репортера на собраниях домовладельцев-фашистов, где квартиросъемщиков, которые вследствие безработицы и бедственного социального положения не могли вовремя уплатить квартплату, называли «лодырями». Когда Гитлер придет к власти, грозили фашистские хозяева под одобрительные возгласы участников собрания и крики «Хайль Гитлер», он позаботится о том, чтобы домовладельцы, когда сочтут это нужным, могли выдворять на улицу жильцов, которые неаккуратно платят за квартиру.

Представителям каждой прослойки населения обещалось все, что они только могли себе пожелать. Ложь фашистов была беззастенчивой и грубой. А разоблачить ее и вскрыть бесстыдную демагогию фашистов было зачастую просто невозможно, ибо крупная буржуазия предоставила в распоряжение нацистской пропаганды не только деньги, но и более 90 процентов своих газет и журналов.

Экзаменационные проблемы

Для изучения права и общественных наук в университете в качестве минимального срока было установлено тогда шесть семестров. Это означало, что студент получал возможность сдавать государственный экзамен по праву и стать референдарием, лишь проучившись все шесть семестров, то есть три года. Экзаменующийся должен был предъявить документы, подтверждавшие, что он оплатил обязательные лекции, семинарские занятия и более или менее регулярно посещал их. Когда я занимался пятый семестр, мне пришлось серьезно подумать о том, что мне еще следовало бы сделать, чтобы после шестого семестра меня допустили к государственному экзамену. Как правило, требовалось еще 6–8 месяцев, чтобы сдать все письменные и устные зачеты, после чего назначался день государственного экзамена.

В результате критической самопроверки выяснилось, что в моих знаниях еще имеются существенные пробелы, которые следовало обязательно восполнить. Правда, получить необходимые справки было не так уж трудно, даже если в результате отнимавшей немало времени работы на стороне я посещал занятия довольно нерегулярно. Конечно, некоторые лекции и семинары я считал для себя исключительно важными и старался не пропускать их. Но мне было совершенно ясно, что для заключительного общего экзамена моих знаний еще явно недостаточно.

В создавшихся условиях пришлось прибегнуть к широко использовавшемуся тогда изучавшими право студентами средству, которое я, собственно, всегда презирал. Мне не оставалось ничего иного, как обратиться к репетитору. Такими репетиторами являлись не имевшие прямого отношения к вузам бывшие или еще работавшие адвокаты, которые, специализировавшись на подготовке студентов к государственным экзаменам, быстро натаскивали их. Они делали это на частной основе и, разумеется, за плату.

Во время посещения занятий у репетитора мне волей-неволей пришлось значительно сократить свою репортерскую работу в газете «Бреслауер нойесте нахрихтен». На занятиях я познакомился с некоторыми студентами, которые являлись членами студенческого кружка социалистов, кое-кто из них поддерживал контакт с социалистическими партиями. Во время перерывов в занятиях мы увлеченно спорили, и было совершенно естественно, когда одна из студенток – я повстречал ее снова в Берлине в 1946 году – пригласила меня побывать на собрании студентов-социалистов.

Я пошел туда и вскоре вступил в эту организацию, хотя, собственно, уже первое присутствие на ее собрании меня разочаровало. Оно показалось мне недостаточно боевым, слишком беззубым, о чем я и сказал пригласившей меня студентке. После этого она связала меня с группой, в которую входили шесть или семь студентов, поддерживавших контакты с коммунистической партией и занимавшихся распространением среди других студентов идей марксизма-ленинизма.

Впервые с этой материей я соприкоснулся, выслушав чрезвычайно научный и очень сухой доклад о диалектическом материализме. Должен признаться, что доклад подействовал на меня усыпляюще и я ничего не понял. Знакомясь в дальнейшем с экономическими проблемами, я уже кое-что понимал и участвовал в дискуссиях. Прослушав серию лекций о «Капитале» Карла Маркса, который мне до того даже не приходилось держать в руках, я осознал всю глубину научного мировоззрения социализма. Я также понял необходимость овладения учением марксизма-ленинизма, что являлось далеко не простым делом. Я много читал, слушал массу докладов, но возможность систематического изучения марксистско-ленинской теории получил лишь после 1945 года.

Социалистический кружок студентов Бреслау являлся, собственно, организацией Социал-демократической партии. Когда я стал его членом, этот кружок возглавляли главным образом студенты, которые являлись членами Социалистической рабочей партии или были близки к ней. Организацию СРП, пользовавшуюся в Бреслау некоторым влиянием, основали несколько бывших членов СДПГ, которые, хотя и не поддерживали ее реформистскую политику, еще не были готовы вступить в КПГ.

Моему постепенному политическому созреванию и сближению с КПГ, между прочим, в значительной степени содействовал тогдашний обер-президент провинции Нижняя Силезия социал-демократ Людеман. Однажды он выступил на собрании группы студентов-социалистов с солидным докладом о «социалистических достижениях» Веймарской республики. При этом он договорился до полного абсурда – то есть всерьез стал утверждать, что незадолго до того построенное величественное здание полицей-президиума Бреслау является «оплотом социализма». А я за несколько дней до упомянутого собрания вместе с другими студентами участвовал в демонстрации против заметно усиливавшейся нацистской чумы. Демонстрация была разогнана силами возглавлявшейся социал-демократами прусской полиции, которая пустила в ход резиновые дубинки. Полицейские набросились на нас прямо из «оплота социализма». Мне также досталось несколько сильных ударов дубинкой. И когда господин Людеман завел речь об «оплоте», чаша терпения переполнилась.

Мне становилось все более ясно, что мое представление о социализме весьма существенно отличалось от того, как он виделся господину Людеману и его друзьям. Прошло всего лишь несколько лет, и в этом «оплоте социализма» Людемана стали вовсю хозяйничать фашистская партия, гестапо, штурмовики и эсэсовцы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю