Текст книги "Маленький журавль из мертвой деревни"

Глава 10

В пять вечера по дороге шумным горным паводком катились велосипеды. С западной стороны от железнодорожных путей встречались потоки рабочих сталеплавильного и сталепрокатного заводов, а потом в их ряды вливались рабочие с завода листовой стали; велосипеды прокатывались по размягченному солнцем асфальту, и он на глазах проседал вниз. В камышовых канавах у путей царила засуха, и крабы, каждый величиной с пуговку, словно в бреду, выползали на асфальт, готовясь к великому переселению, и с треском лопались под колесами мчавшихся друг за другом велосипедов. Вскоре поток велосипедов спадал, дорога пустела, и крабы становились похожи на узор, выжженный на керамике: тонкие, изящные трещины на панцирях, клешни, так и не поразившие врага, глаза, по-прежнему обращенные к небесам.

Тацуру шла по свежему слою ископаемых панцирей. Ближе к жилому кварталу дорога начинала ветвиться множеством тропинок. Красный кирпич в зданиях давно перестал быть красным, и беленые когда-то балконы потеряли свою белизну. Новостройками эти дома в точности походили друг на друга, а обветшав, стали такими разными, что их уже невозможно было перепутать. В каждой квартире к балкону снаружи крепили большую доску, получался балкон на балконе – там стояли плошки с луком и чесноком, цветы, клетки с кроликами и голубями, гнилая мебель. В некоторых квартирах дети собирали макулатуру, и на внешней доске громоздились стопки старых газет, покрытые видавшими виды мешками из-под удобрений. В других семьях собирали пустые бутылки, и этот балкон шел под склад. Тацуру на балконном балконе соорудила навес и выставила туда шеренгу банок с соленьями. Аккуратный балкон Чжанов издалека бросался в глаза.

Тацуру несла за спиной брезентовую сумку со стальными заготовками. За резку иероглифов платили поштучно, поэтому в субботу она брала с десяток заготовок домой. Снимала со стола швейную машинку, крепила верстачные тиски, вот и рабочее место готово. За двадцать минут дороги плечо под сумкой стало побаливать, Тацуру перевесила ее на другую сторону, и тут мимо проехало несколько велосипедов, среди них один знакомый.

Под разговоры товарищей Чжан Цзянь укатил вверх по холму.

Тацуру подумала, что на подъеме в гору велосипедистам было отлично видно, кто идет по дороге. Разве мог он ее не заметить? Просто не захотел замечать. Когда рядом товарищи, он не желает ее замечать. Пока друзья рассказывают анекдоты и обсуждают, кто с кем повздорил в цеху, она превращается в невидимку.

Тацуру зашла домой, медленно сняла старые матерчатые туфли, серебристые от въевшейся в них стальной пыли. Долго сражалась с петелькой на второй ноге – пальцы дрожали и не слушались, никак не получалось с ней сладить. Рука, продержавшая целый день стальной напильник, становилась будто увечной, и вечером требовалось давать ей отдых, чтобы пальцы снова могли нормально сгибаться и разгибаться.

Она сняла мешковатую спецовку, рубашка под ней успела промокнуть от пота и высохнуть, пахла теперь отвратительно. Тацуру зашла в туалет, разделась и сполоснулась под резиновым шлангом, прикрученным к трубе. Цех выдавал ей по два банных талона в неделю, но Тацуру было жалко тратить их на себя, пусть лучше близнецы раз в неделю сходят в баню и помоются как положено, в горячей воде. Ополоснувшись, Тацуру вышла в большую комнату, Сяохуань и Чжан Цзянь разговаривали о чем-то, стоя на балконе. Перегнулись через перила, лицами на улицу, затылками к комнате, Сяохуань со смехом что-то рассказывала, Чжан Цзянь тоже смеялся. Стоило Тацуру перестать вслушиваться, и их речь превращалась в непонятный жужжащий туман, который не пускал ее в себя, сквозь который невозможно было прорваться. И их близость тоже не пускала ее, отталкивала. Разве можно без боли смотреть, как они веселятся? Ей никогда не узнать счастья такой близости. Они болтали, смеялись, кричали знакомым из дома напротив: «Идите, идите к нам, посидим вместе…»

Для очень многих людей Тацуру вообще не существует. Тацуру должна прятаться, чтобы выжить.

Она вытряхнула заготовки из сумки, прямоугольные стальные брусочки с мучительным стуком посыпались на вычищенный до ненужного блеска, даже будто истончившийся от щетки бетонный пол.

Сяохуань с Чжан Цзянем ничего не услышали, стояли рядышком на балконе и перешучивались со знакомыми из дома напротив, болтали, смеялись.

Тацуру ни слова не понимала. И смех тоже непонятный, ха-ха, ху-ху, сплошной вязкий туман из слов и голосов. Она столько лет прожила среди этих людей, почему же только сейчас заметила, как невыносим их галдеж?! Сколько времени они тратят на шум и склоки? Может, без этого галдежа и пол был бы чище, и мебель стояла бы ровнее, а одежда меньше мялась. Если пореже галдеть, не придется делать все «как-нибудь»: и есть как-нибудь, и одеваться как-нибудь, и жить как-нибудь.

Она вытащила швейную машинку. В этой квартире все вещи были плотно, без зазоров приставлены друг к другу, поэтому двигать их следовало очень осторожно. Одно неверное движение – и все посыплется вниз, как горный обвал, как армия, обращенная в бегство. Колесо швейной машинки провернулось, и невидимый порядок оказался нарушен: машинка задела длинную деревянную доску, на которую ставили обувь, доска свалилась на пол, потянув за собой и жердь, к которой крепился москитный полог. Полог осел, опутав Тацуру с головы до ног. Она кое-как высвободила голову из-под белой сетки, но тут же наступила ногой в деревянной сандалии на злополучную доску, доска опрокинулась, сандалия слетела с ноги.

Сяохуань и Чжан Цзянь прибежали на шум. Они тоже никогда не понимали, почему она такая. Столько лет прожили вместе, если бы постарались, давно бы поняли. Близость Чжан Цзяня и Тацуру прячется от людских глаз и случается раз в несколько лет, а с Сяохуань он близок каждый день, не таясь от соседей.

Тацуру громко что-то проговорила. Чжан Цзянь с Сяохуань сначала долго забрасывали ее своими «не понимаю», но потом поняли: она хотела сказать, что несла тяжелую сумку, а Чжан Цзянь притворился, будто ее не видит.

Чжан Цзянь что-то ответил. Не успел он договорить, как Сяохуань взялась переводить, беспокоясь, что Тацуру ничего не поймет. Он говорит, что обсуждал с сослуживцами премию, с премией в этот раз обманули, товарищи собираются пойти к начальству – не мог он в такой важный момент спрыгнуть с велосипеда. К тому же откуда ему было знать, что сумка тяжелая.

Тацуру снова что-то крикнула. Теперь у Чжан Цзяня паже язык отнялся, а Сяохуань выпалила:

– Ну-ка повтори?

Тацуру много раз открыто ссорилась с Сяохуань, еще чаще молча на нее сердилась, но никогда не видела Сяохуань такой: глаза сощурены в щелки, одно плечо выше другого, нижние зубы наползли на верхнюю губу.

Сяохуань выступила вперед, пихнула Чжан Цзяня и сказала, глядя прямо в лицо Тацуру:

– Она говорит, все китайцы – вруны!

Тацуру крикнула, что да, так и есть, и она понимает все, что они говорят, Сяохуань не нужно переводить. Раньше она называла врунами Дахая и Эрхая, но тогда это было просто в шутку.

– Кто сказал, что китайцы – вруны?! – переспросил Чжан Цзянь.

Тацуру ответила, что так говорили в ее деревне, врунами называли китайских батраков, которые обрабатывали их землю. И мать говорила так про Фуданя.

– Значит, твоя мать была сволочь, – заключил Чжан Цзянь.

Тацуру смотрела в его лицо. Глаза по-прежнему равнодушно прикрыты, словно давно ко всему привыкли; говорит как обычно, слова идут будто не изо рта, а из гортани. Она всматривалась в его лицо, стараясь понять, что он сейчас сказал.

– Не поняла? – плечо Сяохуань уехало еще выше, почти достав до подбородка Тацуру. – Он говорит, что раз твоя мать называла китайцев врунами, то твоя мать сволочь! – припухшие веки Сяохуань, яркий румянец, глубокие ямочки на щеках и сверкающий золотой зуб тоже пришли на помощь, чтобы перевести слова Чжан Цзяня.

Тацуру качнулась. И мокрыми волосами, и окаченным холодной водой телом она чувствовала, как в сердце с ревом разгорается пожар.

Она прокричала что-то еще.

Сяохуань схватила Тацуру за чистые, душистые волосы. Рука соскользнула, тогда она попробовала вцепиться в рубашку. Рубашка была уже старая, ворот давно обрезали, сделав из нее простую майку, и ухватиться было не за что. Зато Тацуру крепко вцепилась в волосы Сяохуань. С завитыми волосами это просто, схватил клок, а там и голова у тебя в руках. И вот Тацуру уже таскает Сяохуань за свернутую на бок голову. Чжан Цзянь решил разнять их, обхватил Тацуру локтем за шею, ее руки ослабли и выпустили Сяохуань.

Тацуру тяжело дышала, грудь ее ходила, словно кузнечные мехи. Она выкрикивала свои слова, одно за другим, одно за другим. Ничего, пусть не понимают, она все равно скажет. Для них она – просто-напросто матка и пара грудей! Теперь дети выросли, ни матка, ни груди больше не нужны, так что же, бросьте их, бросьте прямо с четвертого этажа!

Ее громкие, непонятные японские слова понемногу привели в себя и Чжан Цзяня, и Сяохуань. Дом у них такой, что если в одном конце газы пустить, на другом конце будет слыхать, а эти японские крики куда звонче газов. Что, испугались? Тацуру не боится. Все ее сердце, все тело охвачено черным пламенем. С той минуты, как прискакали хунхузы и их вонь, смешавшись с вонью их коней, горячей волной накрыла лагерь, ей стало нечего бояться.

Женщине из деревни Сиронами не пристало служить людям маткой и грудями. Она бросилась на балкон, но чьи-то руки вцепились в нее сзади.

Она выкрикивала свои непонятные слова, пока в соседской квартире не скрипнула балконная дверь. Тацуру успокоилась. Эти двое всю жизнь тянут лямку, тянут детей, и ее за собой тянут. Вот она и втянулась в их жизнь. До чего же страшное оно, Сяохуанево «как-нибудь», целая семья живет как-нибудь, с грехом пополам: нет муки – как-нибудь сготовим из отрубей, нет мяса – как-нибудь и баклажанами обойдемся, нет мыльного порошка – как-нибудь и щелоком помоемся. И она, японка, тоже втянулась в их «как-нибудь», и посреди этой ни шаткой, ни валкой жизни ее иногда озаряло: оказывается, она тоже умеет отвоевать немного радости у безысходности, выкрасть свою шепотку счастья.

Вечером Тацуру вынесла в коридор циновку, сверху постелила одеяло и с того дня решила спать в коридоре. Пусть она и живет «как-нибудь», все равно нужно показать Чжан Цзяню и Сяохуань, что Тацуру не желает спать с ними в одной комнате.

Лето миновало, прошли дожди, сосны на горе роняли шишки. Наступила холодная осень.

– Застудишься, – сказала однажды Сяохуань. – Перебирайся обратно.

Лицо у нее было бесстрастное, словно ничего и не случилось.

– Или ложись в большой комнате с сыновьями, а я уйду спать на пол? – предложил Чжан Цзянь. От одного взгляда на эту его улыбку можно было смертельно устать: брови уползли вверх, собрав на лбу целую гармошку морщин, у уголков рта – две глубокие, будто прорезанные ножом складки.

Тацуру пожевала губами. На сердце стало теплее, но она решила подождать еще немного, пусть подойдет к ней вместе с Сяохуань и как следует попросит мира.

– Ну и упрямься! До того доупрямишься, что помрешь на этом бетонном полу! – сказала Сяохуань. Она ушла в комнату, сняла ватный тюфяк со своей кровати и вынесла его в коридор. Сяохуань была привычная и к ссорам, и к дракам и зла никогда не помнила. Ласковей всего она бывала как раз с теми, с кем только что поссорилась или подралась.

– И охота тебе быть такой ослицей? Околеешь ведь! – она постелила Тацуру тюфяк и хорошенько его разгладила.

Тацуру ничего не сказала и с места не двинулась, но стоило Сяохуань уйти, как она опустилась на колени, аккуратно свернула тюфяк и отнесла обратно в маленькую комнату. Бестолковый, скомканный мир ей не нужен.

– Полюбуйся, ну не ослица ли? – шепнула Сяохуань Чжан Цзяню.

Тацуру знала, о чем они шепчутся.

С приходом зимы она сама перебралась из коридора в большую комнату, положила свой тюфяк между постелями Эрхая и Дахая. «Раз тетя с нами будет спать, папе надо уйти, а то как мы все вместе уляжемся?» – хриплыми, ломающимися голосами сказали близнецы.

Тацуру быстро привыкла спать вместе с детьми, иногда укладывала головы мальчиков себе под мышки и переговаривалась с ними на том самом, понятном только им языке. Став школьниками, близнецы почти разучились говорить на своем молочном наречии, но теперь, перебросившись с Тацуру парой фраз, снова его вспомнили. Они вплетали в свои разговоры японские и китайские слова, младенческие и детские, а теперь еще и слова из большого мира. Это был очень секретный язык, ни Сяохуань, ни Чжан Цзянь его не знали. На этом языке они обсуждали все на свете, Дахай рассказывал, что мечтает стать центровым в баскетбольной команде, Эрхай говорил про своего Черныша. Иногда дети заговаривали и про мир взрослых: теперь появились люди под названием хунвэйбины, эти самые хунвэйбины перевернули вверх дном и горком, и обком, а мэра и губернатора связали и провели по улицам.

На кровати Тацуру ложилась у самого края, рослый Дахай спал посередине, а Эрхай у окна: за окном, на балконе, было место Черныша. Иногда дета заснут, а Тацуру лежит и слушает голоса за стеной. Прокуренный смех Сяохуань, редкие реплики Чжан Цзяня. Смейтесь, разговаривайте, Тацуру больше не больно.

Пару раз Дахай забирался под одеяло к тете и спал с ней в обнимку. Проснувшись, Тацуру кое-как перекладывала его на место. Дахай рос настоящим красавцем, уже и мускулы появились, Тацуру не представляла, как такой большой мальчик мог выйти из ее тела.

Скоро занятия в школах прекратились. Тем утром близнецы пришли домой и сказали, что поедут «обмениваться опытом». Каким-таким опытом? «Великий обмен опытом во имя Культурной революции», что, даже про это не слышали? Звучит нехорошо, никуда не поедете. Мама, какая же ты отсталая! А ты только заметил? Я уже давным-давно отсталая…

Чжаны, как и все остальные родители в доме, запирали, били, ругали детей: малы еще, а уж пятки зачесались бежать и «опытом обмениваться». Никогда не бывало, чтобы сразу так много детей шло наперекор своим родителям. На террасе за каждой дверью слышался гневный рев матерей: «Только попробуй! Разорву тебя, сосунка!» «На колени! Кто разрешал вставать!» «Если еще поймаю на „обмене опытом“ потащишь наверх две корзины угольных брикетов!» Но дети все равно уезжали. Тихонько сбегали, крали деньги, чтобы гулить билет, смешивались с толпой студентов и незаметно садились в поезд.

Дахай с Эрхаем сбежали вместе, три дня без еды, воды и туалета ехали в битком набитом вагоне, а потом толпа их разделила: один оказался в Гуанчжоу, а второй уехал в Пекин. Спустя месяц Эрхай вернулся из Гуанчжоу: привез с собой ананасы и пять значков с председателем Мао, приколотых к рубашке. Радостно крикнул с порога: «Мам, я вернулся!» – словно и не было между ними ссоры.

А старший все не приезжал. Только прислал из Пекина Цитатник председателя Мао[99]99
  В годы «культурной революции» (1966–1976 гт.) за пересылку Цитатника почтовая плата не взималась.


[Закрыть], а в нем письмо; в письме Дахай рассказывал, что уже дважды встречался с вождем, а сейчас поедет в Сибэй[100]100
  Сибэй – регион на северо-западе Китая, охватывает территорию провинций Шэньси. Ганьсу и Цинхай.


[Закрыть]. повезет туда пламя революции.

Вернулся Дахай настоящим «красным дьяволенком»[101]101
  Красными дьяволятами во время Великого похода (1934–1935 гт.) называли детей, примкнувших к отрядам Китайской рабоче-крестьянской Красной Армии.


[Закрыть]. Одет в застиранную добела военную форму, всю в грязных пятнах, сам так и сыплет новыми словами, по любому вопросу может дать свое окончательное заключение. Голос у Дахая стал очень красивым, и росту прибавилось на два цуня. Сяохуань плакала от радости и все повторяла: чертов поросенок, и как это мы вырастили такого красавца, дома-то отродясь было хоть шаром покати!

Ночью Тацуру хотела поговорить с сыновьями, как раньше. Эрхай пару раз ответил, а Дахай отвернулся и скоро заснул. С тех пор он больше никогда не говорил на их секретном языке.

Много недель от Ятоу не было весточки. Раньше она всегда писала раз в неделю, делилась хорошими новостями. Когда новостей не было, все равно присылала несколько заботливых строк: мама, поменьше кури, говорят, табак вреден для здоровья; тетя, не утомляй себя домашними делами, чем больше их делаешь, тем больше становится; папа, не скучай, ступай порыбачь с тем-то дядюшкой. Дахай, не будь таким скромником, сходи на отбор в молодежную баскетбольную команду, попробуй свои силы…

Близнецы теперь больше всего полюбили писать сестре. Они забросали Ятоу письмами, спрашивая, почему от нее так долго нет вестей. Наконец пришел ответ, вложенный в Цитатник председателя Мао. Обычно в Цитатнике Ятоу присылала родителям деньги – вкладывала по два-три юаня под обложку, словно под присмотром председателя Мао деньги никто не тронет. В письме Ятоу просила маму купить несколько чи крестьянской самотканой холстины и сшить ей рубаху. Такая просьба показалась семье очень странной, но Сяохуань все исполнила. В другой раз Ятоу попросила пару самодельных крестьянских башмаков из холстины, специально написала, чтоб городские туфли, какие шьют мама или тетя, ей не присылали, нужны самые настоящие холщовые башмаки. Письма Ятоу становились все чуднее, никто из домочадцев не мог взять в толк, что она задумала, один Дахай понимал сестру: Ятоу хочет носить крестьянские башмаки, значит, не забывает о великой стратегии «деревня окружает город»[102]102
  Во время «культурной революции» в деревнях стали создаваться вооруженные крестьянские отряды на базе народного ополчения, которые вводились в города для поддержки местных властей.


[Закрыть], принятой нашей армией, и великом завете «рассчитывать лишь на чумизу и винтовки»![103]103
  Лозунг Мао Цзэдуна: «Мы рассчитываем лишь на чумизу и винтовки, но история в конце концов докажет, что наши чумиза и винтовки сильнее самолетов и танков Чан Кайши».


[Закрыть] На улице и в школе Дахай был до боли застенчивым ребенком, зато дома говорил всегда так убедительно, что даже Эрхая ставил в тупик.

А Ятоу чудила дальше: она помнила, что отец когда-то работал в поле, и в новом письме спрашивала его, как сеют пшеницу, как мотыжат землю, как собирают урожай, когда сажают гаолян и просо. Ответив дочери, Чжан Цзянь решил потолковать с Сяохуань:

– Скажи, с ней все нормально?

– А что не так?

– Она ведь должна на самолете летать? Неужто ее на деревенские работы перебросили?

– Если это не мешает ей быть бойцом-отличником, какая разница! – Получив от Ятоу металлический значок бойца-отличника, Сяохуань пронесла его по всем шестнадцати квартирам в доме, сначала показала соседям, потом и Дохэ. Та молча слушала, до чего же гордое это звание – боец-отличник, и беспомощно смотрела, как значок снова уносят. На другой день Сяохуань увидела, что Дохэ приколола его к своей подушке.

Дахай объяснял письма Ятоу так:

– Это значит, что у моей сестры революционное сознание, бескомпромиссное поведение, и она не забывает, что крестьянство в нашей стране – самый нищий класс!

Но Эрхай, не веря такому объяснению, снова и снова перечитывал сестрины письма, пытаясь добраться до разгадки и сделать тайное явным.

То была великая эпоха, когда тайное становилось явным каждый день. В одну из квартир в доме ни с того ни с сего нагрянула толпа хунвэйбинов, и тайное стало явным: вся семья – замаскированные тайваньские шпионы, слушают тайваньскую радиостанцию! И соседку из дома напротив тоже вывели на чистую воду: до того как стать женой рабочего, она была подстилкой гоминьдановского ротного командира! В школе, где учились близнецы, работал один преподаватель, вроде приличный человек, а хунвэйбины чуть копнули – оказалось, правый элемент, искусно избежавший соответствующей кампании.

Красно-белые здания жилого квартала обветшали до безобразия, но ежедневно сменявшиеся транспаранты с черными иероглифами на белой бумаге приводили их к единому виду. Если в каком доме находили еще парочку отщепенцев, тот дом облачался в скромный белый наряд: с балконов, выходивших и на улицу, и во двор, плавно ниспадали транспаранты, защищая стены от солнца и ветра.

И старшему, Чжан Те, и младшему, Чжан Гану[104]104
  Иероглиф ган в имени Чжан Гана означает «сталь», иероглиф те в имени Чжан Те – «железо».


[Закрыть], и Чернышу казалось, что делить время с великой эпохой куда почетней и увлекательней, чем сидеть дома, и они порой бывали так заняты, что не появлялись дома целыми сутками. Особенно Чжан Те – он был старшиной отряда хунвэйбинов, носил потрепанную военную форму, которую выменял у детей какого-то военнослужащего на отцовскую брезентовую спецовку. На родителей и тетю Дахай смотрел с раздражением, словно говоря: «Да что вы все понимаете!»

В июле настала страшная жара, какой сто лет не бывало, люди перетащили свои кровати и циновки на крыши и ночевали там. Как-то раз Чжан Цзянь проснулся среди ночи от звуков приглушенной борьбы. Мальчишки даже по ночам дерутся. Чжан Цзянь уже было снова заснул, но вдруг разглядел, что эти драчуны – Чжан Те и Чжан Ган. Чжан Те был выше ростом, зато ослиное упрямство Чжан Гана помогало ему из любой драки выйти победителем. А главное, младший не боялся боли, хоть за голое тело кусай, хоть за рубашку – ему все равно. Проигрывая в драке. Чжан Те пускал в ход зубы, вот и сейчас вцепился брату в плечо, но Чжан Гану это ничуть не мешало махать кулаками и лягаться. А замечательней всего было то. что близнецы сражались в торжественной тишине, не издавая ни звука.

Чжан Цзянь разнял сыновей. У старшего и нос, и губы превратились в кровавую кашу, он снял с себя майку и приложил к ноздрям. А младший к укусу на плече даже не притронулся. Чжан Цзянь махнул сыновьям, чтобы шли за ним вниз. Дахай не двинулся с места, Эрхай шагнул за отцом, но, увидев, что брат не идет, тоже остановился. Ему не хотелось спускаться вниз без Дахая, еще получится, что он ябеда, первый жалуется на брата. Чжан Цзянь понял и решил Эрхая не заставлять. Он злобно махнул сыновьям: ложитесь спать, а утром я с вами как следует разберусь, не то всех соседей разбудим.

Утром, когда Чжан Цзянь завтракал перед работой, близнецы спустились вниз, каждый со своей циновкой под мышкой. Дахай шел впереди, Эрхай в шести-семи шагах сзади, сразу видно, еще не всю обиду друг из друга выбили.

– Стоять, оба, – приказал отец.

Близнецы неохотно остановились. Оба голые по пояс, глаза дикие, ни дать ни взять – пара молодцев-цзаофаней[105]105
  Цзаофани – участники рабочих организаций, созданных во время «культурной революции». Цзаофани смещали действующих руководителей за «правый уклон» или «самоуправство», после чего лидер цзаофаней занимал руководящий пост. Но положение цзаофаней оставалось шатким, ведь в любой момент их могла сместить враждебная группировка.


[Закрыть], только росточком поменьше. Великая эпоха и их семью закрутила в свои безумные жернова.

– Смирно.

Близнецы не шелохнулись.

– Смирно не умеете стоять?! – взревел Чжан Цзянь.

Сяохуань вышла из кухни поглядеть, отчего Чжан Цзяню с сыновьями с самого утра нет покоя. Дохэ была на крыше, еще не вставала. Каждый вечер она приносила домой груду заготовок и наутро от усталости не могла проснуться. Перед тем как уйти вниз, Сяохуань поправляла ей полог, не то мухи налетят, разбудят.

Братья выпятили ребра вперед.

– Из-за чего подрались? – хрустя соленым огурцом, начал допрос Чжан Цзянь.

Он словно со стеной говорил, от сыновей никакого ответа не было.

Сяохуань вмешалась. Вытирая полотенцем кровь с лица Дахая, она предположила:

– Дахай, наверное, вы с Эрхаем не смогли сойтись во взглядах на революцию? – теперь в каждую шуточку и подначку Сяохуань вплетала слова с плакатов и транспарантов. – Чего ж вы. подискутируйте, так его растак, мы хоть послушаем, разовьемся. – Сяохуань как всегда посмеивалась, но Дахай взмахом руки отшвырнул ее полотенце.

Чжан Цзянь влепил сыну затрещину.

– Будь ты хоть командир цзаофаней, только попробуй у меня дома покомандовать, мигом узнаешь, что будет!

От гнева ребра у Дахая выпятились еще дальше, живот под ними провалился страшным оврагом.

– Эрхай, скажи, из-за чего вышла драка? – спросил Чжан Цзянь.

Эрхай тоже упорно строил из себя немого.

Чжан Цзянь ехидно улыбнулся сыновьям, решившим побыть героями, и сказал:

– Я уже сам все знаю.

Неопытные в таких допросах близнецы разом вскинули на него глаза. Догадка Чжан Цзяня подтвердилась. Мальчики смотрели по-разному: у Эрхая во взгляде было одно только любопытство, а у Дахая – ужас и вина. Чжан Цзянь знал, кто виноват, еще по тому, что оба драчуна молчали. Если оба молчат, значит, почти наверняка Дахай набедокурил. Эрхай редко жаловался на Дахая. А Дахай, наоборот, как на духу рассказывал родителям обо всех проступках Эрхая в школе. Проступков у младшего и правда хватало, как еще о них узнавать, если не от Дахая?

Но что же такое Дахай мог натворить среди ночи? Чжан Цзянь обожал огурцы, которые солила Дохэ. Похрустывая любимой закуской, он обдумывал все обстоятельства дела близнецов.

– Эрхай, будешь молчать – никуда сегодня не пойдешь.

Младший задумался над словами отца, глаза у него забегали: там, на улице, ждет великая эпоха, а он из-за брата просидит весь день под домашним арестом.

– Спроси у Дахая.

– Ему стыдно сознаться, – ответил Чжан Цзянь.

Близнецы уставились на него огромными глазами: отец-то – великий сыщик! Дахай сначала побледнел, потом покраснел, снова побледнел, старый шрам на его лбу сделался белым, словно кость.

– Эрхай, говори! Смотри, папа на твоей стороне! – Сяохуань вынесла близнецам завтрак.

Дух у старшего теперь был сломлен, выпяченные вперед ребра вернулись на место, взгляд уперся в резиновые ремешки на деревянных сандалиях.

– Пап, пусть Дахай сам все расскажет.

– Тогда никакого завтрака. Укрывателей мы не кормим, – посмеиваясь, сообщила Сяохуань.

– Нет так нет, – ответил Эрхай, бросив взгляд на горячие рисовые коржики.

Чжан Цзяню некогда было с ними возиться, он встал, накинул спецовку, сунул ноги в ботинки и махнул сыновьям, чтоб «убирались вон». Но Эрхай сразу вон не убрался, все перетаптывался в своих деревянных сандалиях: то смирно встанет, то вольно.

– Пап…

Чжан Цзянь поднял взгляд от шнурков.

– Не пускай больше тетю спать на крыше.

Чжан Цзянь услышал, как Дахай, чистивший зубы в туалете, вдруг затих.

– Это почему? – Вот-вот ему откроется какая-то большая тайна.

– На крыше… Хулиганы, – ответил Эрхай.

Сердце Чжан Цзяня бешено забилось, словно это его гадкую тайну понемногу выставляют на свет.

– Что за хулиганы? – спросила Сяохуань уже без шуток.

– Просто скажите тете, чтоб спала дома.

Чжан Цзянь все слушал наступившую в туалете тишину.

– И что этот хулиган наделал? – Сяохуань поднялась на ноги, поставила чашку на стол.

Эрхай нахмурился, наморщил нос. Парень явно злился, что Сяохуань заставляет его говорить о таком непотребстве, щеки у него сделались пунцовыми.

– Он отодвинул полог, под котором спит тетя… И рубашку на тете задрал!

Чжан Цзяня затошнило, он переел огурцов и теперь расплачивался – смешавшись с этой гадкой картиной, огурцы бились обратно из горла. Он бросился на кухню, схватился за цементные бортики раковины, и его тут же вырвало. Гадкая картина, одобренная резкой вонью, волна за волной извергалась наружу – мальчик, в свете луны похожий на тоненькую черную тень, подкрался к кровати, отодвинул полог и увидел под ним белое, нежное женское тело, сорочка задралась во сне… Ему кажется, что она задралась недостаточно высоко, и он тихонько протягивает руку и приподнимает эту старую, тонкую, рассыпающуюся на глазах сорочку, выше, еще выше, и видит под ней что-то белое, круглое… Ему все мало, мальчишеская рука тянется к этому белому и круглому…

Чжан Цзянь никак не мог выблевать из себя эту вонь, эту мерзость, и она уже въедалась ему в кишки и желудок. Его локти уперлись в бортики раковины, голова свесилась меж высоко поднятых плеч, рот жадно хватал воздух. Чжан Цзянь чувствовал, что эта гадость уже поселилась в его внутренностях, чувствовал, как она мало-помалу разъедает его изнутри, оставляя мерзкие рубцы. Следом накатила грызущая сердце боль.

Как же хотелось схватить мелкого поганца и рассказать ему, что это белое, нежное, круглое – первая пиша, которую он попробовал, явившись на свет.

Чжан Цзянь переглянулся с Сяохуань, глаза у обоих были наполнены ужасом и болью.

– Эрхай, ты любишь свою тетю? – спросил Чжан Цзянь. Про себя он выругался: что за чушь, при чем тут это?

Эрхай молчал.

– Тетя вам самый близкий человек. Из-за вас она даже замуж не вышла, – мысленно он заорал на себя: куда, мать твою, клонишь? Что собрался рассказать детям? Что они живут боко бок с чудовищной тайной?

В цеху на оглушительный стук металла то и дело накладывался барабанный бой: каждая новая партия стали из печи становилась теперь то «антиревизионистской сталью», то «антиимпериалистической сталью», то «сталью верности». Закончив выплавку, народ бил в гонги, стучал в барабаны и с песнями и плясками шел рапортовать об успехах председателю Мао. Отрапортовав об успехах, можно было целый час или два праздновать успехи, а значит, целый час или два не работать. В этой суматохе Чжан Цзянь пытался расслышать голоса в своем сердце: вот бы отколотить Дахая до полусмерти. Но как больно будет тогда Дохэ… Знай близнецы, кто на самом деле их мать, такая мерзость никогда бы не случилась.

В цех откуда-то притащили целую гору красного шелка, повсюду висели разноцветные тканые шары, даже подъемный кран украсили четырьмя алыми шарами из шелковых ниток. Сердце Чжан Цзяня болело о Дохэ: живет всю жизнь, мать – не мать, жена – не жена. Узорные шелковые ленты то взмывали ввысь, то снова опадали, динамики ревели: «В море полагаемся на кормчего!» Вот в цех зашла группа людей, явно не рабочие. Со своего крана Чжан Цзянь увидел, что во главе идет как будто Сяо Пэн. Точно Сяо Пэн.

Сяо Пэн был командиром заводского отряда цзаофаней. Сегодня он собирался отправить председателю ЦК партии товарищу Мао Цзэдуну поздравительную телеграмму, сообщить, сколько «стали верности» их завод выпустил сверх нормы. Каждый рабочий должен был прослушать текст его телеграммы.

Сяо Пэн заметно возмужал. Чжан Цзяню впервые захотелось поговорить с ним о Дохэ: если Сяо Пэн по-прежнему ее любит, пусть уводит с собой. Бедная Дохэ хотя бы замужем поживет, а может, еще и родит. Чжан Цзянь знал Сяо Пэна много лет и видел, что человек он порядочный.

Сяо Пэн пожимал руки рабочих, как настоящий командир. Он был одет в поношенный камуфляжный комбинезон синего цвета; узкий в талии комбинезон напоминал военную форму. В разгар лета в цеху было жарко, как в плавильной печи, но Сяо Пэн, уважая правила, каску не снимал. Он сказал, что все потрудились на славу, что пролетариат – самый верный революции класс. Еще сказал, что не может отблагодарить товарищей чем-то стоящим, но все равно пришел не с пустыми руками. На этих словах командир шагнул в сторону и выкатил в круг передвижной ящик для мороженого, обошел всех рабочих и каждому вручил по два эскимо.

Все сокровенные слова, которые хотел сказать Чжан Цзянь, разом исчезли. Он-то думал, что Сяо Пэна тоже с души воротит от партсекретаря с его морсом из чернослива. Чжан Цзянь стоял позади всех и мог незаметно уйти, но стоило ему сделать два шага, как Сяо Пэн окликнул:

– Мастер Чжан, спасибо вам за работу! Погодите немного, потолкуем!

Ящик мороженого превратил жгучее желание поговорить с Сяо Пэном в страх перед этим разговором. Чжан Цзянь не знал, можно ли считать эскимо Сяо Пэна попыткой купить рабочих и так ли она отвратительна, эта попытка, но в ту минуту ему хотелось одного: сбежать и ничего не видеть. Не обращая внимания на пристальный взгляд Сяо Пэна, он вышел из цеха. Завернул в туалет и просидел там просто так полчаса. Когда вышел, сослуживцы передали, что его мороженое уже съели и командира за него тоже поблагодарили.