Текст книги "Маленький журавль из мертвой деревни"

Автор книги: Гэлин Янь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Участок Чжан Цзяня тоже каждый день чистили, украшали цветами из красной бумаги и цветными шарами, чтобы встретить инспекцию во главе с великим вождем председателем Мао. Правда, раньше на заводе тоже объявляли, что скоро пожалует губернатор провинции или мэр, а никто не приезжал, и печи так и стояли без инспекции. Поэтому теперь рабочие не больно-то верили новостям. Но услышав про инспекцию от сотрудников клуба. Чжан Цзянь понял, что великий вождь и правда скоро приедет, ведь клуб напрямую подчиняется заводской администрации, у них новости самые свежие и проверенные.

Сотрудники, уходившие за сцену с обыском, по очереди вернулись. Они попробовали догнать эту потаскуху, побежали за ней через заднюю дверь в северо-западном углу, но вернулись ни с чем.

– Похоже, быстроногая эта потаскуха. Но не беда, раз этого схватили, далеко она не утащится, – тонко заметил директор Се.

Чжан Цзяня привели в управление завода. В коридоре процессия столкнулась с Сяо Пэном, он во все глаза уставился на то. как семеро человек конвоируют мастера Чжана – одни расчищают дорогу, другие шагают замыкающими. Спросил у кого-то из хвоста процессии:

– Что такое с мастером Чжаном?

– По бабам таскался!

Директор Се наскочил на Сяо Пэна:

– Что, дружишь с этим разложенцем?

Сяо Пэн не ответил, взглянул на могучую спину Чжан Цзяня, потом на его развязанные ботинки – шнурки превратились в грязные веревки и болтались туда-сюда. Сяо Пэн учил в техникуме русский, но так и не выучил – группу распустили, а его направили подручным в администрацию завода дожидаться нового распределения. Следом за процессией из клуба он прошел в отдел безопасности, дверь перед ним закрылась, и он оказался в толпе секретарей, машинисток, уборщиц, все разом подались вперед, чтобы слышать, как допрашивают Чжан Цзяня.

Допрос шел то тихо, почти беззвучно, а то вдруг взрывался криком, как тот репродуктор с плохим контактом, что висел снаружи цеха. И на рев, и на шепот Чжан Цзянь отвечал молчанием.

Наконец снаружи услышали, как он заговорил:

– Что такое «аморальное поведение»?

– Это когда женатый крутит шашни на стороне, – взялся объяснять дознаватель.

– У меня с моралью все в порядке, – ответил Чжан Цзянь. – Я только с женой этим занимаюсь.

Дознаватель снова прогрохотал, как будто к репродуктору подали питание:

– Что, в клубе с женой это самое веселее выходит?

За дверью все расхохотались, машинистки покраснели до самых ушей, сморщили носики: до чего же стыдные, гадкие слова!

– Чем же вам с женой так приглянулась задняя сцена клуба? Ты уж расскажи, просвети меня! – дознавателю казалось, что этот подозреваемый попросту насмехается над его логикой и здравым смыслом.

Чжан Цзянь снова пустил в ход свое отточенное молчание. Дознаватель запугивал: накануне приезда великого вождя председателя Мао ты занимаешься разложением, позоришь рабочий класс – наказание будет суровым. Партийных за такое исключают из партии, беспартийным урезают зарплату. Если не признаешь свои ошибки, не расскажешь все начистоту, а будешь плести ложь и обманывать органы безопасности, то вина твоя только удвоится! Молчишь? Хорошо! Хочешь все обдумать – это похвально. Даю тебе три минуты.

– Еще раз спрашиваю: кто та женщина, с которой вы нарушали партдисциплину?

– Моя жена.

Теперь пришла очередь молчать дознавателю.

– Жена? Так зачем ей сбегать? – интеллигентно поинтересовался директор Се. Кажется, у него с логикой было получше, чем у дознавателя.

– Сбежала? – вставил дознаватель. – Перво-наперво, если то была жена, зачем ей с тобой прятаться по углам? Не лучше ли дома под одеялом это самое – привольно и тепло!

Под дверью снова дружно расхохотались. Сяо Пэн вдруг вспомнил о чем-то и выскользнул из толпы, сбежал вниз, вскочил на велосипед и быстрее ветра полетел в жилой квартал.

Теперь ясно, почему Чжан Цзянь с Дохэ всегда приходят домой друг за дружкой. Скрытник Чжан Цзянь, ни черта из него не выбьешь, а любовь крутить не дурак, всю нежную сочную травку вокруг заграбастал себе в пасть. Сяо Пэн был уверен, что другого объяснения тут нет. Приехал к дому Чжан Цзяня, соседи сказали, что Сяохуань ушла в столовую жилкомитета. По их подсказке отыскал жилкомитет – две большие комнаты над рисовой лавкой, в одной комнате у окна сложили несколько печек, к каждой прикрутили по жестяной трубе и вывели их наружу. Из второй комнаты сделали детские ясли, целая толпа ребятишек возилась на тростниковых циновках, распевая: «Если носить цветок, то большой и красный!»[64]64
  Китайская коммунистическая песня «Если кого и слушать, то партию».


[Закрыть]

Пока было настроение, Сяохуань пару-тройку раз помогла в столовой на кухне, но просто так удрать оттуда у нее не вышло. Кадровые работницы жилкомитета призвали ее остаться в столовой главным поваром, провели политучебу, разъяснили, что «трудиться почетно», и даже показали репетицию номера из эстрадного представления шочан[65]65
  Традиционное эстрадное представление с пением и прибаутками.


[Закрыть]:

 
Набелила щечки,
Косы расчесала,
Но не ходит на работу —
Кто ж ее полюбит!
 

Спустя две недели работы в столовой Сяохуань стала бегать по врачам, брать больничные то на день, то на полдня.

Увидев Сяо Пэна, она выскочила навстречу, ласково улыбаясь и всплескивая испачканными в муке руками:

– Соскучился по сестрице Сяохуань?

– А дети где? – перебил Сяо Пэн.

– В яслях, – Сяохуань повела гладким покатым плечом в сторону соседней комнаты. Метнулась обратно к плите, открыла паровую решетку, сняла с нее витую пампушку:

– Горяченькая!

– Сестрица, послушай, что я скажу, – прошептал Сяо Пэн, пятясь к двери на лестницу. – С мастером Чжаном беда!

– Что такое? – Сяохуань мигом сняла фартук и бросила его на перила террасы. – Что за беда?

Сяо Пэн жестом велел ей скорее идти за ним. На лестнице Сяохуань ногами промахивалась мимо ступенек, чуть не свалилась сверху на Сяо Пэна. Выпалила:

– Покалечился?

Спустившись вниз, Сяо Пэн оглянулся к ней и сказал:

– Нет, не то, хуже. С увечьем жить можно.

Сяохуань мигом прикусила свой болтливый язык. Она все поняла.

Но когда Сяо Пэн рассказал ей, что слышал у дверей отдела безопасности, сестрица вдруг прыснула прямо в его озабоченное лицо. Сяо Пэн подумал, что эта женщина совсем спятила, как она не понимает, что мужу ее теперь конец!

– Я-то решила, что он за мной оттуда выбежал! Жду его, пожду, нигде не видно, сама думаю: никак по другой дороге удрал. Пойдем, пойдем, отведи сестрицу в ваше управление!

Сяо Пэн оседлая велосипед, Сяохуань забралась на заднее сиденье. За пять минут, пока ехали, он спросил только:

– Сестрица Сяохуань, значит, в клубе, с мастером Чжаном… Точно была ты?

– А то стала бы я прикрывать этот его таз дерьма? Думаешь, сестрица Сяохуань такая простофиля?

– Так вы…

Сяохуань снова рассмеялась, ее смех показался Сяо Пэну каким-то грязным и недобрым:

– Братец Сяо Пэн, вот появится у тебя женщина, узнаешь: если приспичило – ты сам себе не хозяин.

Сяо Пэн замолчал. Словам Сяохуань он не верил, зато верил тому, что знал о ее нраве: эта женщина сопернице и крохи не уступит, даже собственной сестре.

Перепрыгивая через ступеньки, Сяохуань поднялась в управление завода и зашагала по коридору в отдел безопасности, на ходу оправляя одежду и приглаживая прическу. Желтоватые от завивки волосы Сяохуань повязала носовым платком и убрала за уши; красивая женщина, хоть и за тридцать давно. Оказавшись у нужного кабинета, она даже стучать не стала, сразу повернула дверную ручку.

Дверь распахнулась, Чжан Цзянь вполоборота сидел напротив большого письменного стола, спиной к входу. Сяохуань неторопливо прошла в кабинет, словно актриса чжэвдань[66]66
  Чжэндань (дань в темном халате) – одно из женских амплуа Пекинской оперы, воплощает строгость в поведении и следование конфуцианским канонам.


[Закрыть], которая выходит на сцену.

– Слыхала, вы за меня вознаграждение объявили. Вот я и пришла! – ее припухшие красноватые глаза щурились в улыбке, но буравили всех насквозь. – Который из ваших законов запрещает супругам жить семейной жизнью? Если дома с женой спишь – это у вас называется «делить брачное ложе», а если где в другом месте – уже «аморальное поведение»? Есть здесь неженатые? – она обернулась и окинула глазами физиономии собравшихся в кабинете. – Есть, так пусть выходят, я все начистоту выложу, а им это слушать ни к чему.

Дознаватель уставился на вошедшую женщину: изящная, грациозная, но того и гляди скинет туфлю и кого-нибудь ею отлупит.

– Вы жена Чжан Цзяня?

– Сочетались законным браком.

Сяохуань встала рядом с Чжан Цзянем и легонько пихнула его бедром в плечо, чтобы подвинулся. Чжан Цзянь пересел правее, и жена тут же взгромоздилась рядом – половиной зада на краешек стула, другой половиной – ему на ногу. Села и ну рассказывать дознавателю и сотрудникам клуба, как вышла за Чжан Цзяня, да как не смогла поладить с его матерью, потому и упросила мужа переехать из Дунбэя сюда. Чжан Цзянь заметил, что за разговором она все посматривает по сторонам, но его будто не видит. Людям в кабинете Сяохуань казалась женщиной бойкой, из тех, что за словом в карман не лезут, но он знал, что ее сердце ранено – она его ненавидит.

– Муж с женой, троих детей нажили, пристало ли вам позориться, почему же вы дома не могли свои дела сделать?

– Иначе никак, дома-то у нас ничего не выйдет! – от бесстыдства Сяохуань даже мужчин в краску бросило. Сама она ничуть не беспокоилась: это еще ерунда, она и не такое может! – Пойдите к нам домой да взгляните! Если у кого задница побольше – уже не повернуться! И детей трое, девка скоро с меня ростом будет. Чуть зашевелишься посильней, она уже тут как тут: «Мам, у нас что, крысы завелись?» Эх, кто еще неженатый? Вы уж не обессудьте!

Она говорила, размахивая руками и притопывая, и никто не смел ее перебить, даже дознаватель. Отчаянная баба – в веселой деревенской перепалке такой ничего не стоит стащить с мужика штаны. А уж если ей не до веселья, она и с себя штаны стащит и встанет у твоих ворот ругаться.

– У всех в городе такие квартиры, и по нескольку детей, но если бы все, как вы, бежали на улицу за этим делом, на что бы это стало похоже? Великий вождь председатель Мао приезжает с инспекцией, и что же мы покажем почтеннейшему, это разве и покажем?

– Да, пусть великий вождь приедет со своей инспекцией и узнает, что жилья нам, рабочему классу, не хватает! Вот и приходится прятаться по углам, чтобы произвести на свет новую смену! – Сяохуань даже развеселилась от своих слов, хлопнула себя и Чжан Цзяня по ляжке и засмеялась. Хохоча, скомандовала сотруднику клуба:

– Плесни-ка воды!

Дознаватель оставил супругов в кабинете, а сам оседлал мотоцикл и поехал на участок нарушителя. Партсекретарь участка, тот, что рекомендовал Чжан Цзяня в партию, все твердил, какой Чжан Цзянь трудолюбивый, работы не боится, за всю смену, кроме как по нужде, никуда с крана не отлучается. Дальше дознаватель поехал в жилой квартал, расспросить соседей, как живут Чжан Цзянь и Сяохуань да как с людьми ладят. Соседи в один голос заявили, что Чжаны будто клеем друг к другу приклеены, если муж собрался с друзьями на рыбалку, жена ни в какую его не отпускает, бежит за ним с четвертого этажа. Сяохуань до скандалов охочая, если мастер Чжан все равно решил пойти, она схватит чайник да с балкона террасы ему воды за шиворот нальет.

Дознаватель решил, что супруги эти – сокровище, таких днем с огнем не сыщешь. Он оставил сослуживца следить, как Чжан Цзянь и Сяохуань будут себя вести в кабинете, подслушивать их разговор. Но те ни о чем не говорили, даже сидели так же, как он их оставил: муж в плетеном кресле у окна, жена – на деревянном стуле, приставленном к стене напротив; молчат и смотрят друг другу в глаза.

Откуда им было знать, что эти двое, сидя в семи шагах друг от друга, не шевелясь, не говоря ни слова, уже все друг другу сказали. Тогда, много лет назад, Дохэ не ошиблась: Чжан Цзянь и Сяохуань правда были одним человеком. Сидя напротив жены, Чжан Цзянь чувствовал, что смотрит на вторую половину себя, на ту половину, которой не завладела и никогда не завладеет Дохэ.

Нос у Сяохуань покраснел. Чжан Цзянь видел, что жена запрокинула голову и уставилась в потолок. Сяохуань не хотела давать волю слезам: если Чжан Цзянь заметит – ничего, а перед посторонними ей плакать нельзя. В дверных щелях, в трещинах на стене – всюду прячутся чужие, просто их не видно. Лучше всего Сяохуань плакалось рядом с Чжан Цзянем: женщина льет слезы только перед тем, кого ее слезы тронут. Много лет назад этот мужчина сказал: «Спасайте мать», и его слова привили ей дурную привычку – плакать у него на плече.

Тот, прежний Чжан Эрхай откинул тканый полог, которым завесили дверной проем, вошел и замер у порога. Она уже поняла, как много для него значит, и знала, что может пользоваться своей властью. С того дня она временами даже помыкала немного Эрхаем, догадываясь, что ничего ей за это не будет. Когда-то полог, висевший на притолоке вместо двери, был простыней, мать Сяохуань сама соткала ее и отдала в мастерскую набить белые цветы сливы по синему фону, а потом эта простыня со всем приданым Сяохуань попала в дом Чжанов. За пологом остался такой же, как обычно, вечер: слышалось, как матери зовут детей ужинать, как кудахчут куры, которых гонят в курятник, как сморкается мать Эрхая и сухо кашляет его отец. Двадцатилетний Эрхай стоял у полога в белой, застиранной до желтизны куртке гуацзы, на животе, груди и рукавах куртки осталась кровь Сяохуань и сына, которого убили, не успел он родиться. Как он погиб? Лучше ей не знать. Кровь высохла, превратившись в бурые следы преступления. Молодой отец долго стоял у сине-белого полога, его верблюжьи глаза блуждали по комнате, пробегая мимо жены, которую можно было спасти лишь через убийство сына. Он не просто погубил свое дитя, он пошел наперекор воле родителей, взвалил на себя дурную славу неблагодарного, непочтительного сына, пресекшего род. Слезы Сяохуань неслись бурным потоком, словно горные ручьи в начале весны; теперь у нее остался только он, а у него – она. Лишившись сына, они всех восстановили против себя, и причастных людей, и случайных. Сколько же у нее было слез, она и не знала, что плач так облегчает душу. Заплаканным глазам Эрхай казался еще выше и больше, он словно разбух от ее слез. Свет двух керосиновых ламп играл в ее глазах, из-за слез и света все предметы казались перевернутыми, и он прошел к ней сквозь лучи опрокинутой лампы. Протянул огромную ладонь, не то слезы сначала смахнул, не то пот. Она схватила его ладонь и прижала к губам, ладонь была соленая, каждая линия промочена потом. Сколько так просидели – бог весть, но у нее остались силы рыдать. Пронзительно крича, она оплакивала своего сына. Рыдала так, рыдала и заблудилась в своих мыслях: «Дурак! Зачем меня спас?! Да разве дадут мне жизни твои родители? И люди, что моют косточки да судачат за спиной. – дадут?!» Напуганный плачем двадцатилетний Эрхай неуклюже сгреб ее в объятья. И скоро Сяохуань поняла, что он тоже рыдает, только беззвучно.

Сейчас напротив нее сидел уже не Чжан Эрхай, и нос у Сяохуань так забился, что кружилась голова. Того Чжан Эрхая больше нет, он превратился в Чжан Цзяня, и одного этого довольно, чтобы снова зайтись поминальным плачем. Но Сяохуань ни за что не расплачется, не даст чужим увидеть ее слезы. А слезы рвались наружу, потому что Чжан Цзянь провел между ними черту и сделал ее чужой.

Взгляд Чжан Цзяня становился все тяжелее, он не выдержал и опустил глаза на ботинки с развязанными шнурками. Медленно перебрался на пуговицу, продетую не в ту петлю. Только рядом с Сяохуань он чувствовал себя негодяем. Поднял глаза.

Он знал, что виноват. Обидел ее.

Перед остальными ему не в чем было оправдываться. Если заставят признать вину – кто угодно, – он лучше умрет. Но перед Сяохуань он был виноват.

Сяохуань никогда бы не подумала, что он докатится до такого: забудет про приличия, выставит себя на посмешище, растеряет всякий стыд. Неужели она мало его любила, неужели ему не хватало ее страсти? Путались за ее спиной, скрывались, словно она чужая. Сколько же они прятались?

…Немало. Два с лишним года.

Как будто она стала бы им мешать! Да разве не она, Чжу Сяохуань, убедила его помириться с Дохэ, не она растолковала ему: все женщины одинаковы, все набивают себе цену? Да была ли нужда обманывать? Кто раз за разом оставлял их вдвоем, разве не Чжу Сяохуань?

Но это другое. Оставлять вдвоем – это другое.

Почему другое? Какое – другое?

В сердце другое. В сердце… Как тут скажешь?

Значит, сердце остыло.

Нет! Не так все просто! Что за штука это сердце, сам иной раз не знаешь.

Так и есть, сердце остыло.

Это несправедливо!

Когда же оно остыло?

Чжан Цзянь смотрел на Сяохуань растерянно и испуганно: остыло?

В глазах мужа Сяохуань прочла вопрос, которым он терзал себя: сердце остыло? Верно ли?

Иначе разве вышло бы у него так с Дохэ… Что ни взглянуть нельзя, ни прикоснуться. Что дотронулся – и все тело пылает. Ведь раньше сколько раз ее касался! Все началось с той встречи на свободном рынке два года назад? Нет. Еще раньше. Сяохуань рассказала ему о том, что выпало на долю Дохэ, а на другой день он увидел, как в маленькой комнате Дохэ латает детское одеялко, и вдруг почувствовал какую-то бессмысленную нежность. Она сидела на кровати спиной к нему, поджав ноги, в домашней рубашке с круглой горловиной. Пуговка сзади расстегнулась, открывая мягкие, по-младенчески пушистые волосы на шее. Эта шея и эти мягкие волосы его и разволновали, захотелось подойти и нежно ее обнять. У китайских девушек, даже у самых молоденьких, не бывает такого мягкого детского пуха на затылке. А может быть, китайские девушки редко садятся, как Дохэ, потому и затылок у них никогда не разглядишь. Чжан Цзянь очень удивился: раньше ему было отвратительно все японское, любая примета Японии в облике Дохэ его отталкивала. Но теперь, узнав о прошлом Дохэ, он полюбил и пушок на ее затылке, и то, как она сидит, поджав ноги. В последние два года, два года любви к Дохэ и нежных безмолвных признаний, Чжан Цзяня иногда простреливало мыслью, что он любит – японку. И в секунды таких озарений он едва не плакал от счастья: как случайно обрел он ее, эту чужестранку! Через какую огромную вражду переступил, чтобы она по-настоящему стала его, сколько страха, отвращения и холода преодолел, чтобы ее полюбить!

Прошлое Дохэ остудило его сердце, и он предал Сяохуань.

И как же он думал распорядиться с ней, с Чжу Сяохуань? Оставить ее, пусть живет как чужая в их квартирке, где с задницей побольше и не развернуться? Что, думал, Чжу Сяохуань – дерьмо собачье? Да, дерьмо и есть, и самое отборное! Вместе с ним позорилась, вместе с ним срамила доброе имя предков семьи Чжан, как придем домой, надо будет все ему припомнить, ничего не забыть.

Чжан Цзяня с Сяохуань продержали три часа под арестом, да так и отпустили. Они медленно возвращались домой, безучастная и послушная Сяохуань ехала у него на заднем сиденье. По дороге молчали, почти все уже было сказано, пока они переглядывались в кабинете дознавателя. Оставалось принять меры и наказать преступника. А Чжан Цзяню – подчиниться наказанию.

Когда проезжали мимо железной дороги, Сяохуань велела мужу свернуть направо. Вдоль путей тянулись заросли камыша и дикого риса, рабочие-шанхайцы за этим рисом целыми семьями приходили – готовили из него еду или продавали на рынке. Стояло начало зимы, и жухлые листья уцелевших рисовых колосьев со скрежетом терлись о грязные метелки разросшегося камыша. Пересчитывая ногами шпалы, Чжан Цзянь шел следом за Сяохуань. Велосипед по шпалам не катился, и Чжан Цзянь, стиснув зубы, нес его на плече. Издалека по дуге приближался поезд; раздался протяжный гудок. Сяохуань взвизгнула и разрыдалась.

Чжан Цзянь бросил велосипед в камыши, шагнул к жене и потянул ее вниз. На нее снова нашло любимое настроение буянить и скандалить, она колотила его, царапалась и ни в какую не хотела убраться с путей. От грохота приближавшегося поезда ныли и дрожали рельсы, Сяохуань давилась рыданиями, но из обрывков ее слов он сложил:

– Кто спрыгнет – черепаший сын! Смерть все очистит! Пускай перекрутит нас поезд, как фарш в мясорубке, и дело с концом!

Чжан Цзянь влепил ей оплеуху, схватил в охапку и стащил с путей.

Поезд стрелой пролетел мимо, кто-то выплеснул из окна остатки чая, и порывом ветра воду с заваркой шлепнуло им на лица. В шуме уходящего поезда Чжан Цзянь расслышал крик жены:

– Вы сюда приходили, как пить дать! Весело в этих камышах до чертиков! И ни шистосоматоз, ни простуда не страшны! А простудился – можно вернуться домой, меня с детьми перезаражать…

Прическа Сяохуань растрепалась и теперь походила на большую черную камышовую метелку; увидев, как растерянно уставился на нее Чжан Цзянь, Сяохуань дернула его за штанину:

– Сядь, чего встал как телеграфный столб? Когда с Дохэ здесь резвились, ты так не стоял, а карпом изгибался, ястребом вертелся, драконом седлал облака…[67]67
  «Кувырок ястреба», «изгиб карпа», «яшмовый дракон седлает облака» – названия приемов из китайских боевых искусств.


[Закрыть]

Чжан Цзянь сел рядом. Посидели немного, и она повернулась взглянуть на него. В восемь утра у Чжан Цзяня закончилась ночная смена, не спав, он сразу пошел к Дохэ; скоро стемнеет, а в полночь его ждет следующая смена. Зимний туман выползал из камышовой канавы. Она видела усталость в его верблюжьих глазах – словно он прошагал сотню ли по бескрайней пустыне. Под глазами – черные круги, на скулах – две глубокие ямы, поросшие щетиной – половину сбрил, половина увернулась от бритвы. Выглядел он сейчас и правда неважно. Непростое это дело – врать, хитрить да прятаться по углам, тут и похудеешь, и состаришься. Рука Сяохуань легла на колючие мужнины волосы. Сердце его одичало, про все позабыл – и оброс вон, как дикарь. Сяохуань подумала, что на самом деле ее сердце тоже остыло и, должно быть, случилось это, когда Дохэ в первый раз понесла. В тот вечер Чжан Цзянь – он был еще Эрхаем – принес из комнаты Дохэ свои туфли, безрукавку и две любимые затрепанные книжки с картинками. То, что следовало сделать для семьи Чжан, он сделал, теперь им с Сяохуань можно дальше жить своей обычной жизнью.

Эрхай забрался на кан, они крепко обнялись, но тело Сяохуань ничего не почувствовало. Она сказала себе, что это по-прежнему ее любимый Эрхай, не надо его отталкивать. Тело вело себя вежливо и учтиво, исполняло любые просьбы, и только. С того дня оно заботилось об Эрхае, обихаживало Эрхая, но никогда не чувствовало того, что надо. Сяохуань осерчала на себя: экая ты жадина! Разве это не Эрхай? Но тело не слушало свою хозяйку, и чем больше она старалась, тем сильнее оно отбивалось от рук. Тогда-то Сяохуань и заплакала тайком о своей доле. Она плакала о той, прежней Сяохуань, у которой в объятиях Эрхая радость рвалась изнутри наружу и сердце, и тело радовались, и было нечего больше желать. И слово «радость» никаким другим было не заменить, и то чувство она не променяла бы ни на что на свете. А потом Сяохуань поняла, что она Чжан Цзянюуже не совсем жена, мало-помалу она превратилась в женщину с неясной ролью и званием. Казалось, будто в ней смешались все женщины рода: и старшая, и младшая сестра, и жена, и мать, и даже бабка. Потому и любила она Эрхая любовью всех этих женщин. И потому ее любовь к остальным домочадцам тоже переменилась. Она потянулась и достала у него из кармана трубку, набила, снова полезла к нему в карман, выудила оттуда спички, закурила. Затянулась пару раз, и на глаза опять навернулись слезы: вот до чего он себя довел без сна и еды – ни дать ни взять старый тощий бандит. Рука Чжан Цзяня легла ей на талию. Сяохуань снова потянулась и достала из левого кармана его спецовки платок. Она слишком хорошо его знает, знает, где у него что лежит, не шаря по карманам, рука сразу находит нужное. Платок был сложен в аккуратный квадрат, пропитан цветочной водой, смешанной с рисовым крахмалом. Ни одному носовому платку в семье было не убежать от утюга Дохэ. Все – взрослые и дети – выходили из дома разглаженными и аккуратными, будто сами только что из-под утюга.

Сяохуань докурила трубку, встала и потащила Чжан Цзяня за собой, требуя, чтобы он отвез ее в следующее «укромное местечко», показал, как они из людей не то в кошек, не то в собак превратились, как бегали на случки. Что за местечко вы нашли, как жили два года по-собачьи да по-кошачьи? Скоро Чжан Цзянь привез ее к ресторанчику с шанхайскими сладостями, возле Народной больницы. Из заднего окна открывался вид на озеро и горные склоны на дальнем берегу.

Он усадил ее за столик у окна, дешевая кружевная скатерть была заляпана пятнами. Попав в этот новый рабочий городок, любая вещь «революционизировалась»: шанхайское здесь уже не походило на шанхайское, нанкинское – на нанкинское, все становилось грубым, замызганным, без изысков.

Сяохуань гадала: о чем же они тут беседовали? Пусть он и понимает, что говорит Дохэ, но о складной беседе между ними и речи быть не может. Они просто держались за руки, касались друг друга ногами, влюбленно переглядывались. Сердце остыло, это точно, иначе разве стал бы Чжан Цзянь, который за всю жизнь и гроша лишнего не потратил, спускать такие деньги, чтобы подержаться здесь за руки, коснуться ногой ее ноги, встретиться глазами?

Да, сердце остыло.

Подошел официант, спросил, что они закажут; не глядя в меню, Чжан Цзянь попросил решетку маленьких пирожков баоцзы. Баоцзы принесли, но кусок не шел в горло. У Сяохуань к глазам снова подступили слезы. Чжан Цзянь велел ей скорее есть, не то сок в баоцзы остынет. Она ответила, что всухомятку есть не годится. Чжан Цзянь снова подозвал официанта, спросил, какой у них здесь фирменный суп. Официант сказал, что раньше, когда заведение было частным, лучше всего им удавался суп с куриной и утиной кровью, но сейчас его убрали из меню.

Сяохуань надкусила баоцзы. Чжан Цзянь сказал, что раньше здешние баоцзы были в два раза меньше. Сяохуань подумала: все-то он знает, сколько раз сюда приходил? В ночную она всегда давала ему с собой две пампушки, а он из экономии приносил их домой нетронутыми, завернутыми как были. Раньше пил водку по шесть цзяо за цзинь, потом перешел на ту, что по четыре цзяо, там и до трех цзяо дошло. А после вообще стал брать крестьянский самогон на свободном рынке, на вкус – будто спирт водой разбавили. Зато не жалел денег на крошечные баоцзы с мясом и соком внутри. И на озеро бесплатно не полюбуешься: из тех денег, что платишь за баоцзы, половину отдаешь за вид в окошке. Когда сердце остыло, разве нужна еда? Красоты за окном и кормят, и пьянят.

– Я подумал. Придется уволиться с завода и вернуться домой, в Аньпин, – сказал Чжан Цзянь.

– Не пори ерунды. В Аньпине все знают, что ты купил япошку. Детей там будут держать за японских ублюдков. И дом совсем старый, скоро развалится, твоим родителям и жить-то негде будет.

Недавно они получили письмо от родителей Чжан Цзяня, старики наконец поняли, что их в семье старшей снохи держат вместо нянек, и вернулись в Аньпин. В письме говорилось, что в доме долго никто не жил и он вот-вот развалится от запустения.

Прикрыв глаза, Чжан Цзянь смотрел на лаково-черную гладь озера за окном и обреченно молчал.

Сяохуань сама знала, что им втроем никуда друг от друга не деться. Не расскажи Дохэ о своем прошлом, может, было бы не так сложно. Она стиснула зубы, сердце захлестнуло злобой: зачем Дохэ ей все рассказала? Какое ей, Сяохуань, дело до этого окаянства? А Чжан Цзяню? Разве в груди у Чжан Цзяня – сердце? Мягкое, как перезрелая октябрьская хурма, разве выстоит оно против этакого зверства? Водил сюда Дохэ, смотрел на озеро, на горы за окном и поил ее сладкой водой из мягкого сердца-хурмы. Мой Эрхай…

Она схватила под столом его руку и сжала так, что его ладонь похолодела.

Чертово прошлое Дохэ, чертовы ее беды: одна на белом свете, выбросишь на улицу – погибнет. Если бы только не знать о том, что выпало на ее долю!

Вышвырнула бы вон – выживет, не выживет не ее, Чжу Сяохуань, дело. Чжу Сяохуань не такая размазня, как этот Чжан Цзянь, здоровенный детина, а вместо сердца перезрелая хурма. Она, Сяохуань, беспощадна, как мясник: Дохэ отняла ее мужа, прямо в их доме – зарезать ее, и дело с концом. Сяохуань с детства забивала кур, уток, кроликов, и получалось у нее это дело на славу.

Когда вышли из ресторанчика, было уже восемь. Сяохуань вдруг вспомнила, что Ятоу просила ее нынче вечером прийти посмотреть, как она играет на барабане. К приезду великого вождя председателя Мао из городских школьников составили отряд барабанщиков, и сегодня на спортплощадке третьей начальной школы проходила генеральная репетиция. Сяохуань велела Чжан Цзяню поскорее отвезти ее к третьей начальной школе – хоть к концу успеем, и то ладно. У всех детей будет кто-нибудь из взрослых, Ятоу расстроится, если к ней никто не придет.

Третья начальная школа была в точности такой же, как шестая школа, в которой училась Ятоу: кремовожелтые стены, светло-коричневые двери и окна. Тот советский архитектор начертил одно здание, и по его проекту построили дюжину одинаковых, как под копирку, начальных школ. По его же чертежу вдоль горных склонов у озера выстроилось несколько сотен неотличимых друг от друга жилых домов. Из дюжины начальных школ отобрали четыреста барабанщиков, всех одели в белые рубашки и синие штанишки, повязали им пионерские галстуки. Было начало зимы, поэтому под рубашки детям поддели стеганки или куртки с подкладкой, и белая ткань туго-туго натягивалась поверх курточек, точно бинты. Дети слаженно меняли барабанный ритм, аккуратно перестраивались, личики их были чересчур нарумянены, и потому сперва казалось, что по школьной площадке скачет толпа маленьких Гуань Юев.

В третьем ряду Сяохуань отыскала глазами Ятоу. Девочка заулыбалась ей во весь рот. Сяохуань указала пальцем на ее живот, Ятоу опустила голову, увидела, что хвостик разноцветного брючного ремня выпростался из-под белой рубашки и прыгает по воздуху бойчее даже, чем его хозяйка. Улыбка Ятоу распустилась еще пышнее.

Чжан Цзянь тоже протиснулся к Сяохуань, вокруг стояли другие родители – махали руками, разговаривали. Кто-то узнал Сяохуань, окликнул:

– Вашу дочку тоже выбрали посмотреть на председателя Мао?

– А вы думали, только ваш сынок отличился? – отрезала Сяохуань.

Еще чья-то рука потянулась к ним, отсыпала Сяохуань семечек. Чжан Цзянь подумал, что жена не зря ходит в гости по соседкам: где бы ни оказалась, ее всегда и семечками угостят, и табаком.

Детей отпустили на перерыв. Ятоу спросила Сяохуань и Чжан Цзяня, горбит ли она спину, когда стучит в барабан. Сяохуань сказала, что стучит она очень хорошо и скачет вон как бойко.

– А учитель говорит, у меня горб, как у верблюда, – ответила Ятоу.

Сяохуань спросила Чжан Цзяня:

– Есть у нее горб?

– Маленький горбик – даже хорошо, так больше на меня похожа, – не глядя ответил Чжан Цзянь.