Текст книги "Лев и Аттила. История одной битвы за Рим"

Автор книги: Геннадий Левицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Предостережение Аммиана Марцеллина

После общения с беглым легионером Великий понтифик направился в библиотеку базилики Святого Петра. Среди нескольких тысяч книг Лев безошибочно отыскал именно ту, которая интересовало его в данный момент. «Деяния» Аммиана Марцеллина Лев читал не единожды, и теперь он столь же скоро, как и саму книгу, нашел место, которое вновь пожелал освежить в памяти:

"Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов. При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра, и дают ему немного попреть. Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней. Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными делами. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засылают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути".

Льва поразило то, с какой легкостью гунны, не имевшие над собой общего военачальника или царя, разбили не знавших страха смерти аланов, которые причиняли римлянам немало вреда. Ведь у аланов, по словам того же Аммиана Марцеллина, счастливым "считается тот, кто умирает в бою, а те, что доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы".

Аммиан Марцеллин, умерший на рубеже IV и V столетий, первый из римских авторов рассказал о гуннах. Тогда соотечественники с интересом и удовольствием послушали рассказы историка о страшном народе и… благополучно забыли все ужасы. Впоследствии они будут сталкиваться с гуннами, и римляне действительно признают кочевников прекрасными воинами, но бояться их не будут. Гуннские отряды с удовольствием нанимали на службу римские военачальники. Особенно часто ими пользовался Флавий Аэций, сумевший подружиться с многими вождями воинственного народа.

Теперь же от рук гуннов гибли римляне. Утопала в крови Восточная Римская империя, но для Льва не существовало разницы и границ: страдали братья-христиане. Вслед за первыми беглецами в Рим пошли известия, одно печальнее другого: войско восточных римлян разбито и погиб военачальник, Фракия превращена в пустыню, гунны вышли к Мраморному морю…

Сердце Льва болело за судьбу восточных братьев; отца христиан печалило то обстоятельство, что он не знал, как помочь несчастным. А еще Великий понтифик понимал, что рано или поздно придется столкнуться с гуннами и западному римскому миру. Он решил, что следует немедленно предупредить о грозящей опасности того, кто обязан заботиться о защите государства и граждан. Лев покинул Рим и отправился в город, который облюбовали императоры Запада.

В Равенне кроме императора Лев нашел еще одного человека, имя которого было постоянно на слуху. Пожалуй, Флавию Аэцию, коего по праву именовали защитником империи, Великий понтифик обрадовался больше, чем самому Валентиниану.

Три самых влиятельных человека Западной империи разместились для беседы в небольшом триклинии, который предпочли огромному, богато украшенному атрию – предназначенному для приема важных гостей. То не являлось проявлением неуважения к Великому понтифику, а, пожалуй, наоборот: императору и военачальнику были хорошо известны скромность Льва и его отношение к роскоши. Обед также не отличался обилием изысканных яств, впрочем, и их коснулся Лев только после настоятельного приглашения императора.

Валентиниан III, хотя уже встретил свое тридцатилетие, более походил на подростка, чем на повелителя римлян. Тощий, невысокого роста, изо всех сил пытавшийся придать себе важности, которая бы соответствовала его положению, он не понимал, что неестественные потуги не идут на пользу, но приносят вред. Еще больше его подводили глаза – удивлявшиеся каждой мелочи, они бы хорошо подошли малышу, начинающему познавать мир, но никак не властителю величайшей державы. Валентиниан чувствовал, что люди не воспринимают его с должным уважением, и, чтобы поднять свою значимость, в отчаянии совершал жестокие поступки – один из которых впоследствии погубит его самого и будет способствовать скорой гибели Западной Римской империи.

Военачальник Флавий Аэций, напротив, не прилагая никаких усилий, источал уверенность в себе, мужество и благородство, хотя происходил из мезийских варваров. Если бы кто-то, не знавший в лицо первых людей Рима, вошел бы сейчас в триклиний вместо Льва, то непременно принял бы за императора Аэция, а в Валентиниане, несмотря на его дорогой наряд, увидел бы покорного слугу.

Некоторое время три человека посвятили еде. Между тем Лев отвечал на множество ничего не значащих вопросов императора и был вынужден рассказывать о жизни Рима. Безвылазно сидевший в Равенне император таким образом решил показать собеседникам, что интересуется всем, что происходит в главном городе его государства. Один раз Великий понтифик ответил невпопад, потому как его мысли были о совершенно другом. Спас положение Аэций:

– Полагаю, что отец христиан прибыл в Равенну по важному делу.

– Совершенно так, доблестный воитель, – поспешил согласиться Лев. – Вторжение гуннов на земли восточных римлян меня тревожит более всего, из-за этих событий я и решился без приглашения нанести визит нашему императору.

– В моих владениях все спокойно, – с пафосом произнес Валентиниан. – Не будем же за Феодосия испытывать головную боль.

В словах императора слышалось не только равнодушие, но и не вполне уместное злорадство. Единомышленников из числа собеседников Валентиниан не нашел, а Великий понтифик как можно мягче посмел ему возразить:

– Рождение человека и его смерть – есть замысел Господа, и только Он может решить: когда чему бывать. Не может добрый христианин не беспокоиться, когда его братья лишаются жизней ранее положенного срока. Война – это плохо всегда и для всех.

– Могу успокоить нашего заботливого отца: час назад пришло известие, что между восточными римлянами и гуннами заключен мир. – Валентиниан с довольным видом прочел на лице Льва изумление. Императору была приятна не сама новость, а то, что о ней не знал Великий понтифик.

Лев вопросительно посмотрел на Аэция, ожидая подробностей события, которого он страстно желал.

– Мир заключен на тяжелых для Константинополя условиях. – Военачальник не стал томить гостя долгим ожиданием. – Римляне должны выплатить гуннам огромнейшую сумму: шесть тысяч литр золота.

– Я даже не помню, чтобы когда-нибудь в нашем казнохранилище находилась подобная сумма, – признался Валентиниан. – Восточные императоры, однако, умеют копить деньги.

Император тут же пожалел, что признался в бедности; и так происходило весьма часто. Бедняга никак не мог избавиться от нехорошей привычки: сначала говорить, а затем думать. Хотя к тридцати годам он начал сознавать свои промахи, но это был его самый большой успех – реже совершать ошибки у него все равно не получалось. Чтобы стать хорошим императором, ему понадобилось бы прожить не менее двухсот лет, но поскольку это невозможно, Валентиниан вошел в историю, как не самый лучший правитель.

Аэций увидел смущение императора, вызванное собственным признанием, и постарался утешить его следующими подробностями:

– Кроме того, Константинополь обязался ежегодно платить гуннам дань в две тысячи сто литр золота, внести выкуп за каждого пленного римлянина в двадцать золотых монет – даже за тех, что бежали из плена.

– Смогут ли рассчитаться по своим обязательствам восточные римляне? – тут уж начал сомневаться Лев. Он старался быть в курсе всех мировых событий и даже примерно знал, сколько налогов собирает Феодосий.

– Увы! Не слишком долго римляне обсуждали условия Аттилы и даже не пытались вести с ним торг. Страх зайца, оказавшегося в степи наедине с голодным волком, овладел восточными братьями нашими. Желание немедленного прекращения опаснейшей войны заставило их принять любое требование, каким бы тягостным оно не было. Наложенная дань настолько обременительная, что и сами римляне не верят, что можно исполнить все обязательства, но если Аттила не получит обещанного, то вновь начнет войну. Этот варвар не привык быть обманутым.

– Гунны, соединенные Аттилой в единый кулак, необычайно сильны. Весьма неудачное для восточных римлян мирное соглашение только подтверждает это. – Тревога слышалась в голосе Льва. – Великая сила не может долго находиться в состоянии покоя. Следующий удар железного кулака Аттилы, возможно, обрушится на нас.

– Глупости, – скривил самодовольное лицо император. – Флавий Аэций состоит в дружеских отношениях с Аттилой и многими знатными гуннами. Уж он сумеет договориться с варварами, как это делал раннее. Ведь так, мой верный Аэций?

Военачальник явно не разделял уверенности императора.

– Боюсь, после многих побед над восточными римлянами гунны возгордятся. А гордыня толкает людей на неразумные дела. Я склонен согласиться с Великим понтификом…

– Аэций! Что я слышу?! – от возмущения у Валентиниана вылезли на лоб глаза. – Ты забрал из казны все, что было ценного и красивого на подарки Аттиле, его жёнам, друзьям, друзьям друзей… И теперь говоришь, что следует ждать нападения гуннов?!

– Видимо, не зря Флавий Аэций ублажал Аттилу и знатных гуннов, – заступился за военачальника Лев, который не желал, чтобы два самых влиятельных римлянина поссорились. – В том, что нападению подверглись владения Феодосия, а не твои, есть заслуга доблестного военачальника. Но теперь, когда восточные римляне разбиты и ограблены, Аттила будет вынужден искать новую жертву, так как его народ не умеет ничего делать, кроме как воевать.

Когда разговор начал идти на повышенных тонах (и даже Лев не смог удержаться, хотя прекрасно знал: громкий голос – вовсе не знак того, что твое мнение примут), дверь отворилась, и в проеме возникла женщина. Черты лица ее были правильны, над роскошной прической, было видно, трудился превосходный мастер, носик ее скорее был греческий, чем римский, очаровательная головка сидела на длинной и тонкой шее. По всем критериям, вошедшая могла считаться красавицей… И все же нечто такое имелось в вошедшей женщине, что отнюдь не притягивало к ней, а наоборот, отталкивало. Это нечто сразу определил Лев: сестра императора дышала обидой на весь мир, в каждом человеке ей виделся враг и всем встречным она желала вовсе не добра. Человека, всегда недовольного жизнью, обычные люди стараются избегать, дабы не испортить себе настроение при общении с ним. И даже Валентиниан не обрадовался появлению близкой родственницы.

Исповедь Юсты Граты Гонории

Гонория с детства прослыла личностью мстительной и честолюбивой, и даже самые близкие родственники старались ей угождать сверх всякой меры. Ей был присвоен титул «августа» («священная»). Этот почетный титул впервые в Риме был пожалован сенатом Октавиану в 27 г. до н. э. С тех пор его носили почти все императоры, а их жены именовались августами, а вот сестры императоров удостаивались титула нечасто. Его для Гонории добилась мать. Гала Плацидия, которая надеялась, что дочь станет опорой нерешительному Валентиниану в качестве регента. Кто же поможет брату лучше, чем родная сестра?! Однако слепая материнская любовь не учла, что родственная близость может иметь совсем другое значение, если дело касается самой высокой власти – весьма часто у подножия трона близкие родственники становятся не опорой, но возможными соперниками.

Августа имела длинное имя, каждое слово в котором являлось своеобразным памятником благородным предкам. Благочестивые сестры ее матери, Галы Плацидии, – Юста и Грата – положили начало ее имени, а закончилось оно в честь дяди-императора Гонория. Увы! Кроме имен, Юста Грата Гонория взяла немногое от своих благородных родственников – и не самое лучшее. Принадлежность к императорскому дому возбуждала в августе лишь жгучее желание иметь власть. Шли годы, но ее мечты не только не приближались, но все более отодвигались к категории несбыточных.

Положение Гонории становилось все более печальным, и виной тому явилось, как ни странно, ее высокое происхождение. Властолюбивая мать – Гала Плацидия – с собственной кровью и молоком передала дочери огромную любовь к власти и жажду быть независимой от всех и всего, но даже мать не собиралась делиться с Гонорией своим влиянием на римскую жизнь, а Валентиниан и вовсе запретил сестре даже в родственной беседе касаться дел государственных. Жаждавшая деятельности Юста Грата Гонория решила, что жизнь ее может измениться в лучшую сторону, если она выйдет замуж. Для обычной римлянки дело это кажется желанным, логичным и легко исполнимым, так как все родственники старались поскорее выдать взрослую девушку замуж, но для принцессы совершить подобное действо было труднее, чем обойти пешком границы римской державы в пору ее могущества.

Гонория вовсе не была уродиной, и, несмотря на скверный характер, желающих сочетаться с сестрой императора имелось предостаточно. Однако Валентиниан решил, что муж августы может явиться претендентом на трон. Дабы не появилось ненужных соперников, несчастную принцессу по приказанию брата стерегла толпа евнухов. Их главной обязанностью было не позволять приближаться к Гонории ни одному мужчине. Изворотливая августа все же сумела обзавестись другом, в лице придворного служащего Евгения. Дружба их не могла долго оставаться тайной, и как только о ней донесли Валентиниану, Евгений был казнен после нескольких часов изощренных пыток. Произошло это как раз-таки накануне прибытия в Равенну Льва.

– Сестра, ты не вовремя решила навестить брата, – прорычал Валентиниан. – У нас с Великим понтификом важная беседа…

– Я пришла не к тебе, – презрительно фыркнула Гонория. – К отцу Льву у меня имеется важное дело…

– …именно в тот момент, когда мы заботимся о том, как сберечь наше государство?! Для нашей встречи почтенный Флавий Аэций оставил без своего попечения легионы, отец Лев проделал трудный путь, а ты, Гонория, женскими капризами желаешь прервать совет лучших мужей. Отправляйся немедленно в свою комнату, где тебе и полагается находиться! – раздраженно прорычал император. – Свое же дело изложи преторианцу, который стоит у дверей, а он передаст просьбы Великому понтифику.

– Ты сделал свою сестру и внучку Феодосия Великого пленницей! Я не могу покинуть пределы дворца, августа обязана сидеть целыми днями в своей комнате, а те, с которыми ей удалось перемолвиться словом, удостаиваются казни. Теперь ты желаешь лишить сестру даже права на исповедь?!

Гонория походила на разъяренную волчицу, защищавшую логово с выводком; удалить августу из триклиния не мог даже приказ императора. Применять силу в присутствии гостя из Рима Валентиниан не решался.

– Если позволит император, я выслушаю Юсту Грату Гонорию, – неожиданно подал голос Лев.

Валентиниану было неприятно, что очередной каприз сестры достиг успеха, и он неохотно, едва заметно, но все же утвердительно кивнул головой.

– Отец Лев, так ли опасен Аттила для римлян? Я слышала тревогу в твоем голосе. – Гонория виновато опустила глаза и замолчала, ибо сказанное свидетельствовало о том, что она подслушивала разговор государственных мужей.

– На сей день он самый страшный наш противник, – признался Великий понтифик, которому неведома была ложь, – но Господь милостив, и нам остается уповать на Его доброту.

– Я буду молиться, – пообещала августа. – Но есть ли у римлян достаточно войска, чтобы противостоять этому варвару?

– Пусть тебя не тревожат, любезная Гонория, вещи, о которых обязан заботиться император и доблестный Аэций, – Лев опять намекнул, что августа завела разговор, не имеющий отношения к исповеди.

– Ты прав, наш добрый пастырь, и признаюсь, более всего меня беспокоит собственная судьба. У моего брата-императора подрастают две дочери, он и супруга мечтают о сыне, а я обречена до самой кончины на одиночество. Валентиниан держит меня в заточении, как он утверждает, для сохранения чистоты нравов и чести двора. Императору, видишь ли, померещилось, что мой супруг может возжелать его трона. Разве это справедливо?

– Многое кажется несправедливым в этом мире, – согласился Великий понтифик. – Ты ищешь виновных в твоих бедах, но причину всего плохого, что происходит с нами, нужно искать в нас самих.

– Разве ты не видишь, что я пленница родного брата? И моя вина только в том, что я родилась.

– Наверное, не случайно подобное отношение Валентиниана к тебе. Не наполнен добром твой глас, когда упоминаешь о своем брате, но сеющий зло, его и пожнет.

– Да будет по-твоему! Я попытаюсь полюбить злейшего из врагов, а брата своего я никогда врагом не считала. – Произнеся эту загадочную фразу, августа внезапно переменилась и стала образцом покорности.

Выражение лица и тон голоса выдавали Гонорию. И даже менее проницательный человек смог бы заметить, что за правильными словами августы прятались мстительность и презрительная ирония. Зловещая, едва заметная улыбка тронула тонкие властные губы, и она подтверждала, что не смирение овладело душой девушки в эту минуту. Лев не смотрел в это время на лицо Гонории, но последние ее слова не обманули Великого понтифика:

– Сестра, сегодня ты не готова к исповеди. Ты искала соринку в глазу других, но в своем оке не заметила и бревна. Господу угоден тот, что покаялся в собственных грехах, но худшая награда ждет тех, что ищут чужие недостатки.

– Ты не отпустишь мне грехи?! – удивилась и возмутилась одновременно сестра императора.

– Когда ты, Юста Грата Гонория, отыщешь их у себя, обязательно сообщи мне. Я приду и внимательно тебя выслушаю.

– Боюсь, мне не выпадет такая возможность. Брат заботится не о спасении моей души, а о том, чтобы ко мне не приблизилась ни одна душа. Ты же видел, как нелегко мне было добиться встречи с тобой…

– Сестра, ты не услышала меня. Душа твоя переполнена ненавистью, и Господь не сможет помочь человеку, пока он не освободится от съедающего душу зла. Я буду молиться за тебя, Юста Грата Гонория, и ждать тебя на исповедь. Еще два дня я намерен обитать в Равенне, и если сочтешь себя готовой к покаянию, обращайся в любое время. Теперь мне нужно завершить разговор с твоим братом и Аэцием.

Великий понтифик вновь направился к императору. Валентиниан и Аэций находились на тех же местах в триклинии, как будто Лев их не покидал.

– Странно, что сестра так скоро отпустила отца нашего. Гонория может часами рассказывать, какой плохой у нее брат. – Валентиниан придал лицу обиженное выражение. – Впрочем, ты и сам убедился, что ни одной женщине непозволительно вести себя так, как сестра. А я все терплю.

Отцу христиан показалось в этот момент, что собеседник у него остался тот же, что и несколько минут назад; изменился только голос – с женского на мужской.

– Великого понтифика женские сплетни не интересуют, потому он отсутствовал недолго, – ответил за Льва Флавий Аэций.

Лев не хотел развивать тему отношений сестры и брата как не имеющую в данный момент надежды на улучшение.

– Есть у меня просьба, император…

– Все, что угодно для тебя, Великий понтифик! – с готовностью воскликнул Валентиниан, не дождавшись изложения этой самой просьбы.

– Если сестра твоя изъявит желание встретиться со мной, непременно сделай все, чтобы встреча состоялась. И еще… Гонория нуждается в родственном участии, будь с ней добрее, Валентиниан.

– Я подумаю над твоими словами, – уклончиво ответил император. Озадаченное лицо Валентиниана подтверждало, что он действительно занялся размышлениями. Бедняга не понимал, как с Гонорией можно быть добрым.

– Юста Грата Гонория прервала нашу беседу, и некоторым вопросам мы не уделили должного внимания. – Аэций решил, что настала пора разговора о вещах, которые угрожают существованию Рима. – Наш духовный отец неустанно заботится о единстве христиан. Нам же необходимо приложить мыслимые и немыслимые усилия, чтобы как можно больше христианских народов оказалось в римском лагере, когда гунны приблизятся к нашим очагам.

– В казне денег нет, – запротестовал Валентиниан, предположивший, что военачальник собрался нанимать на службу варварские отряды.

– Римские легионы не укомплектованы даже наполовину, все меньше и меньше молодых людей желает защищать отечество. Наше войско – песчинка среди варварской пустыни, а у варваров каждый мужчина – воин, – изложил реальную картину Аэций.

– Можно начать с действий, которые не требуют больших расходов, – вступил в беседу Лев. – Неплохо было бы отправить послов к западным готам, бургундам и прочим народам, уверовавшим во Христа, с призывом соединить свои силы. Народы Галлии немало пострадали от гуннов и должны понимать, что принесет им вторжение несметных орд язычников. Если Аттила увидит на своем пути единую великую силу, возможно, откажется от войны.

– Тем временем нужно подтянуть к проходам в Альпах самые боеспособные войска, а на горных дорогах поставить заграждения, которые не смогла бы одолеть конница, – предложил Аэций. – Мы должны сделать все, чтобы враг не проник на Италийскую землю.

– Разумно, – согласился Лев, который тщательнейшим образом изучал повадки гуннов и продолжал собирать сведения о них. – Воины Аттилы не привыкли к морю, им неизвестны корабли. Прийти к нам войско гуннов может только посуху.

– Строительство крепостей в горах потребует много средств, – со вздохом завел старую песню Валентиниан.

– Подробности обсудите сами, достойные мужи. Мне остается пожелать помощи Божьей в попечениях ваших об отечестве. – Лев посчитал свою миссию оконченной и участвовать в вечном споре между императором и военачальником ему не хотелось. – С вашего позволения я посещу храмы Равенны.

– Благодарим тебя, Великий понтифик, за заботу о нас, грешных, и о народе нашем, – поклонился отцу христиан Аэций.

Великий понтифик благословил первых людей Рима и покинул триклиний. Император и военачальник некоторое время оставались в растерянности, вызванной внезапным уходом гостя.

– Отец наш – человек весьма разумный, однако ж он не сказал, как быть добрым со змеей. Только приблизишь к ней руку, как ядовитый зуб обнажается для укуса, – первым начал размышлять Валентиниан, словно разговаривая сам с собой.

– Даже Лев заметил, что от Гонории можно ожидать чего-то нехорошего, хотя и не потерял надежду на ее исправление – Аэций конечно же понял ход мыслей императора.

– Но мы-то надежды этой давно не имеем, – вздохнул император.

– Хорошо бы от нее каким-то образом избавиться, – вдруг высказал вслух свои мысли военачальник, который на этот раз был склонен согласиться с собеседником.

– Не смей даже думать об этом! – испугался Валентиниан.

– Прости, император, я хотел сказать совсем другое: для нашего спокойствия будет лучше, если Гонория поселится как можно дальше от Равенны.

– Кажется, я знаю, как поступить с сестрой.

Аэций с удивлением смотрел на императора, которого все считали недалеким человеком, и по натуре был он весьма нерешительным и медлительным.

– Отправим Гонорию в Константинополь, а Феодосия попросим присмотреть за ней.

План Валентиниана на этот раз показался Аэцию действительно неплохим.

– Почему бы ей не навестить близкого родственника? – согласился военачальник. – Гонория все время жаловалась, что ты запрещаешь ей покидать стены дворца, так пусть совершит длительное путешествие.

Феодосий правил Восточной Римской империей и приходился двоюродным братом Валентиниану; кроме того, последний был женат на дочери Феодосия – Евдоксии. Так что в просьбе – приютить в Константинополе сестру императора Запада – не виделось ничего необычного.

– Меня беспокоит лишь то, что Гонория может в скором времени вернуться обратно. Если ей не понравится в Константинополе, то даже море не станет преградой для бегства в Равенну или Рим. – Валентиниан прекрасно знал решительный характер сестры.

– Почему бы нам не исполнить давнюю мечту Гонории и не выдать ее замуж?

– Это слишком опасно, – не на шутку испугался Валентиниан. У него рождались только дочери, а мечты о наследнике так и оставались мечтами. Перспектива появления мужчины в императорском семействе приводила его в ужас. Императорская власть в Риме передавалась только по мужской линии.

– Избежать опасности не представляет труда. Мужа будем выбирать мы; вернее, попросим Феодосия найти мужа сенаторского сословия – ленивого, лишенного честолюбия, не слишком умного. Мы должны быть уверены, что у супруга Гонории не появится желания даже смотреть в сторону Равенны.

Два дня Лев проповедовал Слово Божие в церквях Равенны, беседовал с христианами здешних общин. Юсты Граты Гонории он так и не увидел.

Хитроумный план Валентиниана и Аэция воплощался несколько месяцев. Все это время велась переписка между двумя императорами. Феодосий счел просьбу брата незначительной и с радостью исполнил свою часть замысла. Наконец, Валентиниан «обрадовал» сестру:

– Дорогая Гонория, долгое время ты возмущалась, что находишься в Равенне на правах пленницы и ограничена в передвижениях стенами дворца. Отчасти так и было. Признаю, что многие требования мои и предписания были несправедливыми по отношению к тебе, но теперь я решил все исправить.

– Ты позволишь своей несчастной сестре покидать дворец и Равенну? – насторожилась августа. Благодарить брата она явно не спешила.

– Конечно, – продолжал радовать сестру Валентиниан. – Ты покинешь ее как можно скорее, и будет лучше, если не вернешься в этот город никогда.

"Какую же ты новую мерзость придумал, братец?" – Совсем не глупая Гонория терялась в догадках.

– Тебя пригласил в Константинополь наш брат – Феодосий, – продолжил речь император, – и я не смог ему отказать.

– Насколько я поняла, ты желаешь, чтобы я осталась в Константинополе навсегда?

– Я буду тосковать по тебе, сестра, но жена должна находиться там, где ее муж.

– Какой муж?! Я перестаю понимать тебя, брат.

– Видишь ли… Феодосий часто в переписке интересовался твоим семейным положением. Он обеспокоился тем, что достойная родственница до сих пор не познала счастья супружества и материнства. Добрый человек решил тебе помочь. Среди своих вельмож Феодосий отыскал того, который даст тебе все, чего ты была лишена в Равенне.

– Но я должна видеть будущего супруга?! – августа по-прежнему не спешила радоваться внезапно свалившемуся на ее голову счастью.

– Будущий муж твой – весьма достойный человек. Наш двоюродный брат не предложит сестре иного, – попытался успокоить Гонорию император.

– Я и родному не верю, – сквозь зубы прошептала августа.

– Не расслышал тебя, сестра.

– Я спросила: есть ли у него имя?

– Это сенатор Флавий Геркулан – человек весьма благородного происхождения. Признаюсь, я его не видел, но… это и неважно. Такова уж судьба тех, на плечах которых покоится государство, – тяжело вздохнул Валентиниан. – Мы не вольны в выборе мужа или жены, все решает государственный интерес. Как ты знаешь, я женился далеко не по любви…

– По любви за тебя, бездарность, пошла бы только твоя лошадь, – прошептала Гонория.

– Опять не расслышал тебя, сестра. Говори громче.

– Я выражаю тебе благодарность за участие в моей судьбе.

– Не стоит благодарности. Забота о сестре – мой долг, причем самый приятный.

– Когда мне позволено отправиться в Константинополь?

– Да хоть завтра, – добродушно разрешил Валентиниан.

– Я не успею собрать свои вещи, – возмутилась Гонория. – Дай хотя бы несколько недель, чтобы привести себя в должный вид и достойно выглядеть пред императором Востока и своим женихом.

– Хорошо, завтра ты можешь отдыхать и готовиться к отъезду, – согласился император с небольшой отсрочкой. – Но послезавтра утром два десятка преторианцев будут ждать тебя у дворца. Им приказано охранять августу в пути – от Равенны до места обитания императора Востока. Они смогут считать свой долг исполненным, только когда увидят тебя в братских объятиях Феодосия. – И в конце недолгой речи он произнес комплимент, возможности услышать коего от самых близких мужчин Гонория была лишена: – Вид твой всегда прекрасен. Вне всяких сомнений, будущий муж будет в восторге.

Через два дня после отъезда Гонории в императорском дворце появился ее слуга – евнух Гиацинт. Бедняга бродил подле опустевшей комнаты госпожи и пытался выяснить ее нынешнее местопребывание. Ничего разузнать преданный слуга не успел, так как о его розысках стало известно императору. Вскоре Гиацинт предстал пред изумленными глазами Валентиниана.

– Жалкий червь, почему ты не там, где твоя госпожа? – подозрительно спросил император.

– Я исполнял повеление августы. – Евнух съежился и, казалось, стал вдвое меньше в размерах.

Несчастный чувствовал приближение урагана. И жестокая стихия в глазах императора нарастала с каждым мгновением.

– Повтори в точности все приказания Гонории, – потребовал Валентиниан.