Текст книги "Антология Фантастической Литературы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: авторов Коллектив,Гилберт Кийт Честертон,Франц Кафка,Редьярд Джозеф Киплинг,Льюис Кэрролл,Рюноскэ Акутагава,Хорхе Луис Борхес,Франсуа Рабле,Хулио Кортасар,Лорд Дансени
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

– Они занимаются колдовством. Твой муж ведь индеец, – добавила Клеобула и, заметив мое удивление, спросила: – А ты разве не знала?

Я досадливо помотала головой. Мой муж – это мой муж. Мне никогда и в голову не приходило, что он может быть человеком другой расы или выходцем из другой культурной среды.

– С чего ты взяла? – допытывалась я.

– Но неужели ты не замечала, какие у него глаза, какое скуластое лицо? А какой он хитрый?! Ни Мандарин, ни даже Мария Каллас ему в подметки не годятся. Да взять хотя бы его скрытный нрав, привычку не отвечать на вопросы, его обхождение с женщинами... Неужели ты по-прежнему не веришь, что он индеец? Он же до пяти лет жил среди них. И, наверно, поэтому так тебе и понравился: есть в нем что-то загадочное, что-то, чего нет в других мужчинах.

Антонио вспотел, влажное тело его блестело. Надо же – молодец хоть куда, а жизнь свою тратит на всякие глупости! Выйди я замуж за адвоката Хуана Лестона или за бухгалтера Роберто Куэнтаса, мне не пришлось бы так мучиться, это точно. Но какая романтическая девушка выйдет замуж по расчету? Говорят, некоторые люди дрессируют блох. Зачем?

Я перестала доверять Клеобуле. Говоря, что мой муж – индеец, она, наверное, просто стремилась испортить мне настроение или посеять между нами недоверие; однако потом, просматривая книгу по истории, где на картинках были изображены индейские поселения и сами краснокожие верхом на лошадях с лассо в руках, я вдруг обнаружила некоторое сходство между Антонио и полунагими мужчинами в перьях. И тут же поняла, что, вероятно, именно этим он и привлек меня: непохожестью на моих братьев и их друзей, бронзовым оттенком кожи, раскосыми глазами и хитростью, той самой хитростью, о которой с таким гадким упоением говорила Клеобула.

– Так когда ты покажешь свой трюк? – поинтересовалась я.

Антонио не ответил. Он, не отрываясь, глядел на канареек, которые опять порхали взад и вперед по комнате. Мандарин отделился от приятелей и, забившись в темный уголок, затянул песню, похожую на песнь горного жаворонка.

А мое одиночество росло. Своих тревог я не поверяла никому.

На Страстной неделе Антонио еще раз оставил Руперто ночевать. Шел дождь, как это обычно бывает на Страстной неделе. Мы отправились с Клеобулой в церковь, собираясь принять участие в процессии.

– Ну, как твой индеец? – нахально спросила Клеобула.

– Кто-кто?

– Индеец, твой муженек, – ответила она. – В городке его все так зовут.

– Я всегда любила и буду любить индейцев, хотя мой муж тут ни при чем, – ответила я, пытаясь сосредоточиться на молитве.

Антонио сидел прямо-таки в молитвенной позе. Интересно, он хоть когда-нибудь молился? Моя мать попросила его причаститься перед свадьбой, но он не соизволил.

Тем временем дружба Антонио с Руперто становилась все закадычней. Мне казалось, их связывали узы искреннего товарищества, а для меня в этом мужском братстве места не нашлось. В те дни Антонио публично демонстрировал свое могущество. Он развлекался тем, что посылал к Руперто канареек с записками. Поскольку кто-то видел, как они однажды обменялись испанскими игральными картами, то поговаривали, будто друзья таким оригинальным образом играют в труко. Они что, издевались надо мной? Эти забавы великовозрастных детин бесили меня, и я решила по возможности не принимать их всерьез. Или мне следовало признать, что дружба важнее любви? Антонио с Руперто ничто не могло разъединить, а вот от меня, хотя это было, в общем-то, несправедливо, Антонио отдалился. Моя женская гордость страдала. Руперто по-прежнему глазел на меня. Неужели вся эта драма обернулась фарсом? Может, я просто тосковала по семейным сценам, может, во мне говорила ностальгия по тем временам, когда обезумевший от ревности муж изводил меня?

Но несмотря ни на что, мы друг друга любили.

Антонио мог бы зарабатывать деньги, показывая свои трюки в цирке. Почему бы и нет? Мария Каллас склонила головку сначала вправо, потом влево и уселась на спинку стула.

Однажды утром Антонио ворвался ко мне в комнату и с таким видом, как кричат: «Караул! Горим!», выпалил: «Руперто умирает. Он послал за мной. Так что я пошел».

Я прождала Антонио до полудня, занимаясь домашними делами. Он вернулся, когда я мыла голову.

– Пойдем, – велел Антонио. – Руперто у нас в патио. Я его спас.

– Как спас? Это что, была шутка?

– Вовсе нет. Я сделал ему искусственное дыхание.

Ничего не понимая, я поспешно заколола волосы, оделась и выскочила в патио. Руперто неподвижно стоял у дверей, уставившись невидящим взором в каменные шиты, выстилающие двор. Антонио пододвинул ему стул и предложил сесть.

На меня Антонио не глядел, он смотрел в потолок и, казалось, даже дыхание затаил. Внезапно к нему подлетел Мандарин и воткнул стрелку ему в руку. Я зааплодировала, решив, что Антонио, наверное, будет приятно. Но вообще-то все это полнейшая глупость! Лучше бы Антонио не растрачивал попусту свой талант, а попытался вылечить Руперто!

В тот роковой день Руперто, садясь на стул, закрыл лицо руками.

Как он изменился! Я посмотрела на его безжизненное, холодное лицо, на темные руки.

И когда только они оставят меня в покое! Ведь пока волосы не высохли, мне нужно накрутить их на бигуди. Скрывая свое раздражение, я агросила Руперто: «Что стряслось?»

В ответ последовало долгое молчание, натянутое, как тетива лука; на его фоне особенно четко выделялось пение птиц. Наконец Руперто сказал: «Мне приснилось, что канарейки клюют мои руки, шею, грудь, я хотел было защитить глаза, но не мог сомкнуть веки. Руки и ноги мои отяжелели, словно к ним были привязаны мешки с песком. Я был не в силах отогнать чудовищные клювы, выклевывающие мои зрачки. Я как бы грезил наяву, одурманив себя наркотиками. Очнувшись от этого странного сна-яви, я оказался в темноте; однако с улицы доносилось пение птиц и прочие звуки, говорившие о том, что день в полном разгаре. Мне стоило неимоверного труда позвать сестру, которая прибежала со всех ног. Не узнавая собственного голоса, я сказал: „Ты должна послать за Антонио, чтобы он пришел и спас меня“. – „От чего?“ – спросила сестра. Но я не смог больше вымолвить ни слова. Сестра кинулась к вам и через полчаса вернулась вместе с Антонио. Эти полчаса показались мне вечностью! Антонио делал мне искусственное дыхание, и постепенно силы возвращались ко мне, а вот зрение – нет».

– Я сделаю вам одно признание, – пробормотал Антонио и с расстановкой добавил: – Только без слов.

Фаворитка последовала примеру Мандарина и воткнула стрелу Антонио в шею; Мария Каллас зависла на мгновение над его грудью, а потом вонзила и в нее маленькую стрелку. Пристально глядевшие в потолок глаза моего мужа внезапно изменили цвет. Неужели Антонио – индеец? Но разве у индейцев бывают голубые глаза? Почему-то сейчас его глаза были похожи на глаза Руперто.

– Что все это значит? – пролепетала я.

– Чем он там занимается? – спросил ничего не понимавший Руперто.

Антонио не ответил. Застыв, будто статуя, он терпеливо сносил уколы внешне безобидных стрел, которые втыкали в него канарейки. Я подскочила к кровати и принялась тормошить его.

– Ответь мне! – просила я. – Да ответь же! Что все это значит?

Но он не отвечал. Я обняла его и, разрыдавшись, припала к его груди; позабыв про стыд, я целовала его губы, словно какая-то кинозвезда. Над головой у мена порхала стайка канареек.

В то утро Антонио глядел на Руперто с ужасом. Теперь-то я понимаю, что Антонио виноват вдвойне; стремясь замести следы своего преступления, он заявил – сначала мне, а потом и во всеуслышание: «Руперто сошел с ума. Он думает, что ослеп, но на самом деле видит не хуже нас с вами».

Подобно тому, как в очах Руперто померк свет, в нашем доме померкла любовь. Видимо, без его взглядов она существовать не могла. Наши посиделки в патио утратили свою прелесть. Антонио ходил мрачнее тучи.

– Безумие друга ужаснее, чем его смерть, – приговаривал он. – Руперто прекрасно все видит, но считает себя слепым.

А я, задыхаясь от гнева и, наверно, от ревности, думала, что дружба для мужчины гораздо важнее любви.

Оторвавшись от губ Антонио, я вдруг заметила, что канарейки вот-вот вопьются ему в глаза. Тогда я заслонила его собой, своими волосами: они у меня густые и накрыли его лицо, будто одеялом. Я велела Руперто закрыть дверь и окна, чтобы в комнате стало совсем темно и канарейки уснули. Ноги у меня болели. Сколько времени я так просидела? Бог весть. Постепенно до меня доходил смысл страшного признания. А когда дошел, я в исступлении, в горестном исступлении припала к мужу. Ведь я поняла, как ему было больно, когда он замышлял и приводил в исполнение свой хитроумный план, решив с помощью яда кураре и стайки маленьких пернатых чудовищ, которые, как преданные няньки, выполняли любую прихоть Антонио, принести в жертву любви и ревности глаза Руперто и свои собственные, чтобы им, бедняжкам, впредь было неповадно смотреть на меня.

Томас Бейли Олдрич

Одинокая женщина и ее душа

Женщина сидит в доме одна. Она знает, что в мире никого больше не осталось – все люди, кроме нее, умерли. Вдруг раздается стук в дверь.

«Сочинения», т. 9, с. 341 (1912)

Юджин О’Нил

Крест на карте

Действующие лица

Капитан Исайя Бартлет

Нэт Бартлет, его сын

Сью Бартлет, его дочь

Доктор Хиггинс

Силас Хорн, старпом, Кейтс, боцман, Джимми-Гаваец, гарпунщик } со шхуны «Мэри Эллен»

Сцена. «Каюта» капитана Бартлета – комната в самой верхней, напоминающей маяк, части дома, расположившегося на высокой точке калифорнийского побережья. Внутри помещение обставлено как каюта капитана дальнего плавания. На переднем плане слева – иллюминатор. Чуть дальше – ступени трапа. Еще дальше – два других иллюминатора. На заднем плане слева – комод с мраморной столешницей. На нем – корабельный фонарь. В глубине сцены в центре – приоткрытая дверь, ведущая к лестнице вниз, в основную часть дома. Справа – двери, у стены – койка с наброшенным одеялом. На правой стене – пять иллюминаторов. Прямо под ними – деревянная скамья. У скамьи – длинный стол и два стула с прямыми спинками; один стоит перед столом, другой – левее. На полу – дешевый темный половик. В потолке – окно, занимающее пространство от двери до противоположной стены. В правом углу окна корабельный компас. От нактоуза[93]93
  Нактоуз – деревянный шкафчик цилиндрической или призматической формы, на верхнем основании которого устанавливается судовой компас (прим. пер.).


[Закрыть] сверху падает свет и, проникая в комнату, отбрасывает на пол округлую колеблющуюся тень.

События относятся к осени 1900 года. Ясная ветреная ночь, самое ее начало. Лунный свет, рассеянный ветром, завывающим в скрипучих уголках старого дома, не спеша вползает в иллюминаторы и, как осевшая пыль, круглыми нашлепками покоится на полу и на столе. Навязчивый однообразный рокот прибоя, слегка приглушенный, доносится с пляжа внизу.

Занавес подымается. Дверь в глубине сцены медленно открывается, и в дверном проеме возникают голова и плечи Нэта Бартлета. Он торопливо оглядывает комнату и, убедившись, что она пуста, подымается и входит. Он делает знак кому-то внизу, невидимому в темноте: «Порядок, доктор». Доктор Хиггинс входит вслед за ним и, притворив за собой дверь, останавливается, с любопытством осматриваясь. Это худощавый, невысокий мужчина лет тридцати пяти, что-то неуловимо выдает в нем врача. Нэт Бартлет – высоченный, костлявый детина весьма неясного телосложения. Его правая рука ампутирована по самое плечо, поэтому правый рукав плотного бурого пиджака болтается и хлопает его по бокам при движении. Он выглядит гораздо старше своих тридцати. Его сутулые плечи словно придавлены непосильной ношей в виде непропорционально большой головы с тяжелой копной спутанных черных волос. У него длинное, худощавое, печальное лицо с глубоко посаженными черными глазами, крупный орлиный нос, длинный рот с тонкими губами, скрытый щеточкой неухоженных усов. Он говорит низким, глубоким голосом, с загробными, металлическими интонациями. Кроме бурого пиджака, на нем вельветовые брюки, заправленные в высокие ботинки на шнуровке.

Нэт. Вам хорошо видно, доктор?

Хиггинс (преувеличенно непринужденно, выдавая тем самым некоторую скованность). Да... отлично видно... не стоит беспокоиться. Сегодня такая яркая луна...

Нэт. Повезло нам. (Не спеша идет к столу.) Он вообще против любого освещения... Последнее время... ему хватает и отражения от нактоуза.

Хиггинс. Он? Ах да, вы имеете в виду – ваш отец?

Нэт (грубовато). А кто же еще?

Хиггинс (с ноткой удивления – оглядывая комнату в замешательстве). Правильно ли я понимаю, что это как бы каюта?

Нэт. Да... Я же предупреждал вас.

Хиггинс (удивленно). Предупреждал? Что значит «предупреждал»? По-моему, это нормально и даже интересно, этакая причуда.

Нэт (многозначительно). Да уж, пожалуй, куда как интересно.

Хиггинс. Так вы говорите, он все время проводит наверху? И не спускается?

Нэт. Ни разу за последние три года. Еду приносит моя сестра. (Садится на стул слева от стола.) Там, на комоде, – фонарь. Принесите-ка его сюда и присаживайтесь, доктор. Зажжем свет. Прошу прощения, что привел вас сюда, в этот скворешник... но... здесь нас никому не подслушать. А увидев, какую безумную жизнь он ведет... Поймите, я хочу, чтобы вы знали факты – только факты! – и поэтому нам необходим свет. В противном случае, здесь все покажется просто сновидениями, сбывшимися снами, доктор.

Хиггинс (с улыбкой облегчения тащит фонарь). Света от него немного.

Нэт (словно не обращая внимания на этот комментарий). Этого света ему не заметить. Его глаза заняты другим – там, снаружи. (Делает рукой широкий жест в сторону моря.) Ну, а уж коли заметит – пускай спускается. Вам все равно не миновать с ним свидеться – рано или поздно. (Чиркает спичкой и зажигает фонарь.)

Хиггинс. А он... где?

Нэт (тыча пальцем вверх). Прямо над нами, на палубе. Да сядьте же! Он не придет – по крайней мере сейчас не придет.

Хиггинс (осторожно садится на стул у стола). Так у него там, на крыше, тоже... как бы палуба корабля?

Нэт. Я же вам говорил – да, палуба. Штурвал, компас, нактоуз, а вот этот трап (показывает) — это связующее звено между верхом и низом... позволяющее быть всегда начеку. Если б ветер так не завывал, вы бы услышали, как он там бродит... Туда-сюда, всю ночь. (Неожиданно охрипшим голосом.) Разве я не сказал вам, что он повредился в уме?

Хиггинс (напуская на себя вид профессионала). Это не новость. Об этом поговаривали все кому не лень, еще когда я только начал работать в доме умалишенных. Так вы говорите, он выходит только по ночам – туда, наверх?

Нэт. Только по ночам. (Мрачно.) То, что он жаждет увидеть, не рассмотреть при свете дня... сны и прочее.

Хиггинс. Что же он там высматривает? Кто-нибудь знает? Вам он не говорил?

Нэт (нетерпеливо). Что тут говорить, когда и так ни для кого не секрет, что ищет отец! Шхуну, ясное дело.

Хиггинс. Какую шхуну?

Нэт. Свою шхуну – «Мэри Эллен», названную в честь моей покойной матери.

Хиггинс. Позвольте... что-то я не возьму в толк... Но ведь этой шхуне давно каюк пришел, или я ошибаюсь?

Нэт. Три года назад она исчезла во время урагана неподалеку от Сулавеси. Со всей командой на борту.

Хиггинс (заинтересованно). Ах вот как. (Помолчав.) Но ваш отец по-прежнему упорно цепляется за надежду...

Нэт. Да тут не за что цепляться! Шхуну видел вверх дном, совершенно развалившейся, китобой Джон Слокум. Спустя две недели после начала шторма. Туда специально посылали лодку, чтобы рассмотреть название судна.

Хиггинс. Что ж, ваш отец не знал...

Нэт. Само собой, он был первым, кому об этом сообщили. Он-то как раз все знает, если вы к этому клоните. (Наклоняется к доктору, внимательно вглядываясь в его лицо.) Знает-то он знает — да не хочет верить. Он попросту не в состоянии этого сделать – так и живет.

Хиггинс (нетерпеливо). Ну ладно, мистер Бартлет, давайте перейдем к сути дела. Вы ведь не притащили меня сюда, чтобы заморочить мне голову. Давайте вплотную займемся фактами. Мне нужно знать подробности, чтобы назначить ему правильное лечение, когда мы поместим его в приют.

Нэт (взволнованно, понизив голос). А вы наверняка придете забрать его сегодня?

Хиггинс. Я вернусь на машине через двадцать минут. Это однозначно.

Нэт. А вы не заблудитесь в доме?

Хиггинс. Ну что вы, я помню... но что-то я не вижу...

Нэт. Входную дверь мы оставим незапертой. Сразу подымайтесь наверх. Мы с сестрой побудем при нем. Наверняка найдутся такие, кто будет жаловаться властям, не мы, конечно, но кто-нибудь обязательно найдется. Он ни в коем случае не должен знать...

Хиггинс. Да, да... но все же... Он способен оказать сопротивление?

Нэт. Нет... нет. Он обычно тихий... даже слишком, но он может что-нибудь выкинуть... что угодно... если он узнает...

Хиггинс. Положитесь на меня, он ни о чем не узнает. Пожалуй, я возьму с собой двух санитаров... (Умолкает и продолжает как ни в чем не бывало.) А теперь вернемся к фактам, если вы не возражаете, мистер Бартлет.

Нэт (задумчиво качая головой). Бывают случаи, когда факты... В общем, вот вам суть дела. Мой отец был капитаном китобойного судна, как и мой дед. Последнее его плавание состоялось семь лет назад. Предполагалось, что оно продлится два года. Прошло добрых четыре, прежде чем мы увиделись. Его шхуна потерпела крушение в Индийском океане. Ему и еще шестерым удалось добраться до небольшого островка на границе архипелага – Богом проклятого, необитаемого и пустынного... и это после того, как их семь дней носило по морю. Остальных китобоев никто и никогда больше не видел – сгинули в пучине. Из шестерых добравшихся до суши выжили лишь четверо, и их подобрали малайские каноэ. Они совершенно ополоумели от голода и жажды, эти четверо. В конце концов им удалось добраться до Фриско. (Отчетливо выговаривает каждое слово.) Это были мой отец, старпом Силас Хорн, боцман Кейтс и Джимми-Гаваец, гарпунщик. Видели бы вы их! (Усмехаясь через силу.) Вот вам и все факты. В свое время об этом писали газеты. Такова история моего отца.

Хиггинс. А что произошло с остальными тремя с острова?

Нэт (хрипло). Может, умерли от истощения. А может, сошли с ума и попрыгали в море. Это – то, о чем все говорили. А по слухам их, скорее всего, убили и съели! Одно несомненно – их нет, исчезли они. Вот так-то. Да в конце концов – кто знает наверняка? И какой в этом толк?

Хиггинс (поежившись). Думаю, все ж таки толк в этом имеется, и немалый.

Нэт (резко). Мы должны брать в расчет только факты, доктор! (Со смешком.) А вот вам еще факты. Отец привел этих троих в дом – Хорна, Кейтса и Джимми-Гавайца. Мы едва признали отца тогда. Он прошел через ад, и на нем лица не было. Весь поседел. Ну, вы скоро сами убедитесь. А остальные – они тоже были немного не в себе, если хотите, помешанные. (Смеется.) Для фактов это уже слишком, доктор. Фактов больше нет, остались одни кошмары.

Хиггинс (с сомнением). Мне кажется, фактов предостаточно.

Нэт. Погодите. (Настойчиво продолжает.) Однажды отец послал за мной и в присутствии свидетелей поведал мне о своей мечте. Я должен был унаследовать тайну. На второй день пребывания на острове, сказал он, в одной из скалистых бухт острова они обнаружили полуразрушенный остов затонувшей малайской прау[94]94
  Прау – малайская боевая лодка (прим. пер.).


[Закрыть] — настоящей военной прау, какие были у пиратов. Бог знает, сколько она там пролежала. Ее команда исчезла – одному дьяволу известно, где и как, поскольку на острове не было и следов пребывания человека. Братья-гавайцы принялись нырять – знаете, они чертовски долго могут не дышать под водой, – и обнаружили там, в двух сундуках... (Он откидывается на спинку стула и кривит губы в иронической усмешке.) Отгадайте, что, доктор.

Хиггинс (заговорщицки улыбаясь в ответ). Сокровища, конечно.

Нэт (снова наклоняясь вперед и тыча пальцем в доктора, как бы обвиняя его в чем-то). Вот именно! И в вас живет эта вера! (Снова облокачивается на спинку стула, с приглушенным смешком.) Да, а почему бы нет? Конечно, сокровище. А что же еще? Они подняли сундуки со дна и... Об остальном нетрудно догадаться – нашли там бриллианты, изумруды, золотые украшения... разумеется, в несметном количестве. А к чему наступать на горло собственной мечте?! Ха-ха! (Издевательски хохочет, будто бы потешаясь над самим собой.)

Хиггинс (с выражением крайней заинтересованности). Ну-ну, и что же дальше?

Нэт. Они начали понемногу терять рассудок – от голода, жажды и всего прочего, – а вслед за этим забывать. О, они о многом позабыли, к счастью для себя, наверное. Но отец, осознав, как он сказал мне, что с ними творится, настоял, чтобы, пока они еще понимают, что творят, они... Ну угадайте-ка еще разок, доктор! Ха-ха!

Хиггинс. Зарыли сокровище?

Нэт (иронически). В точку! Проще пареной репы, да? Ха-ха! И тогда они нарисовали карту – как видите, все здесь, как во сне, – при помощи головешки и отдали ее отцу на хранение. Вскоре после этого их подобрали, совершенно обезумевших, как я уже говорил, какие-то малайцы. (Неожиданно оставляет свой иронический тон и вновь начинает говорить тихо и вкрадчиво.) Однако эта карта, доктор, существует не только во сне. Вернемся к фактам. (Запускает руку в карман и вытаскивает смятый клочок бумаги.) Вот. (Разглаживает бумагу на столе.)

Хиггинс (вытягивая шею). Черт подери! Это любопытно. По-моему, сокровище спрятано...

Нэт. Там, где крест на карте.

Хиггинс. Ага, вот тут и подписано. А это что за закорючка?

Нэт. Это Джимми-Гавайца. Он писать не умеет.

Хиггинс. А здесь, внизу? Это ведь ваша подпись?

Нэт. Да, я же посвящен в эту тайну. Мы все поставили свои подписи в то утро, когда «Мэри Эллен», та самая шхуна, под которую мой отец заложил дом, была снаряжена за сокровищем. Ха-ха!

Хиггинс. Это та самая посудина, которую разыскивает ваш отец? Та, что сгинула года три назад?

Нэт. Да, «Мэри Эллен». Остальные трое отплыли на ней. Только отцу и старпому было известно приблизительное местонахождение острова – и мне, как наследнику. Это... (Замялся, нахмурившись.) А, не имеет значения. Уж не стану я выдавать этой безумной тайны. Отец намеревался отправиться с ними, но тогда помирала матушка. Я тоже не посмел покинуть ее.

Хиггинс. Так вы собирались плыть? Значит, вы верили в существование этих сокровищ?

Нэт. Разумеется. Ха-ха! Могли я не поверить? Я верил до того самого дня, когда умерла мать. А потом он совершенно потерял рассудок. Он выстроил эту каюту... чтобы ждать здесь. Он предвидел, что со временем мои сомнения будут расти. Наконец, чтобы окончательно убедить меня, он дал мне одну вещицу, которую ото всех прятал, – образчик богатейшего из сокровищ. Ха-ха! Держите.

Вытаскивает из кармана массивный браслет, густо инкрустированный камнями, и швыряет его на стол рядом с фонарем.

Хиггинс (берет браслет с любопытством, как будто бы вопреки своей воле). Настоящие камни?

Нэт. Ха-ха! И вы попались на эту удочку. Нет... стекляшки. Малайское украшение.

Хиггинс. Вы хорошенько его осмотрели?

Нэт. Да, как последний болван. (Кладет браслет обратно в карман и качает головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.) Ну вот, теперь вы знаете причину его помешательства... как он ждал эту шхуну... и почему в результате нам пришлось попросить вас забрать его туда, где он будет в безопасности. А закладная на дом в качестве уплаты за шхуну должна быть ликвидирована. И нам с сестрой придется уехать. Мы не сможем забрать его с собой. Она скоро выходит замуж. Возможно, вдали от моря он...

Хиггинс (поспешно). Будем надеяться на лучшее. И я глубоко ценю вашу позицию. (Встает, улыбаясь.) Благодарю вас за интересный рассказ. Теперь-то я знаю, как его ободрить, если он снова примется бредить о сокровищах.

Нэт (печально). Он всегда очень тихий... даже чересчур. Только бродит туда-сюда, высматривает...

Хиггинс. Что ж, я, пожалуй, пойду. Так вы думаете, лучше забрать его прямо сегодня вечером?

Нэт (настойчиво). Да, доктор. Соседи, конечно, – черт с ними, но ради моей сестры... Понимаете?

Хиггинс. Ясно. Должно быть, ей тяжело – такие вещи. Что ж... (Идет к двери, которую Нэт открывает для него.) Я скоро вернусь. ( Спускается.)

Нэт (настойчиво). Не подведите, доктор. И как явитесь – прямиком наверх. Он будет здесь.

Закрывает дверь и осторожно крадется к трапу. Подымается на несколько ступенек и на мгновение замирает, вслушиваясь в некий звук, доносящийся сверху. Затем подходит к столу, подкручивает фитиль фонаря так, что тот едва мерцает, и садится, подперев подбородок рукой, уныло глядя перед собой. Дверь в глубине сцены медленно открывается. Услышав скрип двери, Нэт вскакивает со стула. Голосом, осипшим от ужаса. Кто там? (Дверь распахивается, и на пороге возникает Сью Бартлет. Она подымается в комнату и захлопывает за собой дверь. Это рослая, стройная женщина лет двадцати пята, с бледным, печальным личиком, обрамленным копной каштановых волос. Эта волосы – единственное, что оживляет ее бесцветное лицо. Ее полные губы бледны. Голубизна ее больших задумчивых глаз померкла, и они стали серыми. Она говорит низким и печальным голосом. На ней – темный капот и домашние туфли.

Сью (останавливается и бросает укоризненный взгляд на брата). Это всего лишь я. А что тебя так напугало?

Нэт (отводит глаза и тяжело падает на стул). Ничего. Я не знал... Я думал, ты у себя.

Сью (подходит к столу). Я читала. Потом услышала, как кто-то спустился и вышел. Кто это был? (С внезапным ужасом.)

Нэт. Один человек. Я его знаю.

Сью. Что за человек? Кто он такой? Ты что-то не договариваешь. Скажи мне.

Нэт (вызывающе глядя на нее). Один врач.

Сью (настороженно). О! (Внезапно осененная.) Ты привел его сюда втайне от меня?

Нэт (угрюмо). Нет. Я привел его сюда, чтобы разузнать у него, что же происходит с отцом.

Сью (словно напуганная предстоящим ответом). Он что, один из этих, из дома умалишенных? О Нэт, ты ведь не...

Нэт (перебивая ее, хрипло). Нет, нет! Успокойся.

Сью. Это было бы ужасно.

Нэт (мрачно). Почему же? Ты всегда так говоришь. А что может быть ужаснее нынешнего положения вещей? Я уверен, было бы лучше для него, если бы он побыл где-нибудь в отдалении от моря. Он там забудет это безумное ожидание погибшей шхуны и сокровища, которого у него никогда не было. (Словно пытаясь убедить самого себя – яростно.) Я просто уверен!

Сью (укоряюще). Нет, Нэт, ты сам в это не веришь. Ты прекрасно знаешь, что вдали от моря он умрет.

Нэт (с горечью). А известно ли тебе, что старик Смит больше не желает откладывать уплату за дом? Это разве пустяк? Мы не в состоянии оплатить закладную. Вчера он приходил поговорить со мной. Он прекрасно знает, что мы у него в руках. Он говорил со мной так, будто мы – его жильцы, будь он проклят! И побожился, что немедленно сократит срок уплаты, если только мы не...

Сью (нетерпеливо). Что?

Нэт (тупо). Если мы не... отдадим отца в приют.

Сью (со стоном). Как? Но почему, почему? На что ему сдался отец?

Нэт. Все дело в нашем доме – он принадлежит Смиту. Соседи нас боятся. С наступлением темноты, возвращаясь домой с ферм, они обходят наш дом стороной. Они видят, как он бродит, туда-сюда там, наверху, воздев руки к небу. Они боятся. Написали жалобу. Говорят, что ради его же собственного блага нужно забрать его отсюда. Поговаривают даже, что наш дом кишит призраками. Старик Смит опасается за свое имущество. Он думает, что он может в один прекрасный день поджечь дом и вообще сделать все, что угодно...

Сью (в отчаянии). Но ведь ты сказал ему, что все это вздор, правда? Что отец мухи не обидит, да?

Нэт. Да что толку в пустой болтовне, когда все уверены в обратном, когда все нас боятся? (Сью закрывает лицо руками. Пауза. Нэт – хриплым шепотом.) Временами я и сам боюсь.

Сью. Чего, Нэт, чего?

Нэт (яростно). Его и этого моря, которое он призывает на свою голову! Этого чертова моря, которое он навязал мне, когда я был еще совсем мальчишкой, этого моря, отобравшего у меня руку и сделавшего меня калекой!

Сью (умоляюще). Ты не должен обвинять отца в своих несчастьях.

Нэт. Ведь это он забрал меня из школы и заставил пойти на шхуну. Кем бы я был сейчас, если бы все не случилось так, как случилось? Никому не нужным моряком? Нет. И это то море, которое, как ты говоришь, ни в чем не виновато – море, которое переплюнуло даже его, отобрав у меня руку и вышвырнув на берег, как очередную жертву кораблекрушения?!

Сью (всхлипывая). Ты слишком суров, Нэт. Это было так давно. Почему бы не забыть об этом?

Нэт (с горечью). Забыть? Как ты можешь! Вот вернется из плаванья Том, и вы поженитесь, и тогда ты узнаешь, что это за тяжкий крест – быть женой капитана дальнего плавания, как твоя мать. Удачи тебе.

Сью (умоляюще). Я заберу к себе и тебя, Нэт, и отца, и тогда...

Нэт. И что, ты посадишь на шею своему молодому супругу умалишенного и калеку? (Разъяряясь.) Нет уж, уволь. Только не меня! (Мстительно.) И не его! (С неожиданной многозначительностью, выговаривая каждое слово.) Я останусь здесь. Моя книга на три четверти уже написана, моя книга, которая сделает меня свободным человеком. А я знаю наверняка, я просто всеми потрохами чувствую, что я должен закончить ее здесь. Я не смог бы сделать этого, будучи вдали от дома, где я родился. (Пристально уставившись на нее.) Так что я останусь, провались оно все пропадом! (Сью отчаянно всхлипывает. Помолчав, он продолжает.) Старик Смит сказал мне, что я смогу остаться здесь сколько захочу, бесплатно... как сторож... если...

Сью (испуганно, словно эхо). Если?

Нэт (не сводя с нее глаз, твердо). Если я отправлю его... туда, где он больше не причинит вреда... ни себе, ни другим.

Сью (в ужасе). Нэт, не делай этого! Ради покойной матушки!

Нэт (сопротивляясь). Разве я сказал, что уже сделал это? Что ты смотришь на меня так?

Сью. Нэт, Нэт! Ради нашей матушки!

Нэт (с исказившимся лицом). Перестань! Перестань! Она умерла... и покоится с миром. Ты что, хочешь снова потревожить ее успокоившуюся душу, вернуть ее к побоям и увечьям?

Сью. Нэт!

Нэт (с клокотанием в горле, будто бы пытаясь сдержать что-то внутри себя, хрипло). Сью! Будь милосердной! (Сестра смотрит на него застывшим от ужаса взглядом. Нэт с усилием сдерживается и упрямо продолжает.) Смит сказал, что он даст нам две тысячи наличными, если я продам ему этот дом... и разрешит мне остаться, бесплатно, присматривать за домом.

Сью (с презрением). Две тысячи! Ведь пожизненное владение домом стоит гораздо дороже...

Нэт. Да не в этом дело – дороже, дешевле. Сколько мы можем получить... наличными... Этого как раз мне хватит закончить книгу... и получить свободу!

Сью. Так вот почему он хочет упрятать отца, негодяй! Значит, ему известно все о завещании...

Нэт. Что я унаследую дом. Да, он знает. Я ему сказал.

Сью (тускло). Как подлы люди!

Нэт (настойчиво). Если бы так все и вышло... как я сказал, половина досталась бы тебе в приданое. Честное слово!