Текст книги "Антология Фантастической Литературы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: авторов Коллектив,Гилберт Кийт Честертон,Франц Кафка,Редьярд Джозеф Киплинг,Льюис Кэрролл,Рюноскэ Акутагава,Хорхе Луис Борхес,Франсуа Рабле,Хулио Кортасар,Лорд Дансени
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

Сью (в ужасе). Проклятые деньги! Неужели ты думаешь, я прикоснусь к ним?!

Нэт (убеждая ее). Тогда все вышло бы по-честному. Я тебе бы их отдал.

Сью. Господи, Нэт, ты что, пытаешься подкупить меня?!

Нэт. Да нет. Это и в самом деле твоя доля. (Криво усмехается.) Ты забываешь, что я к тому же наследник сокровища и могу позволить себе быть щедрым. Ха-ха!

Сью (встревоженно). Нэт! Ты так странно себя ведешь! Ты не в себе, Нэт. Будь ты самим собой, ты не говорил бы так. О Господи, мы должны покинуть этот дом – и ты, и отец, и я! Пусть Смит уничтожает закладную. Уж что-нибудь да и останется от продажи дома. И мы сможем, дай-то бог, переехать в какой-нибудь маленький домик... у моря, чтобы отец...

Нэт (в ярости). Смог продолжать это безумное издевательство надо мной... нашептывать свои полоумные сны мне на ухо... тыкать пальцем в море... потешаться надо мной, что он и делает сейчас! (Вытаскивает из кармана браслет. Это зрелище еще более разъяряет его, и он швыряет вещицу в угол, выкрикивая ужасным голосом.) Нет! Ни за что! Уже слишком поздно для снов. Слишком поздно! Нынче вечером я с этим покончу навсегда!

Сью (смотрит на него и внезапно понимает, что сбылось то, чего она опасалась. С протяжным стоном роняет голову на распростертые руки). Так все уже решено! Ты продал отца! О Нэт, будь ты проклят!

Нэт (в ужасе смотрит наверх). Ш-шш! Что ты говоришь? Вдали от моря ему будет лучше.

Сью (тускло). Ты продал его.

Нэт (неистово). Нет, нет! (Достает из кармана карту.) Послушай, Сью! Ради всего святого, послушай меня! Гляди, это карта того острова. (Расправляет карту на столе.) А вот здесь – сокровище, там, где крест. (Сглатывает и как бы выдавливает из себя.) Долгие годы я таскаю это с собой. И это, по-твоему, чушь? Тебе не понять, что это для меня значит. Это встало между мною и моей книгой. Это стояло между мною и всей моей жизнью, и это сводит меня с ума! Он учил меня ждать и надеяться, день за днем. Он заронил во мне сомнения и заставил поверить в невозможное... когда надежда уже умерла... когда я знал, что все это – лишь сон... Но я не мог избавиться от этого наваждения! (Глаза его вылезают из орбит.) Я все еще верю, что Бог мне простит! А это все – чистое безумие, безумие, смешанное...

Сью (глядя на него в ужасе). И поэтому ты... ненавидишь его?

Нэт. Нет, я не... (С внезапным бешенством.) Да! Да, я ненавижу его! Он похитил мой разум! Я должен освободиться, неужели ты этого не понимаешь – освободиться от него и его безумия!

Сью (испуганно, умоляюще). Нэт! Не надо! Ты говоришь, как будто...

Нэт (с безумным смехом). Как будто я сошел с ума? Ты права. Но я больше не позволю себе быть безумным! Смотри! (Открывает заслонку фонаря и подносит карту к горящему фитилю. Когда он захлопывает заслонку, фонарь гаснет. Сью зачарованно смотрит, как пламя пожирает карту, а Нэт тем временем говорит.) Смотри же, это я даю себе свободу и снова обретаю здравый ум. А теперь снова вернемся к фактам. Я тебе солгал. Тот человек – врач в доме умалишенных. Смотри, как горит! Все это нужно уничтожить – весь этот яд безумия. Да, я солгал тебе... Гляди-ка, совсем сгорело... дотла... А оставшаяся другая копия пошла на дно вместе с Силасом Хорном. (Роняет сгоревший лист на пол и давит каблуком.) С этим покончено! Наконец-то я свободен от этого! (Он очень бледен, но говорит тихо, словно успокоившись.) Да, я продал его, если тебе угодно... чтобы спасти свою душу. Скоро за ним придут из приюта, чтобы забрать... (Тишину неожиданно нарушает громкий рев, доносящийся сверху, напоминающий что-то вроде «Вижу судно!», а затем он обрывается. В комнату врывается порыв ветра. Нэт и Сью вскакивают и застывают на месте, словно парализованные. По трапу спускается капитан Бартлет.)

Нэт (содрогаясь). Боже! Неужели он слышал? Сью. Тише!

Капитан Бартлет входит в комнату. Он поразительно похож на своего сына, но черты его лица еще более суровы и поразительны, а тело – еще более иссушенное, прямое и мускулистое. Его голова увенчана совершенно седой шевелюрой, такая же белая щеточка усов контрастирует с обветренным, цвета дубленой кожи, изборожденным морщинами лицом. Седые кустистые брови почти скрывают устремленные в одну точку пронзительные темные глаза. На нем плотный двубортный синий китель, брюки из такого же материала и резиновые боты, завернутые от колена наружу.

Бартлет (в состоянии безумного возбуждения приближается к сыну и обвиняюще указывает на него пальцем. Нэт отступает на шаг). Так ты считаешь, я ополоумел? Три года, значит, уверен в этом, с тех пор, как подонок Слокум запустил эту чертову байку о том, что «Мэри Эллен» затонула?

Нэт (нервно сглатывая). Нет... Отец... я...

Бартлет. Не лги мне, щенок! Я сделал тебя своим наследником, а ты хочешь убрать меня с дороги! Хочешь упрятать меня за решетку, к безумцам!

Сью. Отец! Нет!

Бартлет (делая ей знак рукой, чтобы она замолчала). Нет, не ты, девочка, не ты! Ты – как твоя мать.

Нэт (очень бледный). Отец... Ты думаешь, я...

Бартлет (резко). Твои глаза лгут! Я все вижу! Будь ты проклят! Сью. Отец! Не надо!

Бартлет. Не мешай мне, девочка! Он ведь собирался? Он ведь предал меня... насмехался надо мной, говорил, что все это ложь... Он и над собой насмехался, за то, что имел глупость поверить в бредни, как он их называет.

Нэт (примирительно). Ты ошибаешься, отец. Я верю в это.

Бартлет (торжествующе). Ишь ты, веришь?! А кто ж не поверит собственным глазам?!

Нэт (завороженно). Глазам?

Бартлет. Так ты не видел ее? Ты не слышал, как я переговаривался с ними, на шхуне?

Нэт (сбитый с толку). Переговаривался? Я слышал крик... Но... С кем ты переговаривался? Что ты видел?

Бартлет (угрюмо). Вот тебе наказание по заслугам, Иуда. (Внезапно, как взорвавшись.) «Мэри Эллен» вернулась, как я и говорил!

Сью (пытаясь его успокоить). Отец! Успокойся. Все обойдется. Бартлет (словно не замечая ее, не сводя глаз с сына). Ставлю пинту пива, что через полчаса они будут здесь. Что «Мэри Эллен» с трюмами, груженными золотом, со всеми шлюпками на борту, без единой пробоины, вошла в порт, парень, как я и говорил... Но для тебя, парень, уже слишком поздно, для предателей слишком поздно! Когда я окликал шхуну, они как раз бросали якорь.

Нэт (с остановившимся взглядом, не сводя глаз с отца). «Мэри Эллен»! Но откуда ты знаешь?

Бартлет. Чтоб я да не узнал собственного судна?! Да ты с ума сошел!

Нэт. Но ведь ночь... Ты мог обознаться...

Бартлет. Не мог, я сказал! Это была «Мэри Эллен», светила яркая луна. Ты помнишь, какой сигнал должен был подать Силас Хорн, если ночью будет причаливать?

Нэт (медленно). Красный, потом зеленый сигнал на грот-мачте.

Бартлет (торжествующе). Ну тогда выгляни, если посмеешь! (Подходит к переднему иллюминатору.) Отсюда прекрасно видно. (Повелительно.) Веришь ли ты своим глазам? Смотри – и можешь называть меня безумцем сколько угодно. (Нэт припадает к иллюминатору, потом отходит и оборачивается. На его лице застыло выражение остолбенения.)

Нэт (медленно). Красный и зеленый на грот-мачте. Да, ясно, как божий день.

Сью (обеспокоенно глядя на него). Дай я посмотрю. (Подходит к иллюминатору.)

Бартлет (обращаясь к сыну с выражением яростного удовлетворения). Ну что, видал? Ясно, как день, ты опоздал. (Нэт уставился на него, словно пораженный внезапной немотой.) Оттуда, сверху, при лунном свете я отчетливо рассмотрел Хорна, Кейтса и Джимми-Гавайца. Они стояли на палубе и смотрели на меня. Пойдем!

Идет к трапу. Нэт неотступно следует за ним. Оба подымаются. Сью отходит от иллюминатора, на ее лице – выражение горестного недоумения. Она сокрушенно качает головой. Громкий возглас Бартлета «Эй, там, на „Мэри Эллен“! доносится сверху. То же самое эхом повторяет Нэт. Сью закрывает лицо руками, вздрагивает. Сверху спускается Нэт, в его взгляде – торжество.

Сью (потерянно). Он очень плох нынче, Нэт. Хорошо, что ты попытался его подбодрить. Это – самое удачное, что ты мог сделать.

Нэт (свирепо). Подбодрить? Черт возьми, что ты имеешь в виду?

Сью (указывая на иллюминатор). Но ведь там ничего не видно, Нэт. Гавань пуста – ни одного судна.

Нэт. Либо ты дура, либо ослепла! Там «Мэри Эллен». Ясно, как божий день. И сигнальные огни – красный и зеленый. А эти идиоты врали, что она затонула. И сам я свалял дурака.

Сью. Нэт, но ведь там ничего нет! (Вновь подходит к иллюминатору.) Никакой шхуны. Взгляни.

Нэт. Я видел, говорю же тебе! Сверху отлично видно.

Отворачивается и возвращается на свое место за столом. Она следует за ним, испуганно увещевая его.

Сью. Нэт! Ты не должен оставить все это так... Ты взволнован и весь дрожишь, Нэт. (Пытается успокоить его, положив руку ему на лоб.)

Нэт (грубо отталкивая ее руку). Ты ослепла, дура!

По трапу спускается Бартлет. Его лицо преобразилось. Он похож на мечтателя, чьи мечты сбылись.

Бартлет. Они спустили шлюпку... эти трое... Хорн, Кейтс и Джимми-Гаваец. Они гребут к берегу. Я слышу скрип уключин. Слушай! (Пауза.)

Нэт (взволнованно). Слышу!

Сью (присев на стул неподалеку от Нэта, предостерегающим шепотом). Ты слышишь ветер и шум моря, Нэт! Пожалуйста!

Бартлет (неожиданно). Ага! Они причалили! Они снова на суше, как я и говорил. А теперь они подымаются по лестнице.

Он замирает, внимательно прислушиваясь. Нэт подается вперед, не сходя со стула. Завывание ветра и шум моря внезапно стихают, и наступает гнетущая тишина. Комнату постепенно, толчками, наполняют волны зеленоватого света, как будто бы сквозь морскую пучину пробивается слабый луч.

Нэт (хватая сестру заруку, с трудом произносит). Ты только погляди, как меняется освещение. Зелень с золотом! (Вздрагивает.) Как в морской пучине. Я знаю: много лет подряд ныряльщиком... (Истерически.) Спаси меня! Спаси меня!

Сью (успокаивающе поглаживает его поруке). Нэт, это всего лишь лунный свет. Ничего не изменилось. Успокойся, родной, все хорошо. (Зеленый свет сгущается все сильнее и сильнее.)

Бартлет (проникновенно, монотонно). Они двигаются очень медленно. Эти сундуки – уж я-то знаю – неподъемные. Ага! Вот они уже здесь, внизу, у двери. Слышишь?

Нэт (вскакивая со стула). Слышу! Я оставил дверь незапертой.

Бартлет. Для них?

Нэт. Для них.

Сью (вздрагивая). Тише! (Снизу слышится, как сильно хлопает дверь.) Нэт (обращаясь к сестре, взволнованно). Ты слышишь? Там, внизу? Сью. Ставни хлопают от ветра.

Нэт. Но ведь ветра-то нет.

Бартлет. Они подымаются наверх! Наверх, молодцы мои! Они из плоти и крови, настоящие! (С нижнего этажа доносится шлепанье босых ног, громче и громче, словно кто-то подымается по лестнице.)

Нэт. Теперь слышишь? Это они.

Сью. Это крысы шныряют по дому. Тебе послышалось, Нэт.

Бартлет (бросается к двери и рывком ее распахивает). Входите, ребята, входите, будьте как дома!

По трапу в комнату вплывают силуэты Силаса Хорна, Кейтса и Джимми-Гавайца. Двое последних тащат тяжелые узорчатые сундуки. Хорн – угловатый старик с крючковатым носом, облаченный в серые холщовые штаны и тельняшку, разодранную и обнажающую волосатую грудь. Джимми-Гаваец – молодой, высокий, жилистый, смуглый. Всю его одежду составляет набедренная повязка. Кейтс – приземистый и стройный, на нем штаны из дангари[95]95
  Дангари – хлопчатобумажная ткань.


[Закрыть] и потрепанный белый матросский свитер, изъеденный ржавчиной. Все они босые. С их истлевшей промокшей одежды стекает вода. Их волосы взлохмачены, в них запутались тонкие темные нити водорослей. Когда они обводят взглядом комнату, видно, что их глаза расширены от ужаса и как будто бы ничего не видят. Зеленоватый отблеск ложится на их разложившуюся плоть. Их тела покачиваются – плавно, бесстрастно, ритмично, как будто качаются на волнах распухшие тела утопленников.

Нэт (делам шаг навстречу). Гляди-ка! (Приветливо.) С возвращением, ребята!

Сью (хватая его за руку). Сядь, Нэт. Тебе почудилось. Здесь никого нет. И ты, отец, сядь, прошу тебя.

Бартлет (ухмыляясь и глядя на вошедших, приложив палец к губам). Не здесь, ребята, только не здесь, не при нем. (Указывает на сына.) Он уже не имеет никакого на это права. Пойдемте. Сокровища принадлежат только нам. Мы заберем сундуки и уйдем. Пойдемте. (Идет к трапу. Все трое следуют за ним. Подойдя к трапу, Хорн кладет пульсирующую руку на плечо Бартлета, а другой рукой протягивает ему клочок бумаги. Бартлет берет бумагу, язвительно хихикая.) Это справедливо, это по-честному! (Подымается наверх. Силуэты, покачиваясь, следуют за ним.)

Нэт (неистово). Погодите! (Бросается к трапу.)

Сью (пытаясь задержать его). Нэт, не надо! Отец, вернись!

Нэт. Отец!

Отталкивает ее и бросается к трапу. Но натыкается на дверь, которая, вероятно, заперта снаружи.

Сью (бежит к двери в глубине сцены, истерически). На помощь! На помощь!

В тот момент, когда она подбегает к двери, появляется доктор Хиггинс, который только что взбежал по лестнице.

Хиггинс (взволнованно). Минуточку, мисс. Что происходит?

Сью (ахнув). Там... наверху – отец.

Хиггинс. Ничего не видать. Куда запропастилось мое огниво? Нашел.

Он освещает ее застывшее от ужаса лицо, а затем – остальную комнату. Зеленое мерцание исчезло. Снова слышатся завывание ветра и шум прибоя. Из иллюминатора струится белый лунный свет. Хиггинс идет к трапу. Нэт все еще стучится в запертую дверь.

Эй, Бартлет. Давайте-ка я попробую.

Нэт (спускается, тупо глядя на доктора). Они там заперлись. Я не могу попасть наверх.

Хиггинс (глядя наверх, ошеломленно). Да вы что, Бартлет? Все распахнуто настежь. (Подымается.)

Нэт (предостерегающе). Смотрите в оба! Будьте с ними начеку!

Хиггинс (сверху). С кем «с ними»? Здесь никого нет. (Внезапно кричит, словно чем-то сильно напуган.) Подымайтесь сюда! Подсобите. Он потерял сознание.

Нэт медленно подымается. Сью зажигает лампы и бежит с ними к подножию трапа. Сверху слышится какая-то возня. Появляются Нэт с Хиггинсом. Они тащат тело капитана Бартлета.

Хиггинс. Ну вот, здесь уже полегче. (Опускают тело на койку, что в глубине сцены. Сью ставит фонарь в изголовье. Хиггинс наклоняется над Бартлетом и слушает сердце. Выпрямляется, качая головой.) Мне очень жаль...

Сью (тупо). Мертв?

Хиггинс (кивая). Насколько я могу судить, не выдержало сердце. (Пытается изобразить сочувствие.) Наверное, ему так будет лучше, а то...

Нэт (словно во сне). Хорн что-то отдал ему. Вы видели?

Сью (заламывая руки). Нэт, прошу тебя, замолчи! Ведь он умер. (Обращаясь к Хиггинсу, с мольбой.) Пожалуйста, уходите... Уходите.

Хиггинс. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Сью. Уходите... Прошу вас... (Хиггинс тихонько кланяется и выходит. Нэт медленно идет к телу отца, как зачарованный.)

Нэт. Ты видела? Хорн что-то ему отдал.

Сью (всхлипывая). Нэт! Нэт! Отойди! Не трогай его! Отойди.

Но брат будто бы и не слышит ее. Его взгляд прикован к правой руке отца, свисающей с койки. Он хватает покойника за руку и с трудом разжимает застывшие и сцепленные пальцы, высвобождая смятую бумажку.

Нэт (торжествующе размахивая обрывком бумажки над головой, с победным криком). Карта острова! Смотри! В конце концов для меня ничего не потеряно! У меня есть шанс – мой шанс! (С безумной, торжественной решимостью.) Когда дом будет продан, я отправлюсь туда, и найду это золото! Гляди! Здесь написано: «Сокровище зарыто там, где крест на карте».

Сью (закрыв лицо руками, сломленно). О Господи! Помоги мне! Уйди, Нэт, уйди!

ЗАНАВЕС ПАДАЕТ

«Луна над Карибами» (1923)

Джованни Папини

Последний визит Больного Джентльмена

Никто не знал настоящего имени того, кого все звали Больным Джентльменом. После его внезапного исчезновения осталось только воспоминание о его незабвенной улыбке и портрет Себастьяно Дель-Пиомбо, на котором он изображен закутанным в мягкую шубу, со свешивающейся, как у спящего, вялой рукой в перчатке. Те, кто очень любил его – а я был в числе этих немногих, – помнят также его странную желтовато-прозрачную кожу, почти женскую легкость его шагов и постоянно блуждающий взгляд: он любил говорить, но никто не понимал его, а некоторые не хотели понимать его – так страшно было то, что он говорил.

Он был поистине «сеятель ужаса». Его присутствие придавало фантастический вид самым простым вещам; когда рука его дотрагивалась до какого-нибудь предмета, казалось, что этот предмет становится частью сказочного мира. В глазах его отражалось не то, что было вокруг него, а что-то далекое и неизвестное, невидимое никому из присутствующих. Никто никогда не спрашивал его ни о его недуге, ни о том, почему он не обращает на него внимания. Он всегда бродил, не останавливаясь, ни днем, ни ночью. Никто не знал, где его дом; никто не слыхал об его отце и братьях. Однажды он появился в городе и через несколько лет так же внезапно исчез.

Накануне того дня, в который он исчез, рано утром, когда небо только начало светлеть, он появился у меня в комнате и разбудил меня. Я почувствовал на лбу мягкое прикосновение его перчатки и увидел его перед собой, завернутым в шубу, с легкой тенью вечной улыбки на губах и с еще более, чем обыкновенно, блуждающим взглядом. По его красным векам я понял, что он бодрствовал всю ночь; руки его дрожали, и все тело лихорадочно вздрагивало. Видно было, что он ждал наступления рассвета с тоской и тревогой.

«Что с вами? – спросил я его. – Ваш недуг дает себя чувствовать сильнее обыкновенного?»

«Мой недуг? – переспросил он, – какой недуг? Неужели вы, как и все, думаете, что я болен? Что существует мой недуг? На свете нет ничего моего. Понимаете? Ничего такого, что бы принадлежало мне. Зато я принадлежу кому-то».

Я привык к его странным речам и потому ничего не ответил ему. Но я продолжал смотреть на него, и взгляд мой, должно быть, был очень кроток; он снова приблизился к моей постели и дотронулся рукой в перчатке до моего лба.

«У вас нет никаких признаков лихорадки, – произнес он, – вы совершенно здоровы и спокойны. Кровь ваша спокойно течет в жилах. Поэтому вам можно сказать вещь, которая вас испугает; иначе говоря, я могу вам сказать, кто я. Слушайте меня, пожалуйста, внимательно, потому что вряд ли я смогу два раза повторить одно и то же; а я должен вам рассказать это».

С этими словами он бросился в фиолетовое кресло у моей постели, затем продолжал более громким голосом.

«Я – не реальный человек. Я не такой человек, как другие, не человек из плоти и крови, я не рожден женщиной. Мое рождение не похоже на рождение ваших собратьев; никто не укачивал меня, не следил за тем, как я рос; я не знал ни мятежной юности, ни сладости кровных уз. Я – я говорю вам это, хотя и не знаю, поверите ли вы мне, – я не что иное, как образ, созданный во сне. Я трагическое воплощение одного из образов, созданных фантазией Шекспира: я сделан из того же, из чего сотканы ваши сны. Я существую потому, что кто-то видит меня во сне, что кто-то спит и во сне видит, что я живу, двигаюсь, действую и в настоящий момент говорю все это. С того момента, как этот кто-то увидел меня во сне, я начал существовать; в тот момент, когда он проснется, мое бытие прекратится. Я – плод его воображения, его творчества, создание его ночных фантазий. Сон этого кого-то так продолжителен и глубок, что я сделался видимым и людям бодрствующим. Но мир бодрствования, мир реальной действительности не для меня. Я чувствую себя так не по себе в грубой обстановке вашего существования. Моя настоящая жизнь течет медленно в душе моего спящего творца...

Не думайте, что я говорю загадками и намеками. То, что я говорю вам, правда, истинная, ужасная правда. Не расширяйте же так удивленно своих зрачков. Перестаньте глядеть на меня с выражением ужаса и сострадания.

Но не то меня мучает, что я лицо, действующее во сне. Некоторые поэты утверждают, что жизнь человеческая есть только сон, а некоторые философы учат, что действительность есть не что иное, как галлюцинация. Меня же преследует другая мысль: кто тот, кто видит меня во сне? Кто он, это неведомое мне создание, которому я принадлежу, чей усталый мозг дал мне жизнь, и кто, проснувшись, погасит мое существование, как ветер гасит огонь. Уж сколько дней я думаю об этом моем спящем властелине, о моем создателе, давшем мне мое эфемерное существование. Он, должно быть, велик и могуществен; для него наши годы – минуты, вся жизнь человека – несколько его часов, вся история человечества – одна его ночь. Сны его такие живые и сильные, что они отбрасывают отражения во внешний мир, и отражения эти кажутся реальными. Быть может, мир есть только вечно изменяющийся продукт перекрещивающихся снов созданий, подобных ему. Но я не стану делать обобщений. Предоставим метафизику быть неосторожным. Для меня достаточно ужасной уверенности в том, что я – плод воображения великого мечтателя.

Кто же он? Вот давно волнующий меня вопрос. Вы прекрасно понимаете, как важно для меня знать это. Вся моя судьба зависит от того, каков будет ответ на этот вопрос. Действующие лица снов пользуются сравнительно большой свободой, и жизнь моя не всегда определяется моим происхождением; она во многом зависит и от меня. Но для того чтобы избрать стиль жизни, я должен был знать, кто тот, кто видит меня во сне. Первое время меня пугала мысль, что малейшая причина может разбудить его и, следовательно, уничтожить меня. Какой-нибудь крик, шум, дуновение ветра могут внезапно превратить меня в ничто. Жизнь мне нравилась тогда, и я мучительно старался угадать привычки и страсти моего неведомого обладателя, чтобы придать своей жизни формы, отвечающие его вкусу. Я дрожал при мысли о том, что могу совершить какой-нибудь поступок, который испугает и разбудит его. Одно время я представлял его себе чем-то вроде мистического евангелического божества и старался вести самую добродетельную жизнь в мире. Иногда же мне казалось, что он языческий герой; и тогда я надевал венок из широких виноградных листьев, пел вакхические гимны и плясал с холодными нимфами на лесных лужайках. Однажды я даже подумал, что я сон какого-нибудь великого, вечного мудреца, живущего в высшем духовном мире, и я стал проводить долгие ночи над изучением бесчисленных звезд, измерений мира и состава органических веществ.

Но наконец мне надоело служить зрелищем для этого неизвестного и неуловимого существа; я понял, что такая притворная жизнь не стоит всей этой лести, всего подличанья. Тогда я стал страстно желать того, что раньше так пугало меня, – его пробуждения. Я старался наполнить свою жизнь такими ужасами, что он должен был бы в страхе проснуться и вскочить. Я все делал, чтобы добиться покоя небытия; все, чтобы прервать грустную комедию своей внешней жизни, чтобы уничтожить смешной призрак жизни, делающий меня подобным человеку.

Никакое преступление не было мне чуждо; я не отступал ни пред какой гнусностью, ни пред каким ужасом. Я с утонченным зверством убивал невинных людей; я отравил воду целого города; поджег в одно и то же мгновенье волосы целой толпы молодых женщин; своими зубами, которым желание самоуничтожения придавало силу, я разрывал детей, попадавшихся мне на пути. По ночам я искал общества гигантских, черных, шипящих чудовищ, людям неведомых; я принимал участие в невероятных проделках гномов и кобольдов; я бросился с вершины высокой горы в голую, дикую долину, окруженную пещерами, полными белых костей; я научился от колдуний кричать, как кричат отчаявшиеся звери, и самые смелые люди вздрагивали при этих звуках. Но, очевидно, тот, кто меня видит во сне, не боится того, что заставляет дрожать вас, людей. Он или наслаждается при виде всех этих ужасов или же не замечает их и не боится. Так до сих пор мне не удалось разбудить его, и мне приходится продолжать влачить жалкое, рабское, нереальное существование.

Кто ж освободит меня? Когда взойдет заря моего освобождения? Когда пробьет колокол, когда запоет петух, когда раздастся голос, который разбудит его? Я так давно жду освобождения! Так нетерпеливо жду конца этого глупого сна, в котором я играю такую нелепую, однообразную роль...

В настоящую минуту я делаю последнюю попытку. Я говорю своему властелину, что я – сон; пусть ему снится, что он видит сон. Ведь это бывает с людьми, не правда ли? И когда они замечают, что видят сон, то просыпаются ведь? Потому-то я и пришел к вам и рассказываю вам все это, что хочу, чтобы тот, кто меня создал, понял, что я не реальное существо, и прекратил мое призрачное существование. Как вы думаете, удастся мне это? Удастся ли мне разбудить своего невидимого господина, если я буду кричать, повторять это?»

Произнося эти слова, он извивался в кресле, то снимая, то надевая перчатку, и смотрел на меня все более блуждающим взором. Казалось, он ждет, что вот-вот произойдет что-нибудь страшное, необыкновенное. Лицо его было, как у умирающего. От времени до времени он пристально смотрел на свое тело, как бы ждал, что оно развалится, и нервно поглаживал лоб.

«Вы верите всему этому, – произнес он, – вы чувствуете, что я не лгу? Но почему я не могу исчезнуть, почему не могу покончить с собой? Неужели сон, в котором я принимаю участие, никогда не кончится? Неужели это сон вечного мечтателя? Отгоните от меня эту ужасную мысль. Утешьте меня: подскажите мне какой-нибудь план, интригу, обман, который убьет меня. Я прошу вас об этом всей душой. Неужели вам не жаль этого усталого, соскучившегося призрака?»

И так как я продолжал молчать, он еще раз взглянул на меня и встал. Он показался мне гораздо выше, чем раньше, и я еще раз обратил внимание на его прозрачную кожу. Видно было, что он очень страдает. Тело его извивалось: он напоминал зверя, желающего выбраться из опутавшей его сети. Нежная рука в перчатке сжала мою – в последний раз. Пробормотав что-то тихим голосом, он вышел из комнаты. С этого момента он стал видим только для одного.

«Трагическая повседневность» (1906)