Текст книги "Открытый заговор"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Человек – это несовершенное животное, никогда не заслуживавшее доверия в своем невежестве. Ни морально, ни интеллектуально он не застрахован от ошибок. Большинство из нас, у кого пора юности осталась позади, знают, как мало мы можем доверять себе, и радуются тому, что наши действия проверяются и подстраховываются с помощью такого полезного надзора. Именно по этой причине движение за построение лучшего мира должно отказаться от преимуществ секретных методов и тактических хитростей. Оно должно оставить это своим противникам. Мы должны прямо заявить о своей цели с самого начала и не рисковать недопониманием нашей процедуры.

Открытый Заговор против традиционных, ныне параличных и опасных, институтов мира должен быть именно открытым, в противном случае он не сможет претендовать на роль праведника. Если он уйдет в подполье, то будет потерян. Каждый шаг к мировому единству должен делаться при свете дня, с сочувственным пониманием как можно большего числа людей, иначе обнаружится, что завоеванное единство едва ли стоило победы. Пришлось бы с нуля начинать решение основной задачи в рамках достигнутого таким способом мнимого единства.

Эта искренняя попытка овладеть всем миром, этот наш Открытый Заговор должен быть предпринят во имя науки и творческой деятельности и ради нее. Его цели состоят в том, чтобы высвободить науку и творческую деятельность, и каждый этап борьбы следует подвергать наблюдению и критике, чтобы эти цели не стали жертвой остроты конфликта.

Обеспечение гарантий для творческого прогресса и творческой деятельности подразумевает грамотное регулирование экономической жизни в интересах общества. Еда, кров и отдых должны быть у всех. Основополагающие потребности животной жизни должны быть обеспечены прежде, чем человеческая жизнь получит простор для импровизации. Человек жив не хлебом единым – он ест, чтобы учиться и заниматься творчеством, но если он не ест, он не может позволить себе. Его жизнь – это в первую очередь экономика, как и дом – это в первую очередь фундамент, и экономическая справедливость и эффективность должны лежать в основе всех других видов деятельности. Но судить о человеческом обществе и организовывать политическую и социальную деятельность исключительно по экономическим соображениям – значит забывать цели жизни, как забывать смысл военной кампании из-за излишней озабоченности подвозом продовольствия.

Это правда, что человек, как и животный мир в целом, из которого он вырос, является продуктом борьбы за выживание, но, в отличие от животных, человек может прибегнуть к методам ухода от этой конкурентной борьбы за добычу средств к существованию, которая была участью всех других животных видов. Он может сдерживать рост своего потомства, и он, кажется, все еще способен увеличивать количество произведенного продукта на душу населения почти в неограниченных масштабах. Поэтому он может полностью избежать борьбы за существование и остаться при этом с избытком не потраченной энергии, чего никогда не было у других видов животных. Умный контроль над ростом населения – это возможность, которая ставит человека вне конкурентных процессов, до сих пор управлявших изменением видов, и человек не может быть освобожден от этих процессов никаким другим путем.

Существует явная надежда на то, что с течением времени директивное размножение войдет в сферу компетенции человека, но это выходит за рамки нынешнего диапазона его практических достижений, и нам не нужно это здесь обсуждать. Нам достаточно того, что организованное мировое сообщество, осуществляющее и обеспечивающее собственный прогресс, желает и требует планируемого коллективного контроля над численностью населения в качестве основного условия.

В женской природе нет сильного инстинктивного стремления к многочисленному потомству как таковому. Репродуктивные импульсы действуют косвенно. Природа обеспечивает зов к деторождению через страсти и инстинкты, которые, при наличии достаточных знаний, интеллекта и свободы со стороны женщин, могут быть вполне удовлетворены и погашены, если это необходимо, без рождения многочисленных детей. В мире ясного доступного знания и честной и откровенной практики в этих вопросах даже самые незначительные изменения в социальных и экономических механизмах обеспечат достаточную мотивацию или демотивацию, которая будет влиять на общую рождаемость или на специфическую рождаемость, регуляцию которой общество может счесть желательным. До тех пор, пока большинство человеческих существ зачинается случайно, в похоти и неведении, человек продолжает оставаться, как и любое другое животное, под игом борьбы за существование. Социальные и политические процессы полностью меняют свой характер, когда мы осознаем возможность и осуществимость этой фундаментальной революции в биологии человека.

В таком избавленном от лишней нагрузки мире производство предметов первой необходимости представляет собой серию задач, в целом менее проблематичных, чем нынешние вопросы, вызванные потворством своим прихотям и дракой за имущество со стороны преуспевающих, за рабочие места и скудные заработки со стороны масс. При неограниченном росте населения, в конечном пункте экономического процесса не просматривалось никакой практической альтернативы массовому равенству на уровне прожиточного минимума, кроме как через механизм неравенства, который позволял меньшинству поддерживать более высокий уровень жизни путем изъятия всех излишков производства, которые можно было изъять у пролетариата, опустив его потребление до уровня простого выживания.

И в прошлом, и в настоящее время так называемая капиталистическая система, то есть бессистемная эксплуатация производства частными владельцами под защитой закона, в целом, несмотря на большие издержки и конфликты, приносила пользу путем препятствования этому тяготению к всеобщему низкосортному потреблению, которое было бы неизбежным результатом социализма, игнорирующего биологические процессы. Однако при эффективном сдерживании роста населения перед человечеством открываются совершенно новые возможности.

Экономическая наука, как ортодоксальная, так и неортодоксальная, постоянно грешит тем, что считает все проблемы возникшими как бы из воздуха: нынешнюю практику и убеждения, вопросы заработной платы, цен, ценностей и владения собственностью, тогда как глубинные проблемы человеческого общества в действительности вовсе не могут быть обнаружены на этих уровнях. Основными проблемами человеческого сообщества являются биологические и психологические, а основами экономики являются проблемы прикладной физики и химии. Первый предмет, который подлежит исследованию, – что мы хотим делать с природными ресурсами, а затем – как заставить людей делать то, что должно быть сделано с максимальным удовольствием и эффективностью. Тогда нам необходим стандарт, по которому можно измерить эффективность современных методов.

Но академические экономисты, и тем более Маркс и его последователи, отказываются иметь дело с этими фундаментальными основами и, с глупой позой житейской мудрости, настаивают на том, чтобы начать свой анализ с некритического допущения общего антагонизма работодателей и рабочих, и заводят долгую канитель о прибыли и заработной плате. Собственность и экспроприированный труд являются лишь одним из методов в широком наборе других возможных экономических методов.

Экономисты, однако, серьезно относятся только к одному этому методу; остальное они игнорируют; а марксисты, с их неконтролируемой склонностью использовать прозвища вместо суждений, осуждают всех остальных как «утопистов». У избранных умов наклеивание ярлыка «утопический» равносильно вынесению окончательного приговора и закрытию дела, так же как у коммунистов их любимая фишка, наклеивание ярлыка «буржуазный», служит им заменой мыслительного процесса. Если они могут убедить себя в том, что идея или утверждение «утопичны» или «буржуазны», то для них не имеет никакого значения, верны они или нет. Их выбрасывают в мусор. Точно так же, как в светских кругах дистанцируются от всего, что может быть названо «атеистическим», «подрывным» или «нелояльным».

Если бы полтора столетия назад мир обратился к экономистам за решением проблем с транспортом, то они для начала поскрипели бы немного перьями, подышали бы на бумагу с чернилами, но вскоре бросили бы это занятие и, упрекнув себя за допущенную расточительность, оставили бы все разговоры о железных дорогах, автомобилях, пароходах и самолетах и занялись написанием длинных невралгических диссертаций, диспутов и трактатов о дорогах и методах их соединения, о шлагбаумах и каналах, о влиянии платы за шлюзы на лодочников, о местах приливов, о якорных стоянках, об избыточной грузоподъемности, о перевозчиках, караванах, тачках и пешеходных переходах. Там было бы четкое дифференцирование в чувствах и требованиях между меньшинством, владеющим лошадью, и пешим большинством; ошибки последнего могли бы измучить ум каждого философа, который мог ездить верхом, и были бы сведены к минимуму каждым философом, который не мог; пролегла бы широкая пропасть между школой с узкой пешеходной дорожкой, школой без пешеходной дорожки и школой, которая ожидала бы времени, когда каждая лошадь должна была бы пройти по одной универсальной дорожке под диктатурой пешеходного движения. И все это – с глубочайшей серьезностью и достоинством. Эти вещи – пешеходные дорожки, дороги и каналы с их движением, были бы «реальными», а «утопические» проекты для достижения скорости в тридцать или сорок миль в час или более, с подъемом в гору, против ветра и прилива, не говоря уже о более невероятной идее воздушного транспорта, были бы осмеяны. Жизнь катилась колесом или расходилась кругами по воде; так было и так будет всегда.

Психология экономического сотрудничества только зарождается, и поэтому экономисты и социалисты-доктринеры пользовались широчайшей свободой в своем педантизме и авторитетной помпе. В течение ста лет они спорили и спорили о «ренте», о «прибавочной стоимости» и так далее, наиздавали литературы в десять тысяч раз более громоздкой, тоскливой и глупой, чем худшие излияния средневековых схоластов.

Но как только эта освященная веками озабоченность распределением долей учредителей, менеджеров, рабочих, поставщиков материалов, кредитных посредников и сборщиков налогов в общем продукте перестает рассматриваться как основной вопрос в экономике; как только мы освобождаем наши умы от озабоченности, с самого начала неизбежно превращающей эту науку в перебранку, и начинаем наш разбор предмета с обзора механизмов и других производительных материалов, необходимых для удовлетворения основных потребностей человечества; если мы пойдем дальше и рассмотрим, как можно выработать продукт из всего этого материала на этом оборудовании с наименьшими трудозатратами и распределить этот продукт для максимально возможного удовлетворения потребностей; тогда мы сместим наш подход к экономическим вопросам в сторону стандартов, с помощью которых о всех существующих методах эксплуатации, занятости и финансирования можно судить, а не пререкаться. Мы можем отложить второстепенный вопрос о претензиях того или иного участника на потом и рассматривать каждую разновидность человеческого участия в общих усилиях исключительно с точки зрения того, что делает это участие наименее обременительным и наиболее эффективным.

Зачатки такой действительно научной экономики уже существуют в исследовании индустриальной организации и индустриальной психологии. В частности, по мере развития науки индустриальной психологии все эти дискуссии о собственности, прибыли, заработной плате, финансах и накоплении, которые до сих пор рассматривались как основные вопросы экономики, встают на свое место в свете более важной дискуссии о том, какие соглашения в этих вопросах, какая денежная система и какие формы собственности обеспечат наибольший стимул и наименьшее трение этой всемирной системе сотрудничества, которая должна составить общий экономический базис деятельности объединенного человечества.

Очевидно, что главнейшие направления комплекса экономической деятельности человечества в таком мире должны сосредоточиться в информационно-консультативном бюро, которое будет учитывать все ресурсы планеты, оценивать текущие потребности, распределять производственную деятельность и контролировать распределение. Топографические и геологические исследования современных цивилизованных сообществ, карты их государств, периодические выпуски их сельскохозяйственной и промышленной статистики – это первые грубые и несогласованные начала такой мировой экономической разведки. Пропагандистская работа Дэвида Любина^[20], пионера, которого человечество не должно забыть, и его Международный сельскохозяйственный институт в Риме положили начало первым беспристрастным ежемесячным и ежегодным обзорам мирового производства, мировых потребностей и мирового транспорта. Такая замечательная централизованная организация экономической науки обязательно задала бы общую направленность. Она указывала бы на то, что лучше всего сделать здесь, там и повсюду, решала бы общие проблемы, исследовала, утверждала и инициировала новые методы и организовывала переходный процесс от старого к новому. Это не была бы организация, навязывающая свою волю сопротивляющейся или непокорной расе; это было бы направление, так же как дорожная карта – это направление.

Карта не навязывает никому свою волю, не вламывается ни к кому со своей «политикой». И все же мы следуем нашим картам.

Желание, чтобы карта была полной, точной и актуальной, и решимость уважать ее указания должны будут охватить все сообщество. Питание и поддержание этой воли должно стать задачей не какого-либо конкретного социального или экономического подразделения сообщества, но всех правильно мыслящих людей в этом сообществе. Таким образом, организация и поддержание этой силы воли являются основным начинанием мировой революции, направленной на достижение всеобщего мира, благополучия и деятельности, приносящей радость. И, благодаря этой воле, мир создаст в качестве центрального органа мозг современного сообщества – великую энциклопедическую организацию, которая будет постоянно обновляться и давать примерные оценки и указания для всей материальной деятельности человечества.

Более старая и все еще распространенная концепция управления – запугивание, вторжение, захват и подчинение «субъекта» Богу, королю или сильным мира сего. Насилие над волей, преодоление непокорных младших и нижестоящих было важным процессом в становлении первобытных обществ, и его традиция все еще управляет нашим образованием и законом. Без сомнения, необходимо согласование воли обыкновенного человека со всеми формами общества. Ни один человек не является изначально добродетельным. Но принуждение и сдерживание – это трение социальной машины и, при прочих равных условиях, чем менее навязчивы социальные механизмы, тем более охотно, естественно и легко они принимаются, тем меньше требуется морализаторских усилий и тем счастливее общество. Идеальное государство, при прочих равных условиях – это государство с наименьшим возможным числом столкновений и подавлений воли. Это должно быть главным соображением при организации экономической, биологической и интеллектуальной организации мирового сообщества, к которой мы стремимся.

Мы высказали мнение о том, что контроль над демографической нагрузкой на практике осуществим без какого-либо насильственного конфликта с «человеческой природой», что при надлежащей атмосфере знаний и целеполагания необходимость в подавлении воли к деторождению будет меньше, чем сегодня. Подобным же образом возможно, что общая экономическая жизнь человечества может стать удовлетворительной повсеместно, что может быть достигнуто изобилие, вне всякого сравнения превышающее существующий запас материальных благ, необходимых для благосостояния, свободы и деятельности человека, с не просто небольшим, но бесконечно меньшим подавлением и порабощением, чем сейчас. Человек все еще наполовину является порождением слепой борьбы за существование, и его природа по-прежнему разделяет бесконечную расточительность своей матери-природы. Ему еще предстоит научиться ценить блага, которые он жаждет иметь, с точки зрения человеческой жизни. Он действительно только начинает понимать, что в этом вопросе есть чему поучиться. Нынешние экономические методы – пустая трата потенциала и воли человека.

В настоящее время мы знаем, что XIX век затратил огромное количество интеллектуальных усилий на бесплодное противопоставление индивидуализма и социализма. Они рассматривались как взаимоисключающие альтернативы, вместо того чтобы рассматривать их как разные уровни по шкале измерений. Человеческое общество было и всегда должно оставаться сложной системой балансировок между неограниченной свободой и дисциплиной, субординацией и кооперацией совместного предприятия. Нельзя однозначно сказать, что более индивидуалистическое государство движется к более социалистическому, или наоборот; на каком-то этапе может происходить высвобождение индивидуальной инициативы, а на каком-то этапе – усиление стандартизации или сдерживания.

Личная собственность никогда не может быть социально гарантирована, как того желали экстремальные индивидуалисты, и не может быть «отменена», как предлагали экстремальные социалисты. Собственность – не грабеж, как утверждал Прудон^[21], это защита вещей от беспорядочного и, в основном, расточительного использования. Собственность не обязательно является личной. В некоторых случаях собственность может ограничивать или запрещать использование вещей, которые могли бы быть полезны всему обществу, и это может быть и часто является несправедливым в отношении присвоения инициативы, но лекарством от этого является не упразднение, а ревизия собственности. Говоря конкретно, это вид собственности, необходимый для свободы действий с материальными ценностями – деньги, представляющие собой дематериализованную, обобщенную, абстрактную форму собственности; это билет для индивидуальной свободы передвижения и индивидуального выбора вознаграждения.

Экономическая история человечества – это история действия в мире идеи собственности; она свидетельствует о конфликте неограниченного приобретательства эгоистичных индивидов с обидным положением других индивидов, неудачливых и лишенных наследства, и о менее успешном осуществлении идеи всеобщего благосостояния.

Деньги выросли из системы разрозненных конвенций и подвергались большому количеству разнообразных ограничений, монополизаций и правил. Деньги никогда не были до конца логичным и совершенным механизмом, и они сделали возможным развитие самых обширных и сложных форм кредита, долга и отчуждения собственности, повлекшими за собой характерные формы злоупотребления и коррупции. Это сложная история и клубок взаимоотношений, ангажированности, давления, подслушивания, злоупотреблений по службе, обременения непосильными долгами и доводящими до разорения обязательствами, в которых мы живем сегодня, она не допускает таких простых и общих решений, какие, например, многие представители социализма, кажется, считают возможными.

Но размышления и исследования за последние сто с небольшим лет прояснили, что классификация имущества в соответствии с характером имущественных прав и различием форм собственности должна быть базисом любой системы социальной справедливости в будущем.

Определенные вещи – океан, воздух, редкие дикие животные – должны быть коллективной собственностью всего человечества и не могут быть в полной безопасности, пока их не рассматривают в таком ключе и пока не существует какой-то конкретный орган для осуществления прав данной формы собственности. Каким бы ни был этот коллективный контроль, он должен защищать эту всеобщую собственность: море от обмеления, редких пугливых диких существ – от истребления охотником и неразумным собирателем. Исчезновение многих прекрасных существ – одно из наказаний, которые наш мир несет за свою медлительность в разработке механизма коллективного управления. И есть много предметов первой необходимости и общих потребностей, которые теперь также требуют единого контроля в общих интересах. Сырье, находящееся в земных недрах, должно принадлежать всем, не должно быть монополизировано каким-либо стяжательным индивидом или стяжательным суверенным государством, и не должно быть изъято из эксплуатации для общей выгоды в силу каких-либо случайных притязаний на территориальный приоритет того или иного отсталого или торгующегося лица или племени.

В прошлом большинство из этих универсальных проблем приходилось отдавать на откуп конкурентному предпринимательству индивидов, стремящихся к получению прибыли, потому что еще не было коллективов, организованных в той степени, чтобы они были способны озвучивать и контролировать эти проблемы. Но, конечно, никто в здравом уме не считает, что поставки и распределение предметов широкого потребления на земном шаре безответственными лицами и компаниями, работающими исключительно на получение прибыли, наилучший из возможных методов с точки зрения расы в целом. Земные недра, все пригодные для использования природные продукты в значительной степени подпадали под правила и нормы личной собственности потому, что в прошлом это была единственная признанная и практически осуществимая форма собственности. Развитие крупных частных компаний и правительственных департаментов с экономическими функциями было практикой последних нескольких веков. Речь идет о развитии коммунальной, более или менее обезличенной собственности, и только благодаря этим нововведениям идея организованного коллектива собственников заслужила доверие.

Даже на весьма современных государственных предприятиях наблюдается тенденция помнить о бдительном, ревнивом и примитивном личном собственнике в лице фиктивного собственника Его Величества Короля. Например, в Великобритании Святой Георгий^[22] все еще смутно должен парить над главным почтмейстером своего почтового отделения, одобрять, не одобрять, призывать его к ответу. Но почтовый союз мира, который отправляет заказное письмо из Чили в Норвегию или из Ирландии в Пекин, почти полностью отделен от условностей индивидуального владения. Он работает; он критикуется без благоговейного страха или злого умысла. За исключением краж и вскрытия писем с помощью пара, практикуемого политической полицией разных стран, он работает довольно хорошо. И единственная сила, стоящая за тем, чтобы он работал хорошо, – это здравый смысл сознательного человечества.

Но когда мы предусмотрели замену индивидуальной частной собственности более высокоорганизованными формами коллективной собственности, при условии ее свободной критики и возложения ответственности перед всем человечеством за общий контроль над морем и землей, за получение, подготовку и распределение основных продуктов и за транспорт, мы в действительности назвали все возможные способы обобщения конкретной собственности, которые будут востребованы наиболее социалистически настроенными современниками.

И если мы добавим к этому необходимое поддержание денежной системы центральным мировым органом на основе, которая сделает деньги заслуживающими доверия у зарабатывающего их работника, воплощающими для него ценность полученных им основных предметов потребления, от первого до последнего, на которую он рассчитывал; если мы вообразим кредит, адекватно контролируемый в общих интересах социализированной мировой банковской организацией, мы можем утверждать, что очертили всю сферу, из которой исключены индивидуальная собственность и неограниченное индивидуальное предпринимательство.

Вне этой сферы наука социальная психология, вероятно, убедит нас в том, что наилучший вклад для мира будет сделан людьми, которые смогут свободно использовать свои способности по своему желанию. Если отдельный землевладелец или собственник полезных ископаемых вообще исчезнет из мира, он, вероятно, будет заменен на больших площадях арендаторами с существенной гарантией землепользования, домовладельцами и лицензиатами в форме коллективной собственности. Это станет распространенной практикой, которая будет признана наилучшей, она позволит культиватору полнее извлекать выгоду из его собственной индивидуальной производительности и даст свободу домовладельцу обустраивать свой дом и сад по собственному усмотрению.

В самых общих чертах таков нрав мирового содружества, к которому движется ныне воображение, характер, касающийся его направленности и экономической жизни. Организация коллективных органов, способных управлять этими более крупными формами собственности, которые не могут быть должным образом использованы в общих интересах необъединенными индивидуальными владельцами, является позитивной практической проблемой, стоящей сегодня перед разумной частью человечества. Характер таких коллективных органов по-прежнему представляет собой ряд открытых вопросов даже по таким пунктам, как: будут ли они избираемыми органами или группами, получающими свою власть с одобрения других органов. Их масштаб и методы работы, их отношения друг с другом и с центральным информационным бюро также предстоит определить. Но прежде чем мы закончим это эссе, нам, возможно, удастся уточнить терминологию для начала выработки такого определения.

Социализм XIX века в его различных формах, включая крайне жесткую формулу коммунизма, был серией проектов для установления таких коллективных механизмов управления – по большей части очень схематичных проектов, в которых необходимый фактор тщательного психологического анализа почти полностью отсутствовал. Движения протеста и восстания против жгучей несправедливости возникали преимущественно как результат эгоистической индивидуалистической эксплуатации новых и более продуктивных технических и финансовых методов XVIII и XIX веков, и поэтому они были склонны выходить за пределы разумного уровня обобществления в своих требованиях и до абсурда минимизировать трудности и опасности коллективного контроля. Возмущение и нетерпение были их главенствующими настроениями, и если они мало создавали, то много разоблачали. Теперь мы можем лучше измерить масштабы стоящей перед нами задачи благодаря расчистке территории и урокам, данным этими пионерскими движениями.

IX. Черты будущей утопии пока неуловимы

Этот объединенный мир, к которому Открытый Заговор будет направлять свою деятельность, не может быть представлен читателю как какая-либо статичная и стереотипная сцена счастья. В самом деле, читатель может усомниться в том, что такая вещь, как счастье, возможна вне непрерывно меняющихся условий, включающих в себя постоянно расширяющиеся и головокружительные возможности. Человечество, освобожденное от нагрузки перенаселения, расточительства войн и частной монополизации источников богатства, столкнется с огромным и растущим избытком воли и энергии во вселенной. Изменения и новизна станут обычным делом, каждый день будет отличаться от предыдущего большой амплитудой интересов. Жизнь, которая когда-то была рутиной, терпением трудностей и несчастной случайностью, станет приключением и открытием. Это больше не будет «старая, старая история».

Мы еле-еле вышли из разряда животных в их борьбе за существование и живем лишь на заре человеческого самосознания и в первом пробуждении духа господства над вселенной. Мы верим, что постоянное исследование нашего внешнего и внутреннего мира научными и художественными средствами приведет к развитию у нас таких сил и возможностей, которым в настоящее время мы не можем установить каких-либо пределов и форм.

Наши антагонисты – беспорядок в голове, недостаток мужества, любознательности и воображения, леность и эгоистическое расточительство. Это враги, против которых выступает Открытый Заговор, это тюремщики человеческой свободы и достижений.

X. Открытый Заговор не должен мыслиться как единая организация. Это концепция жизни, из которой вырастут усилия, организации и новые ориентиры

Сутью Открытого Заговора, к которому современный религиозный ум обязательно должен обратиться в своей практической деятельности, является открытое и провозглашенное намерение установить мировой порядок вместо нынешнего лоскутного одеяла партикуляристских правительств, стереть милитаристские концепции, до сих пор лежавшие в основе типичной политики правительств, а также исключить частнособственническую монополизациию банковского кредита и широких фундаментальных процессов экономической жизни и в интересах индивидуальных лиц, стремящихся к прибыли. Такое целеполагание не может не вызвать огромного сопротивления. Мы не одни в чистом поле, и наше творческое усилие едва ли может преуспеть без нападения на устоявшиеся вещи. Это отказ от дрейфа, от «предоставления вещей самим себе». Это критика всего в человеческой жизни сверху донизу и признание того, что все в этой жизни недостаточно хорошо. Это удар по универсальному человеческому желанию чувствовать, что «все в порядке».

Можно было бы сделать поспешный и необоснованный вывод, что единственными людьми, достойными вызвать у нас сочувствие и прилив энергии в продвижении революционных преобразований, являются несчастные, недовольные, обездоленные и потерпевшие поражение в жизненной борьбе. Эта идея лежит в основе догм марксистов о классовой борьбе и всецело опирается на концепцию грубой человеческой природы. Предполагается, что у успешного меньшинства не должно быть никакого побудительного мотива, кроме желания сохранить и усилить свои привилегии. Этому мотиву приписывают воображаемую классовую солидарность – абсурдную деятельность на примитивном уровне. С другой стороны, не преуспевший в жизни «пролетариат» должен ясно осознавать ущемленность своего положения, и чем больше он обездолен и озлоблен, тем яснее он начинает мыслить и тем ближе видится его восстание, его конструктивная «диктатура» и наступление Золотого века.

Несомненно, в этой марксистской теории революции можно найти немалую долю истины. Человеческие особи, как и другие животные, склонны оставаться там, где их обстоятельства являются терпимыми, и желать изменений тогда, когда они испытывают неудобства. Поэтому большая часть людей, которые «состоялись», не хотят или почти не хотят изменения сложившихся условий, особенно те из них, кто слишком сер и посредственен, чтобы скучать из-за своей непрогрессивной жизни, в то время как значительная часть тех, кто страдают от стесненности в средствах и на себе чувствуют последствия перенаселения, выступают за изменения. Но более широкие массы простых людей привыкли к своему низкому положению и отсутствию собственности, они не страдают от этого до такой степени, чтоб желать изменений, или даже если они чувствуют ущемленность своего положения, то все же боятся перемен больше, чем возмущаются этой ущемленностью. Более того, те, кто действительно страдают и приходят к пониманию того, что «с этим нужно что-то делать», скорее склоняются к ребяческим и угрожающим требованиям к небу и правительству о воздаянии и мстительных и карательных действиях против завидных счастливчиков, с которыми они оказались в непосредственном контакте, чем к какому-либо участию в такой сложной, экспериментальной, дисциплинированной и конструктивной работе, которая сама по себе может улучшить судьбу человечества. На практике обнаруживается, что марксизм проявляет готовность к зловредно-деструктивной деятельности и настолько творчески не созидателен, что оказывается практически бессилен перед лицом материальных трудностей. В России, по крайней мере в городских центрах и вокруг них, где марксизм подвергся испытанию, доктрина Рабочей республики остается на уровне партийного жаргона и проверки на ортодоксальность, имеющей такое же практическое значение, как коммунизм Иисуса и общение со Христом в христианском мире, в то время как, прикрываясь этим кредо, небольшая кучка олигархов, достигших власти благодаря своей профессии, делает все возможное, чтобы провести серию интересных и в различной степени успешных экспериментов по социализации экономической жизни, чему, однако, сильно мешают подозрительность и враждебность западных финансистов и политиков. Здесь у нас нет возможности обсуждать НЭП и Пятилетний план. Они рассматриваются в книге «Труд, богатство и счастье человеческого рода». Ни то, ни другое, строго говоря, не было «коммунистическим». Пятилетний план осуществляется как автократический государственный капитализм. Каждый год все яснее и яснее показывает, что марксизм и коммунизм – это отклонения от пути человеческого прогресса и что линия развития должна идти по пути более сложному и менее льстящему импульсам нашей натуры.