Текст книги "Антология Фантастической Литературы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: авторов Коллектив,Гилберт Кийт Честертон,Франц Кафка,Редьярд Джозеф Киплинг,Льюис Кэрролл,Рюноскэ Акутагава,Хорхе Луис Борхес,Франсуа Рабле,Хулио Кортасар,Лорд Дансени
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Рамон Гомес де ла Серна

Страшнее ада

О, непостижимая, неимоверная мука! Господь приговорил его к тысячам и тысячам веков Чистилища. Ведь если люди, которые смягчили ему приговор, которые упасли его от смертной казни, на самом деле приговорили преступника к тому же самому, к целым тридцати годам застенка, то Господь, спасший его от преисподней, в свою очередь, приговорил к вечности за вычетом единого дня. И хотя один этот день способен перевесить вечность, какой постаревшей, какой растоптанной предстанет душа в день, когда отбудет свой срок! Какой огорошенной, точь-в-точь душа гонкуровской девки Элизы на выходе из молчаливых ворот тюрьмы.

«Сколько листков календаря, сколько понедельников и воскресений, сколько первых дней года ждать мне того новогоднего дня, от которого я отрезан столькими годами!» – думал приговоренный и, не в силах выдержать эту пытку, взмолился немилосердному Богу, чтобы Тот окончательно низвергнул его в Преисподнюю, где, по крайней мере, не надо терпеть и ждать.

«Убей во мне надежду! Убей надежду, которая не может не думать о последнем дне, об этом бесконечно далеком последнем дне!» – стенал осужденный. И в конце концов был ниспослан в ад, где нашел утешение в полной безнадежности.

«Образцы на загляденье» (1918)

Кровь в саду

Преступление могло так и остаться нераскрытым, если бы не источник в центре сада, где вода после убийства вдруг помертвела и налилась кровью.

Связь между тайным злодейством в глубине дворца и пластом багровой воды в съеденной зеленью фонтанной чаше стала ключом к разгадке.

«Мертвяки, мертвячки и прочие фантасмагории» (1933)

Сантьяго Дабове

Стать прахом

Безжалостный случай!.. В ответ на непрестанные просьбы, на отчаянные мольбы медикам пришлось прописать мне уколы морфина и других болеутоляющих средств, чтобы хоть этой перчаткой смягчить когти, которыми день и ночь раздирала меня жестокая болезнь – чудовищная невралгия тройничного нерва.

А я вливал в себя ядов не меньше, чем Митридат. Как еще приглушить разряды этой вольтовой дуги, этой наэлектризованной катушки, сводившие щеку жгучей, до кости пробирающей болью? Казалось, силы исчерпаны, пытка превзошла все. Но раз за разом накатывали новые муки, новые страдания, новые слезы. В стонах, в безутешной тоске уже не было ничего, кроме бесчисленных вариаций единственной и невыносимой мудрости: «Нет утешения сердцу человека!» И тогда я простился с врачами, захватив с собой шприц, пилюли опия и весь арсенал ежечасной фармакопеи.

Я сел на коня, чтобы одолеть привычный сорокакилометровый путь, который в последнее время не раз проделывал.

Но у самого кладбища, у заброшенных и пыльных угодий, наводящих на мысль о двойной смерти – здешних покойников и самого кладбища, которое рушилось, плита за плитой, участок за участком обращаясь в руины, – на меня обрушилось новое несчастье. У самых руин роковой случай настиг меня, как Иакова, ангел, коснувшийся его в ночи и вывихнувший праотцу бедро, не в силах одолеть. Гемиплегия – давно подстерегавший паралич – свалила меня с коня. Тот после моего падения какое-то время попасся в сторонке, а потом и вовсе пропал. Я остался один у безлюдной тропы, где, скорее всего, по многу дней никто не проходит. Я не проклинал судьбу: проклятья перегорели, потеряв смысл. В моем положении они бы звучали едва ли не благодарностью – так благодарит жизнь счастливец, которого она с неизменной щедростью балует неисчерпаемыми дарами.

Земля подо мной, в стороне от дороги, была твердая, проваляться здесь я мог достаточно долго, а сдвинуться с места не хватало сил, и потому я принялся терпеливо рыхлить почву вокруг. Все вышло куда проще, чем думалось: твердая сверху, земля оказалась податливой внутри. Понемногу я устроился в чем-то вроде канавы – на вполне сносном ложе, худо-бедно приютившем тело в своем сыроватом тепле. Наступал вечер. Надежды и конь скрылись за горизонтом. Пала темная, непроглядная ночь. Такой я и ждал ее – жуткую, облепляющую своей чернотой, когда не различаешь уже ни земли, ни месяца, ни звезд. В эти первые ночи со мной был только ужас. Несчетные мили ужаса, отчаяния, воспоминаний! Нет, нет, все воспоминания – в прошлом! Не надо слез ни по себе, ни... Заслезилась редкая, неотвязная изморось. К утру я совсем врос в землю. С образцовым пылом и постоянством я пилюлю за пилюлей глотал опий, пока не погрузился в сон, предвестье смерти.

Странное это было состояние – полусон-полуявь, полусмерть-полужизнь. Тело то наливалось свинцом, то не чувствовалось вовсе. Жила одна голова.

Кажется, так проходили дни. Черные пилюли исчезали во рту и без глотка скатывались в горло, останавливаясь где-то внизу и обращая все в темноту и землю. Голова продолжала жить и сознавать, что она – часть этого ставшего землей тела, где обитают жуки и черви, где прокладывают свои галереи муравьи. А тело даже чувствовало какое-то тепло, какое-то удовольствие от того, что превращается в почву, понемногу тает в ней. Да-да, даже руки, сначала сохранявшие способность двигаться, вскоре, как ни странно, сами собой легли на землю. Казалось, весь мир покинул эту голову, она одна осталась невредимой, питаясь, как растение, соками земли. Но покоя не было и ей. Приходилось зубами защищаться от хищных птиц, которые пытались выклевать глаза, рвануть мякоть лица... Судя по тому, что я чувствую внутри, где-то под сердцем обосновался муравейник. Это развлекает, но хочется уже сдвинуться с места, а как двигаться, если ты – прах? Его дело – лежать и ждать, ждать, когда наступит рассвет или закат, когда нахлынут новые впечатления.

Странно... Силы жизни разымают тело, скоро уже ни один анатом не обнаружит в этой квашне ничего, кроме почвы, прорытых галерей и кропотливого труда обустраивающихся насекомых, а сознание все еще теплится в мозгу.

Должно быть, моя голова питалась землей – напрямую, как растение. Соки струились вверх и вниз, постепенно замещая кровь, из последних сил горячившую сердце. Но что это? Все вдруг меняется. Кажется, еще секунду назад голова едва ли не радовалась, перевоплощаясь в луковицу, картофелину, клубень, а теперь ее охватывает страх. Страх, что кто-нибудь из палеонтологов, проводящих жизнь, вынюхивая смерть, невзначай натолкнется на нее. Или пристрастные историки – еще одни работники похоронных служб, сбегающиеся на любое погребение, – ненароком увидят, как моя голова превращается в растительность! Но, по счастью, никого нет.

...Какая тоска! Стать почти землей, так и не потеряв надежду двигаться и любить...

Пытаясь пошевелиться, я чувствую, что слипся, сросся с почвой. Я покоюсь в ней, а скоро буду полным покойником. Что за странное растение теперь моя голова! Вряд ли кто-нибудь не заметит подобной диковины: затоптанную монету в два сентаво, и ту, смотришь, находят.

Я невольно наклонился к карманным часам, которые, упав, достал и положил рядом. Задняя крышка отвалилась, туда и сюда цепочкой текли муравьи. Хорошо бы почистить и во что-нибудь завернуть корпус, только где найти хоть лоскут, если все на мне уже обратилось в землю?

Но, видимо, переход еще не закончился: мучительно хотелось курить. В голову закрадывались странные мысли. Превратиться бы в табачный куст и не думать больше о сигаретах...

...Неудержимый порыв сдвинуться с места уступил место желанию не шевелиться, так и жить этой щедрой, заботливой землей.

...Порой я развлекаюсь, с любопытством следя за облаками. Сколько обличий сменят эти перевоплощения тумана, прежде чем исчезнуть? Рисунок облаков тешит меня, благо, я только и могу, что смотреть в небо. Но когда они, преображаясь в животных, начинают безысходно повторяться, я дохожу до такого отчаяния, что, кажется, бровью не поведу, даже если на меня направят сошник плуга.

...Да, я превращаюсь в растительность, но не чувствую этого, как чувствовали бы всем своим неподвижным, обособленным существом сами растения. Их любовная страсть на расстоянии, по телеграфу цветочной пыльцы, вряд ли удовлетворит нас с нашей телесной, жаждущей объятий любовью. Впрочем, это вопрос опыта, через него тоже придется пройти.

...Но смириться со своей участью нелегко... Мы стираем написанное в книге судьбы, пока оно и вправду не сбудется.

...Как я ненавижу теперь пресловутое «генеалогическое древо»! Оно слишком напоминает мой несчастный удел – вернуться в мир растений. Дело не в достоинстве и не в привилегиях: растительная жизнь ничем не хуже животной – но почему бы, рассуждая логически, не представить родословную человека в виде оленьих рогов? И по внешности, и по сути оно было бы куда вернее.

В одиночестве и запустении текли дни с их тоской и скукой. Прошлое измерялось длиной бороды. Я чувствовал, как она растет, как дает себе волю ее роговая, словно у эпидермы или ногтей, природа. Утешало одно: своя выразительность есть не только у людей и зверей, но и у растений. Я вспомнил виденный однажды тополь – живую струну между землей и небом. Многолистый, стройный, с прижатыми к стволу ветвями, он был чудесен, как праздничная мачта корабля. Листва отвечала порывистой ласке ветра мгновенным переливом, вздохом, шепотом, почти пением, будто скрипичному смычку, летающему по отзывчивым струнам.

...Вдруг я расслышал приближение человека – то ли это шагал путник, то ли, одолевая долгий путь, работало что-то вроде поршня в ногах или паровой машины в груди. Он застыл на месте, словно затормозив перед моим бородатым лицом. От неожиданности прохожий перепугался и кинулся наутек, но любопытство победило, он вернулся и, вероятно, заподозрив неладное, решил выкопать меня навахой. Я не знал, как его дозваться: легких у меня не было, и голос теперь мало чем отличался от молчания. Почти про себя я шептал: «Перестань, прекрати. Человека из-под земли ты уже не спасешь, а растение погубишь. Если ты не из полиции и просто хочешь помочь, не мешай этой жизни, в ней есть своя радость, незлобивость, свое утешение».

По своей привычке говорить на открытом воздухе в полный голос человек меня, понятно, не расслышал и продолжал копать. Тогда я плюнул ему в лицо. Он обиделся и тыльной стороной руки шлепнул меня по щеке. Судя по деревенской простоте и мгновенным реакциям, к дознанию и анализу он был мало расположен. Но мне как будто кровь бросилась в голову, глаза у меня так и засверкали от гнева, словно у записного дуэлянта, и за гробом не расстающегося с верной спутницей – безотказной шпагой.

Смятение и услужливость у него на лице убеждали, что пришелец – не из смельчаков и задир. Казалось, он только и ждет возможности убраться отсюда, не углубляясь в загадку. Что незнакомец и сделал, пока я, сворачивая шею, долгим взглядом провожал его уход... Но что-то в произошедшем – произошедшем со мной! – заставило меня вздрогнуть.

Как всякий разозлившийся, я побагровел. Но каждый знает, что без зеркала на лице разглядишь разве что крыло носа, округлость щеки и верхнюю губу, да и то наискось, одним глазом. И вот, прикрыв теперь левый глаз, словно целящийся дуэлянт, я мог различить, как на слишком близкой и потому размытой правой щеке, которую раньше днем и ночью сводила боль, расплывается что-то красновато-зеленое... Растительный сок или человеческая кровь? Допустим, кровь. Но тогда, стало быть, в периферических клетках отсвечивает хлорофилл, иначе откуда это ощущение зеленого? Не знаю, не знаю... По-моему, во мне с каждым днем все меньше от человека.

...Мало-помалу я превращусь в одинокую опунцию у старого кладбища. Окрестные мальчишки от нечего делать будут пробовать на мне свои перочинные ножи. А я стану мясистыми, кожаными лапами пошлепывать их по вспотевшим спинам и с удовольствием вдыхать запах человека. Только вот чем вдыхать, если во мне, и день ото дня все быстрее, притупляются любые чувства?

Но как переменчивому и резкому скрипу дверных петель никогда не стать музыкой, так моя суматошность животного, мои стоны в миг зачатия, увы, не перейдут в молчаливое и безмятежное бытие растений, в их полный достоинства покой. Единственное, что я в силах осознать и о чем сами они ведать не ведают, это их единство с миром.

Что мы можем поставить рядом с их невозмутимостью и простодушием, с их затаенным пылом? Разве что предвосхищение красоты, которое рождает в человеке зрелище этой цельности.

...Ненасытные, непостоянные, непоседливые, мы ходим, передвигаемся, мечемся, спешим, в большинстве случаев, так и не покидая своей филигранной, незримой клетки. Узник, замкнутый в четырех наизусть затверженных, на ощупь изученных стенах, при всей разнице положения не намного отличается от того, кто день за днем бредет по одним и тем же дорогам с грузом одних и тех же забот. Вся человеческая толкотня не стоит обоюдного, пусть и не скрепленного печатью, поцелуя листвы с лучом.

...Но это отговорки. С каждым часом во мне все больше умирает человек, и смерть наряжает меня в зелень шипов и покровов.

...И вот теперь поглотившая меня опунция у пыльного кладбища, у безымянных развалин, под корень срублена топором. Прах уравнивает все! Бездушный? Как знать... Если бы желание еще раз проснулось в закваске, готовой опять смешаться с материей, с этими «моими» останками, до дна опустошенными теперь разочарованием и крахом!

А. Давид-Нэль

Чудесное обжорство

Тибетский монах встретил на берегу реки рыбака, варившего в котелке уху. Монах молча схватил котелок с кипящей похлебкой и выпил все до дна. Рыбак стал укорять монаха за обжорство.

Монах вошел в реку и помочился: из него вышли две съеденные рыбины и уплыли прочь.

«Среди мистиков и магов Тибета» (1929)

Погоня за учителем

Некогда ученик пересек страну в поисках предназначенного ему учителя. Он знал его имя – Тилопа; знал, что должен его найти. Он гнался за ним из города в город, но всякий раз прибывал с опозданием.

Однажды ночью, голодный, он стучится в дверь дома и просит поесть. Выходит пьяный и громким голосом предлагает ему вина.

Возмущенный ученик отказывается. Дом исчезает, ученик стоит один среди поля и слышит голос пьяного: я был Тилопой.

В другой раз крестьянин просит помочь ему содрать шкуру с дохлой кобылы. Ничего не ответив, ученик с отвращением проходит мимо и слышит насмешливый голос: я был Тилопой.

В ущелье некий человек волочит за волосы женщину. Бросившись на злодея, ученик освобождает жертву. Внезапно разбойник с женщиной исчезают, и снова раздается голос: я был Тилопой.

Однажды вечером он приходит на кладбище. Видит скорчившегося у костра человека с почерневшим лицом. Он понимает, кто перед ним, падает ниц, обнимает ноги учителя и возлагает себе на голову. На этот раз Тилопа не исчезает.

«Среди мистиков и магов Тибета» (1929)

Эдвард Дансейни

Ночь на постоялом дворе

Действующие лица

А. Э. Скотт-Фортескью (Отпрыск), опустившийся джентльмен

Уильям Джоунс (Билл), Альберт Томас, Джейкоб Смит (Весельчак) } моряки

три жреца Клеша

Клеш

Весельчак и Билл беседуют; Отпрыск читает газету; Альберт сидит поодаль.

Весельчак. Я спрашиваю, что мы теперь будем делать?

Билл. Не знаю.

Весельчак. Сколько же времени он собирается нас здесь держать?

Билл. Мы тут уже три дня.

Весельчак. И не видели ни души.

Билл. А стоять тут нам недешево обходится.

Весельчак. На какой срок мы сняли этот дом?

Билл. Разве у него что узнаешь.

Весельчак. Нечего сказать, это настоящая дыра.

Билл. Отпрыск, на какой срок мы сняли этот дом?

Отпрыск продолжает читать в газете раздел, посвященный бегам; он не слушает, что они говорят.

Весельчак. Да еще этот Отпрыск...

Билл. Ну, он хитрец, это точно.

Весельчак. От этих хитрецов одни несчастья. Планы у них замечательные, но не срабатывают, и все выходит не лучше, чем у нас с тобой.

Билл. Эх!

Весельчак. Не нравится мне это место.

Билл. Почему?

Весельчак. Не нравится, как оно выглядит.

Билл. Он нас тут держит, чтобы эти черномазые нас не нашли. Три жреца, которые охотятся за нами. А как хочется пойти и загнать рубин.

Альберт. Все это без толку.

Билл. Почему, Альберт?

Альберт. Да ведь я удрал от них, от этой нечисти, в Гулле.

Билл. Правда?

Альберт. Ну да, их было трое, три чучела с золотыми точками на лбу. Рубин тогда, в Гулле, был у меня, ну я и бросился бежать.

Билл. Как же это случилось, Альберт?

Альберт. Говорю тебе, рубин был у меня, они и погнались за мной.

Билл. Кто же им сказал, что рубин у тебя? Что, ты его им показывал?

Альберт. Нет, они и так знали.

Весельчак. Неужто знали?

Альберт. Они нюхом чуют, где он. Они гнались за мной, я пожаловался полицейскому, а полицейский ответил, что это всего-навсего три бедных индуса, которые не сделают мне ничего дурного. Как вспомнишь, что они учинили на Мальте с беднягой Джимом.

Билл. Ну да, а как расправились с Джорджем в Бомбее, прежде чем мы успели сесть на корабль... Что же ты не разделался с ними?

Альберт. Ты забываешь, я нес рубин.

Билл. Да, верно.

Альберт. Ну, я тоже неплохо сработал. Иду я себе по Гуллю из конца в конец. Иду не спеша. Вдруг заворачиваю за угол и бегу. Не было угла, за который я бы не свернул; хотя раза два проскочил мимо, чтобы сбить их с толку. Я мчался, как заяц, потом сел и стал ждать. Но они не появились.

Весельчак. Как же?

Альберт. Вот уж не знаю как, но никаких черномазых дьяволов с золотыми точками на лбу я больше не видел. Я от них удрал.

Билл. Это здорово, Альберт.

Весельчак (с удовлетворением оглядев его). Что же ты нам сразу ничего не рассказал?

Альберт. Да здесь человеку слова не дадут сказать. У него, видишь ли, свои планы, а нас он считает дураками. Как он хочет, так все и должно идти. А вот я удрал от них. Они могли меня прирезать, да только я их одурачил.

Билл. Молодчага, Альберт.

Весельчак. Ты слыхал, Отпрыск? Альберт от них удрал.

Отпрыск. Слышу.

Весельчак. И как тебе?

Отпрыск. Да, молодчина, Альберт.

Альберт. Что ты собираешься делать?

Отпрыск. Ждать.

Альберт. А чего ждать – сам не знает.

Весельчак. Жуткое тут местечко.

Альберт. До чего все осточертело, Билл. Деньги кончились, пора продавать рубин. Пошли в город.

Билл. Но он не хотел идти в город.

Альберт. Пускай остается.

Весельчак. Если мы не появимся в Гулле, все обойдется.

Альберт. Пойдем в Лондон.

Билл. Но Отпрыск должен получить свою долю.

Весельчак. Прекрасно. Но нам пора идти. (Обращаясь к Отпрыску.) Мы пошли. Слышишь?

Отпрыск. Вот, возьмите.

Достает из жилетного кармана и отдает им рубин размером с небольшое куриное яйцо. Продолжает читать газету.

Альберт. Пошли, Весельчак.

Альберт и Весельчак уходят.

Билл. Прощай, старина. Твоя доля тебе достанется, но нам тут делать нечего, и женщин нет, и веселья никакого, да и пора уже продать рубин.

Отпрыск. Я ведь не дурак, Билл.

Билл. Нет, ясное дело, не дурак. И ты здорово нам помог. Прощай. Давай попрощаемся.

Отпрыск. Ладно. Прощай.

Продолжает читать газету. Билл уходит. Отпрыск, не прерывая чтения, кладет на стол револьвер.

Весельчак (выпаливает единым духом). Мы вернулись, Отпрыск.

Отпрыск. Ну, что ж.

Альберт. Отпрыск, как же они могли сюда добраться?

Отпрыск. Пешком, я полагаю.

Альберт. Но ведь тут добрых восемьдесят миль.

Весельчак. Ты знал, что они появятся, Отпрыск?

Отпрыск. Я ждал их.

Альберт. Подумать только, восемьдесят миль!

Билл. Старина, что ж теперь делать?

Отпрыск. Спроси у Альберта.

Билл. Если они способны на такие штуки, нас никто не спасет, кроме тебя, Отпрыск. Я всегда считал тебя хитрецом. Мы не станем больше дурить. Мы будем слушаться тебя, Отпрыск.

Отпрыск. Вы парни храбрые и сильные. Мало кто способен украсть рубиновый глаз из головы идола, да еще такого жуткого идола, да еще в такую жуткую ночь. Ты храбрый парень, Билл. Но все вы дураки. Джим и слушать меня не хотел. Где теперь Джим? А что случилось с Джорджем?

Весельчак. Ну, хватит, Отпрыск.

Отпрыск. Хорошо, значит, одной силы мало. Нужен еще ум; иначе они прикончат вас, как прикончили Джорджа и Джима.

Все. Ох!

Отпрыск. Эти черномазые жрецы станут преследовать нас по всему миру. Год за годом, пока не заполучат глаз своего идола. Если мы все умрем, они примутся преследовать наших потомков. Некоторым балбесам кажется, что можно спастись от этих людей, просто завернув раза два за угол на улицах Гулля.

Альберт. Ты ведь тоже не смог скрыться от них, раз они здесь.

Отпрыск. Этого-то я и ждал.

Альберт. Неужели ждал?

Отпрыск. Разумеется, хотя не трубил об этом всем и каждому. Для того я и поселился здесь. Места тут хватает, не такая уж это дыра; расположен дом прекрасно, а самое главное, в тихом квартале. Итак, сегодня вечером мы готовы принять их.

Билл. Ну, ты и хитрец.

Отпрыск. Помните, только благодаря моей дальновидности все вы избежали гибели; и не вздумайте перечить планам джентльмена.

Альберт. Если ты такой джентльмен, что же ты не со своими джентльменами и не с нами?

Отпрыск. Потому что я слишком умен для них, как, впрочем, и для вас.

Альберт. Слишком умен для них?

Отпрыск. Я никому ни разу не проиграл в карты.

Билл. Он ни разу не проиграл в карты!

Отпрыск. Когда игра шла на деньги.

Билл. Да, здорово.

Отпрыск. Сыграем разок в покер?

Все. Спасибо, нет.

Отпрыск. Тогда делайте, что я прикажу.

Билл. Хорошо, Отпрыск.

Весельчак. Я как раз хотел спросить, не лучше ли задернуть шторы?

Отпрыск. Нет.

Весельчак. Ты уверен?

Отпрыск. Не задергивай шторы.

Весельчак. Ладно, хорошо.

Билл. Но, Отпрыск, они нас увидят. Ведь нельзя, чтобы враг тебя видел. Не понимаю, почему...

Отпрыск. Нет, ни в коем случае.

Билл. Ладно, Отпрыск, хорошо.

Все вытаскивают револьверы.

Отпрыск (не убирая своего). Прошу вас, никаких револьверов. Альберт. Почему?

Отпрыск. Не хочу шума в праздник. Могут пожаловать незваные гости. Ножи – другое дело.

Все вытаскивают ножи. Отпрыск делает им знак подождать; рубин уже снова у него.

Билл. Мне кажется, они идут, Отпрыск.

Отпрыск. Еще нет.

Альберт. А когда придут?

Отпрыск. Когда я буду готов встретить их; не раньше.

Весельчак. Хорошо бы все это кончилось разом.

Отпрыск. Ты думаешь? Ну что ж, давайте примем их сейчас. Весельчак. Прямо сейчас?

Отпрыск. Да. Теперь послушайте. Исполняйте то, что я приказываю. Сделайте вид, что вы все уходите. Я покажу, как. Рубин у меня. Когда они увидят, что я один, они придут забрать глаз своего идола.

Билл. Откуда они знают, у кого он?

Отпрыск. Совершенно не представляю, откуда, но они это чувствуют.

Весельчак. Что ты собираешься делать, когда они придут?

Отпрыск. Ничего.

Весельчак. Как это?

Отпрыск. Они осторожно подкрадутся и внезапно кинутся на меня сзади. Тогда мои друзья Весельчак, Билл и Альберт заколют их, и дело с концом.

Билл. Прекрасно, Отпрыск, положись на нас.

Отпрыск. Если вы замешкаетесь, вас ждет захватывающая картина, они разделаются со мной не хуже, чем с Джимом.

Весельчак. Что ты, Отпрыск. Мы не подведем.

Отпрыск. Хорошо. Теперь слушайте.

Направляется к двери справа, проходя мимо окна. Открывает ее, прячась за открытой створкой, опускается на колени и закрывает дверь, чтобы казалось, что он ушел. Делает знак остальным. Они таким же образом изображают, что вошли.

Отпрыск. Теперь я усядусь спиной к двери. Выходите по одному. Прячьтесь как следует. Они не должны видеть вас в окно.

Билл изображает уход.

Отпрыск. Помните, никаких револьверов. Полиция тут же пронюхает.

Двое других следуют примеру Билла. Все трое прячутся за правой дверью. Отпрыск кладет рубин на стол и закуривает сигарету. Дверь позади него начинает тихо, незаметно открываться. Отпрыск берет газету. Индус медленно крадется, прячась за стульями. Он приближается к Отпрыску слева. Моряки находятся справа от него. Весельчак и Альберт хотят броситься вперед, но Билл жестом останавливает их. Он прыгает на жреца и закалывает его. Жрец пытается крикнуть, но Билл левой рукой зажимает ему рот. Отпрыск не прерывает чтения. Он не оборачивается.

Билл (вполголоса). Он пришел один, Отпрыск. Что делать теперь?

Отпрыск (не оборачиваясь). Один?

Билл. Да.

Отпрыск. Подожди. Дай мне подумать. (Не отрывая взгляда от газеты.) Ну, хорошо. Возвращайся на место, Билл. Нам придется принять еще одного гостя. Ты готов?

Билл. Да.

Отпрыск. Слухи о моей смерти дойдут до моей йоркширской усадьбы. Им придется принимать соболезнования. (Он прыжком оказывается у окна. Взмахивает руками и падает рядом с мертвым жрецом.) Я готов.

Закрывает глаза. Долгая пауза. Снова очень медленно открывается дверь. В комнату проскальзывает другой жрец. У него на лбу три золотые точки. Озирается кругом и крадется к своему товарищу, переворачивает его и разгибает его сжатые пальцы. Приближается к Отпрыску. Билл валит его на пол и закалывает, зажимая ему левой рукою рот.

Билл (вполголоса). Пока только два, Отпрыск.

Отпрыск. Одного не хватает.

Билл. А что теперь?

Отпрыск (садясь). Гм!

Билл. Похоже, это неплохой метод.

Отпрыск. Ошибаешься. Дважды в одну игру не играют.

Билл. Почему, Отпрыск?

Отпрыск. Потому что хорошо не выходит.

Билл. Тогда что же?

Отпрыск. Придумал. Входи, Альберт. Сейчас я скажу тебе, что делать.

Альберт. Иду.

Отпрыск. Беги сюда и дерись с этими двумя под окном.

Альберт. Но ведь они же...

Отпрыск. Да, да, ты не ошибся, они мертвые. Но Билл и я попробуем вернуть их к жизни.

Билл поднимает одного из мертвецов.

Отпрыск. Верно, Билл. (Делает то же.) Весельчак, помоги нам. (Весельчак подходит к ним.) Пригнись, пригнись как следует. Весельчак, двигай их руками. Следи, чтобы тебя не было видно. Ну, Альберт, падай. Нашего Альберта убили. Назад, Билл. Назад, Весельчак. Альберт, лежи тихо. Не двигайся, когда он войдет. Не шевелись.

В окне появляется и остается на некоторое время чье-то лицо. Дверь открывается, и входит третий жрец, настороженно оглядываясь по сторонам. Видит тела своих товарищей, подбегает к ним. Он что-то подозревает. Подбирает один из ножей и, держа в обеих руках по ножу, прижимается спиной к стене. Смотрит направо и налево.

Отпрыск. Давай, Билл.

Последний жрец бежит к двери. Отпрыск закалывает его шпагой.

Отпрыск. Удачный выдался денек, друзья мои.

Билл. Замечательно. Ты просто гений.

Альберт. Да, гений, если они вообще бывают.

Весельчак. Больше не осталось черномазых, Билл?

Отпрыск. Во всем мире ни одного.

Билл. Все тут. В храме их было всего трое. Три жреца и мерзкий идол.

Альберт. Сколько же этот рубин стоит, Отпрыск? На тысячу фунтов стерлингов потянет?

Отпрыск. Он стоит любых денег. Столько, сколько мы запросим. А запросить за него можно, сколько захочешь.

Альберт. Значит, мы миллионеры.

Отпрыск. Верно. А еще лучше то, что не осталось никаких наследников.

Билл. Теперь надо его продать.

Альберт. Это не так-то просто. Жалко, что камень такой огромный, и жалко, что их у нас не полдюжины. Других камней у истукана не было?

Билл. Нет. Он весь был из зеленого нефрита, а один вот этот глаз торчал посреди лба. Зрелище жуткое.

Весельчак. Нам надо благодарить Отпрыска.

Билл. Ясное дело.

Альберт. Если бы не он...

Билл. Ясное дело, если бы не он...

Весельчак. Он такой хитрец.

Отпрыск. Я обладаю даром предвидения.

Весельчак. Да уж, наверное.

Билл. Вряд ли может случиться что-то, чего бы Отпрыск не предвидел. Правда ведь, Отпрыск?

Отпрыск. Да, я тоже так полагаю.

Билл. Для Отпрыска жизнь – что партия в карты.

Отпрыск. Что ни говори, эту партию мы выиграли.

Весельчак (глядя в окно). Не хотелось бы, чтобы нас кто-нибудь увидел.

Отпрыск. Не бойся. Кроме нас, тут никого в округе нет.

Билл. А этих куда мы денем?

Отпрыск. Закопайте их в подвале, хотя торопиться некуда.

Билл. А потом, Отпрыск?

Отпрыск. Потом отправимся в Лондон и доведем до безумия торговца рубинами. Это у нас должно получиться.

Билл. Первым делом надо будет закатить пир в честь Отпрыска. А этих мы закопаем ночью.

Альберт. Да, пожалуй.

Весельчак. Прекрасно.

Билл. Давайте выпьем в его честь.

Альберт. Да здравствует Отпрыск!

Весельчак. Ему бы надо было быть генералом либо премьер-министром.

Вынимают из буфета бутылки и т. п.

Отпрыск. Ну что ж, мы заслужили ужин.

Билл (со стаканом в руке). За здоровье Отпрыска, который все предвидел!

Альберт и Весельчак. Да здравствует Отпрыск!

Билл. Отпрыск, который спас нам жизнь и сделал нас богатыми.

Альберт и Весельчак. Браво, браво.

Отпрыск. За здоровье Билла, который дважды за этот вечер спас меня.

Билл. Я просто слушался тебя.

Весельчак. Браво, браво, браво.

Альберт. Он предвидит все.

Билл. Произнеси речь, Отпрыск. Наш генерал произнесет речь.

Все. Да, речь.

Весельчак. Скажи речь.

Отпрыск. Хорошо, только принесите мне кто-нибудь воды. Виски бросилось мне в голову, а мне надо, чтобы она была ясной, пока наши друзья еще не упокоились в подвале.

Билл. Вода. Ясное дело. Сходи-ка за водой, Весельчак.

Весельчак. У нас здесь и воды-то никакой нет. Где ж ее взять? Билл. В саду.

Весельчак уходит.

Альберт. Пью за нашу удачу.

Все пьют.

Билл. Я пью за господина Альберта Томаса.

Пьет.

Отпрыск. За господина Альберта Томаса.

Альберт. За господина Уильяма Джоунса.

Отпрыск. За господина Уильяма Джоунса.

Отпрыск и Альберт пьют. Входит испуганный Весельчак.

Отпрыск. Вот возвращается господин Джейкоб Смит, мировой судья, он же Весельчак.

Весельчак. Я тут подумал насчет доли, которая мне причитается. Мне не нужна она, не нужна.

Отпрыск. Что за вздор ты городишь, Весельчак!

Весельчак. Возьми себе, Отпрыск, возьми ее себе, только скажи, что Весельчаку не нужно никакой его доли, никакого рубина. Так и скажи, Отпрыск, прошу тебя, скажи.

Билл. Вздумал донос написать, Весельчак?

Весельчак. Нет, нет. Только мне не надо рубина, Отпрыск.

Отпрыск. Перестань нести чепуху, Весельчак. Мы все замешаны в этом деле. Если повесят одного, повесят всех. Но со мной эти шутки не пройдут. К тому же речи быть не может о виселице; у них у всех были ножи.

Весельчак. Отпрыск, Отпрыск, я всегда хорошо относился к тебе. И всегда говорил: равных Отпрыску нет. Но разреши мне отказаться от моей доли, Отпрыск.

Отпрыск. Чего ты добиваешься? Что стряслось?

Весельчак. Ну согласись, Отпрыск.

Отпрыск. Говори, что ты задумал?

Весельчак. Я отказываюсь от своей доли.

Билл. Ты встретил полицейских?

Альберт достает нож.

Отпрыск. Нет, нет, Альберт, ножа не надо.

Альберт. А что же надо?

Отпрыск. На суде говорить чистую правду, но про рубин ни слова. Мы подверглись нападению.

Весельчак. Да не в полиции дело.

Отпрыск. А в чем же?

Билл. Говори, говори.

Весельчак. Богом клянусь...

Альберт. Ну?

Отпрыск. Не торопи его.

Весельчак. ...я видел такое, что мне сильно не понравилось.

Отпрыск. Не понравилось тебе?

Весельчак (плача). Отпрыск, прошу тебя! Возьми мою долю, Отпрыск! Скажи, что возьмешь!

Отпрыск. Что же ты мог там увидеть?

Тишина, прерываемая лишь рыданиями Весельчака. Слышны тяжелые шаги. Появляется ужасный идол. Он слеп. Ощупью направляется к рубину. Берет его и водружает себе на лоб. Весельчак продолжает рыдать. Остальные застывают в страхе, не в силах отвести от идола взгляда. Теперь он идет уверенно: он видит. Шаги его удаляются, затем смолкают.

Отпрыск. Боже мой.