Текст книги "Маленький журавль из мертвой деревни"

Глава 6

За день до того как Дохэ выписали из больницы, Чжан Цзянь уехал в Цзямусы. Здорового и бодрого до сей поры начальника Чжана вдруг разбил удар, наполовину парализованный, он лежал в доме бывшей снохи. Военврач оказалась хорошей снохой, уговорила стариков остаться у нее в Цзямусы, как-никак она терапевт. Дома Чжан Цзянь передал ее слова Сяохуань, а та со знанием дела заключила: «Отца наполовину парализовало, будет детям полунянькой, мать готовит, стирает, убирает – а в части за каждый рот пайковые полагаются. Хорошо устроилась: и денежки тебе, и рабочие руки!»

Через месяц Чжан Цзянь вернулся на завод, а тут секретарь участка с новостями: заявление в партию одобрено почти единогласно – все признали, что бригадир Чжан в работу уходит с головой, а держит себя скромно и честно. С характером Чжан Цзяню повезло: и начальство, и подчиненные видели в нем одни добродетели. Кто похитрее, смекнул, что с таким бригадиром хорошо валять дурака: сам сделает всю работу и слова не скажет. Кто позадиристей, решил, что Чжан Цзянь недотепа: как ни разыгрывай его, как ни насмехайся – словно не видит, смахнешь с него шапку – не сердится, наедешь на его велосипед, подрезая, – и тут промолчит. А руководству немногословность Чжан Цзяня казалась верной приметой серьезного и самоотверженного работника. Когда он услышал радостную весть о приеме в партию, умные верблюжьи глаза так и остались прикрыты, сказал только: «Да разве я гожусь!»

За воротами завода моросил дождь, Чжан Цзянь прыгнул на велосипед и, окрыленный, помчался вниз по улице. Встретив знакомых, вместо: «Домой?» едва не спросил: «В партию?» Прием в партию – хорошая штука, очень хорошая. Беспартийному нечего и мечтать дорасти до начальника участка. Чжан Цзянь не был карьеристом, ему просто нужны были деньги, чтобы семье лучше жилось.

Дорогой купил гаоляновой водки на шесть цзяо: шиканул, потратил на цзяо больше, чем обычно. И – была не была – заехал на свободный рынок; там уже сворачивали торговлю, из той закуски, что еще лежала на прилавке и была ему по карману, оставался только арахис в специях усян[62]62
  Смесь из пяти пряностей: сычуаньский перец, корица, бадьян, гвоздика, фенхель.


[Закрыть].

Завернул покупку в носовой платок, не заботясь, что он насквозь пропахнет специями, прыгнул на велосипед, нашел ногами педали, но тотчас же соскочил на землю. Длинные ряды свободного рынка укрывал сводчатый тростниковый навес, и в арке на той стороне, в ясных и нежных после дождя лучах закатного солнца мелькнула знакомая фигурка. В голове Чжан Цзяня сроду не водилось никаких театральных глупостей, но сейчас не смог удержаться. До чего же она хороша. Снова забрался на велосипед, покачиваясь, вырулил на улицу, поехал за ней. Ближе и ближе, вот уже поравнялся. Повернулся к ней – вздрогнула, но тут же засмеялась.

Почему же за месяц разлуки вся память стала не в счет? В его воспоминаниях она была как все, ничего особенного. Но разве видел он ее когда-нибудь среди людей? Густые черные волосы до ушей, плотная челка – сразу ясно, что она не из этих мест, чужая. Скитания оставили на ней нестираемый след – острые штрихи по контуру, а выкидыш и операция обвели этот контур тонкой мягкой линией. Ее щеки сияли, как у девочки-подростка. И белая в синюю клетку рубашка была ей к лицу, она казалась самым чистым человеком на свете, будто только что вышла из воды. Настоящая красавица. Чжан Цзянь припомнил те несколько книг, что когда-то прочел, и потому нельзя сказать, будто он не мог выразить свое восхищение словами. Но, конечно же, ничего не сказал, только спросил, куда она идет, наверное, промокла под дождем.

Дохэ ответила, что идет в школу, Ятоу забыла в школе и сапоги резиновые, и зонтик, надо забрать. А Сяохуань? Сяохуань поставила Ятоу в угол, дома ее караулит.

Была половина седьмого вечера. Дни стали длиннее, скрывшееся за горой солнце роняло последние красные лепестки в листву тополиных саженцев.

Шли рядом, молчали. Он ничего не сказал, но она поняла, что он ее провожает. От молчания сердца у обоих сразу устали. Он повернулся и посмотрел на выступающие из-под черных волос брови, глаза, переносицу, кончик носа, губы… Ему уже перевалило за тридцать, почему же только сейчас как следует на нее посмотрел, только сейчас разглядел, что она другая?

Она тоже повернулась к нему, левая щека немного саднила, словно поранившись о его взгляд.

Их глаза встретились, и оба перепугались. Он пытался вспомнить, любил ли кого-то до Сяохуань. Глядя на сяодань[63]63
  Одно из амплуа традиционной оперы, актер, играющий роль молодой девушки.


[Закрыть] на сцене, переживал ли то недозволенное чувство, знакомое каждому мужчине? Что с ним? Разве может так биться сердце при мысли о женщине, которую знаешь уже девять лет? Так, стало быть, он ее и не знал? Она видит, что его сердце потеряло покой, у самой оно так же заходится.

Только что встретились взглядом, а она снова ищет его глаза. С ладони перескочила на предплечье с подвернутым рукавом, потом на плечо. Забралась глазами на его лицо, и он обернулся. Теперь глядели дольше, но все было мало. Снова и снова он замечал, какие необычные у нее глаза: зрачки – удивительно черные, белки – удивительно белые. У переносицы глаза совсем круглые, почти без внутренних уголков, а ближе к виску сужаются, переходя в пару длинных изогнутых складок. Красивыми их не назовешь, но других таких не найти на целом свете. Вгляделся пристальней: до чего же ресницы густые: будто черная кайма вокруг глаз.

Смотрел, смотрел, и сердце снова, как тогда, качнулось на качелях, вот только он теперь не испугался. В тот раз так струсил, что решил от нее избавиться. Нечего сказать, скотский поступок. Не хотелось думать, как наказать себя за скотство, – слишком редкой и прекрасной была минута.

Чем дольше они смотрели друг на друга, тем сильнее становилась жажда. Дорога, на которую не ушло бы и пяти минут, растянулась на полчаса. По пути встретили старушку с белыми микелиями, Чжан Цзянь выудил из кармана пять фэней. Купил букет, велел Дохэ прицепить его к пуговке. Ни капли себе не удивился, словно так и надо, словно всю жизнь был падким на женщин избалованным баричем. Он удивится потом, когда в свободную минуту обдумает, что произошло. А сейчас его сердце заходится, и он торопится поймать каждый зовущий взгляд Дохэ, торопится откликнуться на ее зов, ласково глядя в ответ, тихонько сжимая то руку ее, то талию, то плечо. Сколько всего бывает между мужчиной и женщиной, и разве сводится все к одному? В толпе прохожих на улице он тихо касался ее ладони – и сердце немело. Ее ладонь была такой мягкой, нежной, такой же несказанно прекрасной, как все похищенные сокровища мира; дотрагиваясь до этой ладони, он терял голову, как никогда не терял, касаясь ее женской плоти во время набивших оскомину ночных занятий.

Когда подошли к школе, уже смеркалось. Узнав, кто такие и зачем пришли, сторож пустил их внутрь. Чжан Цзянь помнил, что Ятоу учится в третьей группе первого класса, первые классы занимались в ряду советских одноэтажек, рядом со спортплощадкой. Школа была такая же новая, как и весь город; если не знаешь, что такое «социализм», взгляни на желтые школьные здания, потом на недавно отстроенный городок – красно-белые дома вперемешку с серо-стальными доменными печами, – и все станет понятно.

Класс Ятоу оказался недалеко от сторожевой будки, если постараться, через большое окно можно было разглядеть, как ужинает старый сторож. Чжан Цзянь спросил, знает ли Дохэ, за какой партой сидит Ятоу. Не знает. Обычно школьников рассаживают по росту – высоких на задние парты, низеньких вперед. Ятоу среднего роста, должна сидеть где-то в середине. Проверили все средние парты, похлопали крышками, ничего не нашли. Значит, будем смотреть по очереди, одну за другой.

Постепенно стемнело.

Собрались уходить и у самой двери замешкались, будто что обронили.

В теплой закатной темноте они могли как следует друг друга рассмотреть: каждая мелочь, каждый волосок, каждая веснушка, которую успели заметить по дороге, теперь стала их общим секретом. Тихо обнялись, медленно опускаясь друг другу на грудь – истинное блаженство вкушают не торопясь. А если вкушать украдкой, оно еще слаще.

Чжан Цзянь отнес Дохэ к парте у входа, она шептала: нет, нет, сторож совсем рядом, увидит.

Целуя ее подбородок, расстегнул пуговки на рубашке. В любую минуту сюда мог нагрянуть враг, и потому все тело Чжан Цзяня пылало огнем. Рука встретилась с ее кожей, и он снова почувствовал, как раскачиваются качели. Теперь в глубине живота. Он нарочно давал себе помучиться, чтобы качели взмывали выше и выше, унося с собой рассудок. Теперь он чувствовал, как все в нем летит и раскачивается. Что это за наказание? Райское наказание.

И она теперь другая, он видит. Прежде она признавала в нем одно только мужское тело, пригодное для совокупления с женским, а сейчас – нет, он стал единственным, он только ее, тот самый, с которым так легко нечаянно разминуться в бескрайнем людском море. Все стало другим, и все прикосновения неповторимы, и от каждой его ласки по телу Дохэ проходит судорога. Кто сказал, что женщины не умеют идти в наступление? Ее плоть издалека пошла к нему и почти втянула в себя. Казалось, эта добрая земля проглотит его без остатка.

Закрыв глаза, он летел на качелях: вверх – вниз, с сердцем, исполненным зовущих взглядов Дохэ. Она была такой пленительной и такой наивной, и это распаляло Чжан Цзяня, как ничто раньше.

Отчего так хорошо? Когда одно сердце влюбляется в другое, то и плоть тоже влюбляется в плоть.

В конце оба промокли насквозь, ни капли не насытившись. Одеваясь, она спросила, который час. Плевать, который час. Наверное, уже больше восьми? Да какая разница.

У ворот сторож смерил их оценивающим взглядом: недобрые это люди, как пить дать – или воришки, или полюбовники. Видать, угадал – полюбовники.

Подошли к дому, переглянулись. Чжан Цзянь кивнул в сторону лестницы. Тацуру сообразила и скорым шагом пошла наверх. На лестнице вырвала букетик из пуговки. Цветы погибли, раздавленные между двумя телами, но все равно было жаль их выбрасывать, положила в кармашек рубашки. Зашла в квартиру и в ужасе улыбнулась Сяохуань. Та болтала с Сяо Пэном и Сяо Ши, на нее даже не взглянула. А Сяо Пэн обиженно посмотрел на Тацуру, будто она нарушила какой-то уговор.

Сяо Ши запросто поздоровался: «О, вот и Дохэ!»

Дети уже спали. Присыпка на шейках Дахая и Эрхая за день смешалась с пылью и потом и осела в пухлых складочках, словно светло-серые бетонные кольца. И Ятоу заснула, не вымывшись, только постирала свою единственную блузку, да так и бросила сушиться под лампочкой, не отжав: из блузки на циновку натекла здоровенная лужа. С дя среди храпевших на все лады детей, Тацуру прислушивалась к шагам на лестнице и взволнованно ждала, когда два огромных ботинка Чжан Цзяня медленно и тяжело опустятся на лестничные ступени. Он велел ей первой вернуться домой, остался на улице кормить комаров, ждать, тянуть время. Значит, хочет скрыть от Сяохуань то, что сейчас случилось. А разве она не хочет? Спрятала цветы в карман, да ведь цветы ничего не расскажут. Но когда дорожишь своей тайной как зеницей ока. когда больше жизни предан своему возлюбленному, то кажется, что все вокруг зыбко, все может выдать секрет.

Значит, Чжан Цзянь стал ее тайным возлюбленным. Десятый год живут они под одной крышей, тысячи раз ели из одного котла, сотни раз спали вместе, как вдруг в мгновение ока он стал чужим. Но до чего хороша оказалась эта чуждость, не в пример той, что была между ними прежде. Она будто смыла старые шрамы, позволив им начать все с начала. Иначе разве стало бы возможно то, что случилось сегодня в темном классе? С этого дня, живя под одной крышей, они могли хоть каждый день сбегать из семьи, и в мыслях, и во плоти.

Сидя на кровати, Тацуру думала, что они с Чжан Цзянем предатели. Потому-то измена так сладка.

Она прислушивалась к лестнице, дожидаясь его шагов. Ничего не слышно. Его предательство еще страшнее, чем ее. Из соседней комнаты доносились веселые голоса гостей и хозяйки. Неужели им не странно? Дохэ вышла за зонтиком и ходила два, а то и три часа, а Чжан Цзянь и вовсе пропал.

В десятом часу гости стали прощаться. На террасе столкнулись с Чжан Цзянем, он нес на плечах велосипед. Тацуру услышала голос Сяохуань: «Ой-е! Ты зачем велосипед на четвертый этаж затащил?» Вместо ответа Чжан Цзянь пробормотал: «Вот черт, пришлось сверхурочно остаться, только закончил». Сяохуань съязвила: «Это от сверхурочных у тебя сил, как у быка? Ты зачем велосипед припер, куда его ставить?» Тацуру думала: должно быть, Чжан Цзянь и сам не заметил этот велосипед – сочинял, что бы соврать, вот и забылся.

Тацуру подумала, что ни одна любовная песня не сравнится с такой ложью. К тому же врал он не кому-нибудь, а Сяохуань. Для Чжан Цзяня врать Сяохуань – то же, что врать самому себе. С первого дня в их доме Тацуру поняла: Эрхай с Сяохуань – все равно что один человек.

Они встречались в пустой школе. Оказалось, можно обойтись и без главного входа: забор у школы невысокий, перелезть через такой раз плюнуть. Еще встречались в зарослях кустарника в парке. В камышах у железной дороги. В сосновом бору на горе. Однажды он усадил ее на велосипед и два часа вез к старой гробнице, усаженной каннами и георгинами; расстелил за куртиной газету, это и было их брачное ложе. За город уезжали наутро после ночной смены, а после дневных шли на дальний склон горы. Как-то раз их застали игравшие на горе дети; укрыв Дохэ одеждой, Чжан Цзянь вытряхнул все деньги из карманов и бросил им.

Любое место годилось для их свиданий, и свидания получались самыми разными. Чтобы издали было не видно, как он ее обнимает, взял на заводе резиновый дождевик, развернешь его – ни дать ни взять парус. Набрасывал дождевик на плечи и садился лицом к стене или к дереву – со спины казалось, будто человек присел по нужде.

Перед Сяохуань тоже все было шито-крыто. За месяц скитаний Дохэ много чему научилась, могла сама ходить за углем, за крупой, за продуктами. Сяохуань только радовалась – теперь есть на кого свалить эти нудные занятия. Понемногу все привыкли, что Дохэ больше не сидит в четырех стенах; заскучав дома, она выходила прогуляться. Сяохуань знала, что на улице Дохэ притворяется глухонемой – скитания научили ее, что от разговоров одни беды. Когда нельзя было объясниться жестами, писала на бумаге: «Уголь слишком сырой, сделайте дешевле»; «Мясо совсем без жира, другие покупают с жиром, цена одна? Нехорошо!»

Стоило продавцам пораскинуть мозгами, и мигом становилось ясно, что ей надо.

Иногда Чжан Цзянь сам покупал ей что-нибудь для отвода глаз: пучок красноднева, несколько яиц или пару пирожков баоцзы. После свидания она забирала покупку домой: пусть Сяохуань думает, будто Дохэ за пирожками так долго ходила.

В тот день Ятоу пропустила школу – заболела после прививки от оспы. Поручив девочке присмотреть за близнецами, Сяохуань потащила Дохэ по магазинам. Та как раз собиралась на свидание с Чжан Цзянем, в восемь у него заканчивалась ночная смена. Врать Дохэ научилась очень ловко, сказала, что Ятоу себя плохо чувствует, нельзя оставить на нее близнецов.

Сяохуань вышла из дому первая, Дохэ следом за ней.

Чжан Цзянь издалека ее увидел, тотчас разжал вцепившиеся в пояс пальцы, опустил руки. Поза говорила лучше всяких слов – он все глаза проглядел. Над ним зонтом раскинулась огромная софора, с ветвей, словно штора из бус, свисали обернутые листьями шелкопряды.

Чжан Цзянь повез ее в заводской клуб; любовь усыпила всю его осторожность. В девять часов в клубе давали первый киносеанс. Разные у них случались свидания, вот только в кино еще ни разу не ходили. Чжан Цзянь, как всякий мужчина, ищущий любви или приключений на стороне, решил сводить Дохэ в кино, пусть она и не поймет из фильма ни слова. И как всякий мужчина, пригласивший девушку в кино, он купил две бутылки газировки, мешочек фиников и кулек семечек.

Публики на первом сеансе было немного: горстка студентов, приехавших в родные края на летние каникулы, и несколько молодых парочек, тоже с газировкой, финиками и семечками – в ларьке при клубе больше было ничего не купить.

Свет погас, и влюбленные потеряли покой. Отыскав друг друга, руки Чжан Цзяня и Дохэ стали скручиваться и переплетаться, и ничто не могло их нарадовать, и каждое движение дарило радость.

Газировка и семечки с финиками только мешали делу. Чжан Цзянь положил их на сиденье рядом, сиденье плохо держалось, переставил на пол. Казалось, они отыскали другое, незнакомое прежде наслаждение. На самом деле каждое новое место дарило им новое наслаждение, а чем проще и незатейливей была обстановка, тем сильнее они распалялись и тем сильнее был восторг. Кинозал волновал их, как ничто прежде, и Дохэ сходила с ума в руках Чжан Цзяня.

Фильм закончился, зрители потянулись наружу, Чжан Цзянь с Дохэ шли из зала, словно по облакам. В фойе ему показалось, что одна из дверей справа ведет за сцену. Взглянул на Дохэ, и вот она уже шмыгнула туда следом за ним. Внутри было темно, всюду громоздились декорации заводского драмкружка. Тут были и деревья, и горы, и городские стены, и дома. Полосы света пробивались сквозь щели в гардинах, и в чередовании света и тьмы было что-то потустороннее.

Запах плесени бил прямо в голову; оступившись, Дохэ схватилась за гардину, и руку облепило насквозь проплесневевшим шелком. Видно, драмкружок давно не давал представлений.

Чжан Цзянь разложил декорации на полу, сверху бросил свою спецовку. Его руки бестолково суетились, движения стали быстрыми, глупыми. Как у дурня, который радуется через край. Даже в первую ночь с Дохэ он так не волновался. Та ночь была очень темной. Плохо, когда совсем темно, глаза долго привыкают, чтобы хоть что-то различить. Но тогда в комнате было немного света, он пробился сквозь заднее окошко.

Снег на холме, точно зеркало, отражал лунный свет прямо в окно; то была его первая ночь с девушкой другого народа. В темноте он различил силуэт японки, маленький, кроткий. Нежная покорность, с которой не сладит ни один мужчина: обними такую – тут же растает. Его икры потряхивало, еще немного – и сведет судорогой. Он ненавидел себя: ведь не первый раз с женщиной, с чего стал таким слабаком? Потянулся к лампе, но на полпути рука свернула за трубкой. Хотел зажечь свет, чтоб развязать тугой узел, сплетшийся на поясе. А ну как лампа ее перепугает? И его заодно. Рванул как следует, и пояс лопнул. И правда кроткая, ни звука не проронила, обнял – и точно растаяла. Он знал, что она плачет. Ее покорные беззащитные слезы ничуть его не рассердили, провел ладонью по ее лицу, сперва хотел смахнуть слезы, но вдруг отдернул руку: его ладони хватало, чтобы целиком укрыть ее лицо, чуть надави, и задохнется. Икры оставались твердыми, как камень, вот-вот сведет. Почему же он такой слабак…

Теперь за сценой было довольно света, чтобы как следует все рассмотреть. Похоть, которую они разожгли в себе во время сеанса, стала ненасытной, и они повалились на спецовку, жадно глодая друг друга.

После он заговорил про их первую ночь, «первую брачную ночь». Она зажала его рот ладонью: вся ее память о той ночи – черная.

Не горела лампа, не светила луна. Сухой жар висел в комнате, недвижимый в темноте. И он был облаком черного запаха, запаха тела. Пока он раздевался, облако горячело, росло. Потом он превратился в черные движения и схватил ее за запястья. Крепко сжал их в своих лапах, словно все еще боялся, что она станет сопротивляться. Она сказала: я боюсь. Он не понял. Она боялась в этой густой темноте превратиться из девушки в женщину, боялась, что под покровом этой тьмы он унесет с собой то единственное, что можно отдать лишь однажды. Повторила: я боюсь. Он стиснул ее узенькую талию… Она заплакала, слезы заливались в уши, а он и не думал их смахнуть.

Она уже не могла вспомнить, утер ли он ее слезы. Он говорил – да, она – нет. Ни он, ни она не знали наверняка, но это даже лучше – теперь можно вспоминать, как угодно. Встали на ноги и поняли, что до смерти проголодались. Только тут хватились – финики, газировка и семечки остались в зрительном зале. Ладно, пойдем лучше в ресторан. Он ни разу не водил ее в ресторан. Влюбленные живут одним днем: раньше Чжан Цзянь с Дохэ считали каждый грош, а сейчас готовы были с легким сердцем пустить семью по миру.

Напротив клуба стояло несколько ресторанчиков. Не желая выбирать, зашли в тот, что поближе. Чжан Цзянь заказал шинкованной свинины и жареной картошки. И пять лянов водки, Дохэ тоже выпила две рюмки. Выпив, они уже не могли ни глаз друг от друга оторвать, ни рук расплести. И не замечали оторопевших посетителей за соседними столиками – здесь, в рабочем районе, парочки никогда открыто не миловались. Вокруг шептали: «фу», «гадость», но они и это пропускали мимо ушей. Оказалось, и вино, и ресторанчик таят в себе что-то новое и по-новому их распаляют.

С того дня Чжан Цзянь иногда водил Дохэ в кино или в ресторан. Чаще всего встречались в клубе, за сценой. Им ничуть не мешало, если на экранном занавесе, перегородившем сцену, крутили кино. Из декораций они построили себе настоящий дворец, просторный замок, увитый вечнозеленым плющом, с длинными скамьями на европейский лад. Они не прекращали охоту за сокровищами, раскапывали новые и новые находки, и свидания их становились все более классическими и театральными. Однажды, пока они лежали на скамье, со сцены раздался громогласный лозунг – оказывается, там вовсю шло большое собрание. Выбравшись наружу, они поняли, что это «собрание восхваления»: высшее руководство объявляло заводу Чжан Цзяня благодарность за качественный прокат – из него получился танк.

Целая прорва денег, утекавшая во время их свиданий, скоро пробила брешь в кошельке Чжан Цзяня, и брешь эту никак не получалось заделать. Брал больше сверхурочных, чаще ходил в ночь, меньше пил, бросил курить, но это не помогало делу. Долг, в который он влез на заводе, рос не по дням, а по часам. Прежде он брал в ночь две пампушки, а теперь шел на завод ни с чем, и от пампушек отказался. А вкусную еду и питье приберегал, чтобы разделить с Дохэ.

В тот день они сидели в маленькой кондитерской, открытой приезжими из Шанхая. Она сказала, что Сяо Пэн и Сяо Ши судачат, дескать, Чжан Цзянь должен на заводе много денег.

Он выпустил ее руки.

Она спросила, сколько он должен.

Он молчал.

Она сказала: не будем больше ходить в рестораны.

Он ответил, что должен всего-навсего пару сотен, поднатужит силенки и мигом отдаст.

Она сказала: и не будем больше ходить в кино.

Он поднял голову, на лбу – целая стопка морщин. Велел ей не пороть ерувды: мы еще съездим в Нанкин, а там будем жить в гостинице.

За два года свиданий он впервые на нее рассердился.

Когда из жилкомитета снова пришли собирать на работы и Сяохуань, посмеиваясь, заявила, что дети еще не подросли, а печенка, селезенка и лимфоузлы у нее, наоборот, выросли и на работу ей никак нельзя, то из маленькой комнаты вышла Дохэ. Она согласилась дробить руду, гнуть спину за пять фэней в час.

То было время, когда на бездельников смотрели свысока. У десятилетней Ятоу было забот по горло, что ни день она уносилась куда-то собирать металлолом, в месяц снашивала по две пары туфель. А Тацуру с толпой соседок каждый день уезжала на грузовике в каменоломню, там они дробили молотками руду и рассыпали ее по вагонеткам. Тацуру была одета точь-в-точь как остальные женщины: соломенная шляпа, под ней – полотенце. Вот только вместо нарукавников она брала тесемку, связывала кольцом, крест-накрест перематывала через грудь, и петли по краям держали рукава, обнажая белоснежные предплечья. Даже в сильные холода женщины Сиронами с голыми руками боронили поле, гребли сено, мололи муку, кормили скот. Работницы каменоломни разделились на две бригады: одни дробили руду, другие носили ее к вагонеткам. Менялись через день. Труднее всего было пронести руду по деревянной доске, перекинутой к вагонетке, и высыпать ее из ведра – можно было запросто полететь вниз. Тацуру быстро прославилась: деревянное ведро с рудой она носила на спине, а днище у ее ведра было откидное, с рычажком: дойдя до края доски, Тацуру поворачивалась к вагонетке спиной, вытаскивала рычажок, дно у ведра отстегивалось, и руда сыпалась точнехонько в вагонетку.

Соседки допытывались, откуда она узнала о таком изобретении, а Тацуру только улыбалась. Это придумали женщины Сиронами. Люди решили, что свояченица у Чжан Цзяня – девушка работящая и языком зря не чешет, таких еще поискать надо. Жаль только, что дурочка.

Заработанные деньги Тацуру принесла Чжан Цзяню, и когда он взглянул на нее своими усталыми глазами, не выдержала и бросилась его целовать. Они давно не устраивали свиданий, и нечаянная встреча после разлуки казалась слаще медового месяца. Встретились в заветном месте, за кулисами заводского клуба. Декораций за сценой прибавилось: драмкружок недавно поставил новый спектакль. В том спектакле была и кровать, и гардероб. В девять утра начинался первый дневной сеанс, Чжан Цзянь купил два билета, но в зал они даже не зашли, сразу юркнули за сцену. Тихо свили себе гнездо. Прежде они часто здесь гостили и знали все ходы и выходы: за сценой было еще две двери, обе вели на улицу.

Теплые объятия спасали их от сырого осеннего холода. Окрыленный долгожданной встречей, он вдруг выпалил: «Я тебя люблю!» (раньше, услышав такое, ругнулся бы: «Что за херня!») – сказал и раз за разом повторял, пока она не поверила. Тацуру никто еще не признавался в любви, она не знала, до чего избитые эти слова, и едва не лишилась чувств от счастья.

Он крепко ее обнял. Эта встреча была такой полной, полной до краев. В конце он соскользнул в сторону, уткнувшись подбородком в ямку у нее на шее.

Вдруг по ним ударил луч электрического фонарика.

– Кто здесь?

В голове у Чжан Цзяня громко стукнуло. Он понял, что уже подставил фонарику спину, и стиснул Дохэ в руках, спрятал ее под собой.

– Пошел вон! – низким, злобным голосом ответил Чжан Цзянь.

– Это вы пошли вон… А не то людей позову!

Чжан Цзянь быстро соображал: судя по звукам со сцены, кино не остановили: клуб не будет прерывать фильм из-за каждой мелочи – собьется расписание следующих сеансов. Едва ли они пойдут на такую глупость себе в убыток. Хотя публика не откажется вместо кино поглазеть на застуканных любовников. Дохэ холодными дрожащими пальцами сжимала плечо Чжан Цзяня, свернувшись в тугой клубочек у его груди.

– Погаси фонарь, не то изрублю тебя на куски! – низкий голос Чжан Цзяня звучал куда как уверенно. Он тянул время и думал: с чего вдруг я пообещал изрубить его на куски? Должно быть, вспомнил про бутафорские клинки и ружья, что стоят рядом.

Голос снаружи чуть дрогнул:

– Я зову людей!

Пряча под собой Дохэ, Чжан Цзянь скатился с кровати на пол:

– Позови, попробуй!

– А ну выходите!

– Фонарь погаси!

Они с Дохэ приникли к полу, и мишень для фонарика сразу уменьшилась. Чжан Цзянь пододвинулся к стойке с реквизитом. Теперь протянет ногу и в самый раз достанет до чугунной болванки, прижавшей к полу экранный занавес. Фонарик скользнул следом, но поздно – Чжан Цзянь уже держал болванку в руках.

– Фонарь погаси! Мать твою, погасишь ты его или нет?!

– А не погашу, что ты мне сделаешь?

– Ну попробуй, узнаешь, – и Чжан Цзянь запустил болванкой туда, откуда шел свет.

Фонарь тут же погас. Видно, противник решил не испытывать, бросится ли на стену загнанная в угол собака, укусит ли затравленный кролик, – своя жизнь дороже. Ведь на сталеплавильном было полно дружинников, которые хорошо стреляли и владели холодным оружием, они часто устраивали состязания по штыковому бою и стрельбе с дружинниками других заводов.

– Выходите! А то правда подмогу позову!

Чжан Цзянь сунул Дохэ ее одежду, легонько толкнул. Она не поняла, со всей силы вцепилась в его плечо. Наклонился к ее уху, велел потихоньку выбежать в заднюю дверь, ту, что в северо-западном углу, а он мигом догонит.

Поверила. В кино заиграла красивая лирическая мелодия, и Дохэ побежала под музыку, по ее волнам. Чжан Цзянь догадался, что человек с фонарем позвал кого-то на помощь. Но не думал, что его встретят все сотрудники клуба, не было только киномеханика, который показывал фильм. А на экране люди по-прежнему жили свою счастливую жизнь.

Спецовка на груди у Чжан Цзяня была застегнута косо, кепка надвинута на самые брови, за ботинками из вывернутой кожи волочились длинные шнурки. Лица встретивших его людей пылали негодованием, они видели перед собой образцового злодея. Чжан Цзянь и сам это знал. Но странно, он-то казался себе вовсе не злодеем, а трагическим героем. Пошел на жертву, чтобы спасти любимую женщину, кто он, если не герой?

– А эта где? – спросил человек с фонарем. Чжан Цзяня он больше не боялся, даже если здоровяк-дунбэец и правда вздумает порубить кого-нибудь на куски, кругом люди, они разделят опасность.

Чжан Цзянь подумал, что Дохэ сметливая, уже добежала до рощицы с опадающими вязами, привела в порядок одежду и ждет его. Без смекалки с такой судьбой она бы давно погибла.

– Кто – эта? – казалось, Чжан Цзяню даже отвечать неохота. Надменное выражение удавалось его прикрытым верблюжьим глазам лучше всего. Такое высокомерие не на шутку разозлило сотрудников клуба. Если этот детина сам не сдастся, придется с ним повозиться.

– Не прикидывайся! Полюбовница твоя где? – спросил какой-то северянин, остальные обращались к нему «директор Се».

– Какая полюбовница?!

– Я все видел! Еще отпираешься! – Фонарик держал южанин лет сорока-пятидесяти.

– А раз видел, зачем спрашиваешь? Позовите ее, пусть выходит, – отрезал Чжан Цзянь.

– Так ты признаешь, что она твоя полюбовница?

Чжан Цзянь замолчал. Не надо было влезать в этот спор. Он с самого детства не любил разговоров, давно разглядел: толковать с такими – много чести. Стоит только ввязаться в разговор, раз ответить, другой, третий, и вот уже их гнусные слова льются прямиком тебе в уши. Его любовь к Дохэ превратилась в «интрижку» а Дохэ, его Дохэ стала «полюбовницей»! Да они своими разговорами уже ее запачкали! Чжан Цзянь стерпит страдания, усталость, боль, но запачкать себя не позволит.

Часть сотрудников клуба скрылась в лабиринте декораций, остальные стерегли Чжан Цзяня. Женщину не нашли. Кто-то отчитался: задняя дверь не заперта, наверное, туда она и сбежала. А этот тип дал ей уйти. Видно, старый разложенец, на таких делах собаку съел. Если бы не объявили, что великий вождь приезжает на завод с инспекцией, разве кто стал бы проверять этот закуток? Мы-то думали, это агенты США и Чан Кайши бомбу заложили или еще что в этом роде, а оказалось – парочка, как говорится, бомбы в сахарной глазури!