Текст книги "Гекатомба"

Автор книги: Гарри Зурабян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– А я-яа ми-и-иленького у-уз-зна-а-аю по по-о-охо-о-одочке-е-е-е!...

Пацюк споткнулся, будто налетев на невидимое препятствие, и гневным взором обвел зал. Димка судорожно попытался выключить диктофон, но от волнения лишь усилил звук. Наконец, ему удалось клацнуть клавишей. Наступила обвальная тишина, которую нарушал лишь тоненький и настырный звук бьющейся об окно осенней мухи, тщетно пытавшейся вырваться на волю из этого средоточия человеческих страстей. Разогнавшись в последний раз, муха, с мужеством обреченного, пошла на таран смастыренного в далекой Европе стеклопакета. Спустя мгновение, ее загадочная, скифская душа медленно поплыла к потолку, оставив на холодном, мраморном подоконнике бренную плоть с задранными кверху лапками. Но Димыч безумно ей завидовал. По крайней мере, для нее все уже было кончено.

Что касается присутствующих, то, оправившись от первого потрясения, они стали медленно разворачиваться в его сторону и Осеневу вдруг страстно захотелось превратиться в кого-нибудь очень-очень маленького, а еще лучше вообще исчезнуть. Он окинул взглядом коллег и заметил, как те невольно втягивают плечи в головы, ожидая громовой реакции мэра. В глазах, обращенных на себя, Димка увидел протуберанцы эмоций – от искреннего сочувствия и веселого смеха до победного торжества и злорадства. Все это длилось не более пяти-десяти секунд. К чести мэра, он сумел достойно выйти из ситуации.

Подойдя к столу, Леонид Владимирович оперся руками о кресло и, засмеявшись, проговорил:

– Ну, наконец-то, на четвертом году меня стали узнавать по походке! И это не самое худшее, по чему можно узнать человека. Что касается сотрудников редакции "Голос Приморска"... – он сделал эффектную паузу, ... то они в который раз подтвердили: любое мероприятие с их участием – это экстремальное, незабываемое шоу с массой сюрпризов. – Поцюк сел в кресло и обратился к Осеневу: – Спасибо, Дмитрий Борисович, за музыкальное поздравление. И чтобы окончательно закрыть этот вопрос, поясню: у нас с господином Осеневым нормальная ориетация, просто мы оба любим репертуар Гарика Сукачева.

После его слов, поддержанных веселым смехом, на Димку обратились сплошь умильные, влюбленные взгляды, в некоторых он прочел даже недвусмысленно отраженную зависть. Так должно быть придворные некогда смотрели на счастливчика, коему фортуна выкинула козырную катру быть фаворитом. Просчитав всю ситуацию за считанные минуты, Осенев не смог скрыть улыбки.

После пары-тройки реплик с мест отдельными смельчаками, тоже, видимо, пожелавшими быть отмеченными "его сиятельством", началась собственно конференция. Как и предполагал Дмитрий, сенсационных открытий она не принесла. Очередное мероприятие, очередная "галочка", за которыми в ближайшие дни последуют столь же скучные и набившие оскомину отчеты о "встрече журналистов с городским головой Пацюком Леонидом Владимировичем".

С трудом подавляя приступы жесточайшей зевоты и украдкой смахивая слезы, Осенев дождался конца конференции, задав пару вопросов, на которые и без мэра давно знал ответы. Но, как говорится, не ради ответов, а дабы соблюсти приличия. После окончания народ дружно потянулся к выходу. Резво подхватившись и незаметно потянувшись, Дмитрий тоже было направился к выходу, когда внезапно ощутил на себе пристальный, призывный взгляд. Он поднял голову и увидел сосредоточенно-тревожные глаза Пацюка, остановившиеся на нем. На ходу пеговариваясь с коллегами, Осенев слегка продвинулся вперед и, подойдя к мэру, громко сказал:

– Леонид Владимирович, прошу прощения за несанкционированную музыкальную паузу. Видимо, кто-то из ребят решил пошутить, зная, что я иду на встречу с вами.

Мэр засмеялся:

– Я наслышан, у вас все в редакции – большие шутники. Недавно с "Беркутом" "пошутили".

Они обменялись несколькими шутливыми фразами. Во время разговора Пацюк открыл принесенную с собой папку и быстро протянул Димке сложенный вчетверо лист бумаги, одними губами произнеся:

– Не здесь. Там все сказано. Очень прошу вас помочь.

Дмитрий мгновенно спрятал листок в блокнот, обратив внимание на косо брошенный взгляд вертевшейся неподалеку пресс-секретаря. Однако более всего его поразило выражение лица мэра. Это была застывшая маска, в которой, как в маске греческой трагедии, рельефно, грубо и символично отражались одновременно страдание, страх, безысходность и боль. Осенев кивнул головой, попрощался и направился к выходу.

Он выходил из здания исполкома, когда в кабинете одного из влиятельных людей Приморска раздался телефонный звонок. Три звонка, тишина. Снова три, тишина. Человек, сидящий за столом, дождался еще одного звонка и поднял трубку.

– Это частное предприятие "Кипарис"? – услышал он.

– Нет, вы ошиблись. У "Кипариса" последние цифры два и ноль.

И телефонная связь между абонентами разъединилась. Зато через двадцать минут на одной из улиц Приморска неприметные красные "жигули", каких по городу в этот час можно было встретить достаточно, мягко затормозив у тротуара, подобрали быстро юркнувшего в салон пассажира. Машина отъехала и неспешно покатила в сторону старого города, вскоре затерявшись в его кривых улочках, переулках и проходных дворах.

А в это время, убрав в чехол дорогой фотоаппарат, со скамейки парка, расположенного напротив горисполкома, поднялся молодой человек. Он прогулочным шагом проследовал до главпочтампта, где войдя в кабинку, сделал всего один телефонный звонок. Затем, выйдя из здания, несколько минут постоял на ступеньках и, весело насвистывая, сбежал с них, зашагав к автобусной остановке.

В здании исполкома, на втором этаже, в приемной мэра на пульте селектороной связи ожил микрофон.

– Зинаида Витальевна, – послышался голос Пацюка, – в ближайшие пятнадцать-двадцать минут меня нет ни для кого. Ни для кого, – с ударением повторил Леонид Владимирович.

– Даже для... – попыталась уточнить секретарь, но мэр нетерпеливо ее перебил.

– Меня нет для кого бы то ни было! – повысив голос, раздраженно бросил он.

– Хорошо, Леонид Владимирович, – поспешно согласилась секретарь.

А, Пацюк, отключив всю связь, словно погрузился в тяжелый, тревожный и нескочаемо-долгий сон-забытье...

"... Это конец: карьере, семейным отношениям, да, черт возьми, и жизни! Если все подтвердится, останется бежать из города, не разбирая дороги. Хотя... А, что, хотя? Поехать в столицу к высоким покровителям, поплакаться в жилетку? Но и так, можно сказать, на одной ноге балансирую. Чуть что – полечу и... Еще и место расчистят, чтобы наверняка, в лепешку!

Но ОНА какова?!! Столько лет скрывать! Я и не знал, что ОНА в этом городе живет, что у меня растет сын. Аннушка, Аннушка, что же ты наделала?.."

Пацюк не без усилия выбрался из кресла, подошел к окну. Отодвинув жалюзи, медленно обвел взглядом прилегающую площадь.

"Кто знает, может, смотрю на нее в последний раз, – подумал мэр и в душе слабо и забыто шевельнулось тоскливое чувство безысходности и тщетности. Неприятно и ощутимо закололо сердце. Отведя полу пиджака, он ладонью стал осторожно массировать левую половину груди. – Неужели подтвердится?! – в который раз, внутренне сжимаясь от стремительно накатывающей волны ужаса, запаниковал Леонид Владимирович. – Сын. Мой сын. Мой сын – убийца... Господи, за что ?!! Что такого я сделал в жизни, чтобы до подобного дожить?!! Ведь не было ничего, Господи, честное слово, не было. Не было? – острием клинка ввернулось в сознание отринутое и глубоко запрятанное даже от самого себя воспоминание. – А Ряшинцев – прежний мэр?

Пацюк зажмурился, словно обступившая темнота способна была навечно и бесследно погребсти под собой давнюю встречу, на которой в главной столице решались судьбы Ряшенцева и его собственная.

– Знал, определенно знал, что ждет Николая Васильевича, – еле слышно прошептал Пацюк. – "... Слишком одиозной фигурой стал Ряшинцев и есть мнение, уважаемый Леонид Владимирович, что вы – руководитель, вполне способный заменить его", – пришли на память слова, сказанные Кардиналом несколько лет тому назад.

Мог ли он отказаться? Вряд ли. Система не знает отказов от рядовых "винтиков" и "шурупчиков". В ее среде, на любом уровне, подобный шаг считался немыслимым. В лучшем случае, могли снисходительно пожурить или строго "разъяснить дополнительно". В худшем... О втором варианте и думать было страшно. Яркий тому пример – Ряшенцев, в какой-то момент возомнивший себя вне Системы или, того хуже, над ней. Это в советсткое время за ошибки в руководстве могли перевести на "вышестоящую должность" либо услать куда подальше послом – хоть и Полномочным и Чрезвычайным, но в дебри затерянной в джунглях и мало кому известной Хуруляндо-Бибигундии. В новых же условиях и при нынешнем положении в стране, "вышестоящая должность" за удивительно короткий отрезок времени все чаще стала ассоциироваться с тяжелой мраморной плитой, а "Полномочный и Чрезвычайный" – он, как говорится, и на том свете посол.

Так что шансов достойно выйти из Системы для Пацюка на тот момент просто не существовало. И существует ли он вообще, даже гипотетически? Оставался, правда, один вариант: предупредить Ряшенцева. Но, решись он на подобное, автоматически сам незамедлительно переходил в разряд "одиозных фигур", с прилагающимся им по статусу на данном этапе исторического развития общественных отношений "джентльменским набором" в виде "контрольного выстрела". Леонид Владимирович это прекрасно сознавал и очень хотел жить. Но не просто жить, а жить в Системе – не как большинство, а исключительно, как меньшинство: роскошно, вольготно, сытно и безнаказано, будучи надежно защищенным со всех сторон могущественной Системой, с рабски подчиненными ей армией, службой безопасности, милицией и судами.

Пацюк открыл глаза и на мгновение показалось, что пол под ним качнулся, уплывая из-под ног. Он резким, нервным движением судорожно ухватился за жалюзи, едва не сорвав их с окна. В глазах заплясали черные и красные точки. Часто дыша, хватая ртом воздух, мэру с трудом удалось восстанавить дыхание и унять дрожь. Он с волнением прислушался к неровному сердечному ритму.

"Спокойно, Леня, спокойно. Не такие планки брали, "не такие шали рвали", – мысленно уговаривал он себя. Но новые сомнения навалились всей тяжестью на и без того раздираемый противоречиями мозг. – А, может, не надо было впутывать Осенева? – кольнуло позднее раскаяние. – Этот такого нароет, чего доброго – не одна моя башка покатится. А, и черт с ним! Скопом всегда подыхать веселее. И вообще, с какой стати я себя хороню раньше времени? Время покажет... Как ни крути, а Осенев в любом случае сначала ко мне придет. Хамства и наглости, всем известно, ему не занимать. Как, к слову, не занимать честности и порядочности.

Можно было бы с письмишком подвалить к Шугайло или Панкратову. Эти в два счета сыночка, черти его разорви, вычислили бы. Но... куда бы с результами подались? А это уже вопрос и серьезный. Вряд ли в первую очередь к нему, Пацюку. Одним словом, чего шарахаться из стороны в сторону, маховик все-равно не повернешь назад, а торопиться надо. Ой, как надо торопиться. Пока сыночек ненаглядный еще какой-нибудь сюрприз не подкинул...".

Леонид Владимирович не мог и предположить, что его звонок в редакцию "Голоса Приморска" был зафиксирован сотрудниками отдела службы безопасности города. А в данный момент ее руководитель Михаил Петрович Панкратов получает исчерпывающую информацию относительно пришедшего на его имя письма и прошедшей пресс-конференции.

Красные "жигули" с тонированными стеклами, по иронии судьбы, мирно стояли рядом с одним из домов по Второму Нагорному переулку. Сидящий вполоборота на водительском сиденьи руководитель приморской службы безопасности слушал взволнованную, быструю речь агента. Он не упускал возможности задавать вопросы, делать уточнения, отпускать незначительные реплики, – одним словом, демонстрировал явную заинтересованность. Однако, и не настолько, чтобы агент поверил в собственную исключительность и однажды ему вдруг не пришло в голову начать диктовать условия.

Михаил Петрович ничем не выдал своего удивления по поводу сообщения информатора об имевшей место короткой беседе мэра с Осеневым, "ни с того, ни с сего после длительного перерыва появившегося в исполкоме и мало того, любезно встреченного Пацюком". Особого внимания заслуживала информация о передаче Осеневу "по всей видимости, какого-то задания личного характера, в виде сложенного вчетверо листка бумаги". Впрочем, Михаил Петрович тут же сделал для себя вывод, что "задание" могло иметь непосредственное отношение к письму. "Вполне возможно, – размышлял он, сохраняя на лице маску заинтересованности, но мысленно анализируя услышанное, не теряя при этом нить "исповеди" агента. – Но почему именно Осенев? Хотя, если рассудить здраво, с такой новостью к первому встречному не побежишь. – И сразу себя одернул: – А Осенев, что, доверенное лицо? Есть и более приближенные к "королевской особе". И к нам он тоже не рискнул обратиться, как и к Шугайло. Если бы у того что-то подобное засветилось, мы бы уже знали. Так, прикинем приблизительно: на сегодня точно знают о письме – мой агент, я, Пацюк и его сын, если он, действительно, его сын, а не хорошо информированный самозванец. Кого-кого, а этого добра испокон века на Руси хватало. Дальше... Кто еще может быть осведомлен о письме? Предположим, Осенев. Чертова семейка! Даже не кость в горле, а настоящий хребет!

Если предположить, что Осеневу дано мэром задание найти "дорогого сыночка", то он, наверняка, обратится к... Правильно, к жене! И, значит, нам остается только подождать, когда это одаренное дитя его вычислит. А потом? Отпускать Гладкова? Не останется рычагов давления на нее. – Внезапно в голове Панкратова молнией промелькнула сногсшибательная мысль. И уже в следующую секунду ему стоило огромных усилий сохранить самообладание. На память пришли переданные ему не так давно слова, вскольз брошенные Кардиналом: "Слишком одиозной фигурой становится, на мой взгляд, Пацюк..." – Отец и сын – чем не конфликт, при умелой и расчетливой режиссуре? подумал Панкратов. – А то, что на совести последнего три убийства, надо еще доказать. И кто будет доказывать? Гладков написал "чистосердечное признание", во всем повинился, так сказать, и раскаялся. Материалы вот-вот передадут в суд. Кто сможет доказать обратное? – Михаил Петрович невольно бросил взгляд на часы. – Если Романенко не подкачает, то никто. Никто... И ему впервые за много лет внезапно сделалось, по-настоящему, страшно. Он вспомнил слова, сказанные однажды Аглаей Осеневой в присутствии Романенко и впоследствии переданные им Панкратову: "Свидетели есть всегда...".

Михаил Петрович выслушал до конца сообщения информатора, включил зажигание и, не поворачиваясь, спросил:

– Где вас удобнее высадить?

– Недалеко от Центрального рынка, – последовал ответ.

Весь оставшийся путь они проехали в полном молчании. В нем не было ничего загадочного, таинственного или напряженного. Всего лишь молчание людей, которым никогда не суждено понять и уважать друг друга. На эти короткие встречи их толкало необъяснимое, смешанное чувство скрытой брезгливости и неприязни и в тоже время – некой притягательности и необходимости, глубоко укоренившихся в характерах и в том виде деятельности, который они избрали для себя во имя "служения Отечеству и народу". Но самое поразительное и парадоксальное состояло в том, что и Отечеству, и народу в равной степени было глубоко наплевать, как на них самих, так и на род их "деятельности"...

Он заканчивал очередной этюд, когда ему принесли передачу от Аглаи, сотрудников "Голоса Приморска" и коротенькие записки. Положив кисти, тщательно вытерев руки, Валера с нетерпением принялся в первую очередь читать записки. В них, как обычно, не содержалось, практически, никаких новостей, но они были для него необыкновенно дорогими и долгожданными. Ему вновь остоумными шутками пытались "поднять боевой дух" и желали "скорейшего выздоровления", под которым, естественно, подразумевался выход на свободу. Валера закончил (в который раз!) перечитывать послания и принялся разбирать продукты, прошедшие через "частое сито" многочисленной СИЗОвской обслуги. Передачи для него готовились всей редакцией, но в общую торбу их всегда паковала дома Аглая, не забывая сунуть в посылку какой-нибудь засушенный цветок или стебелек. Вот и в этот раз Валерка, с теплым чувством благодарности, вытащил из сложенного вдвое листка засушенную веточку сиреневых дубков, к сожалению потерявших первоначальный, насыщенный цвет и слегка поблекших, но зато, что удивительно, до сих пор сохранивших неповторимый – скорее, лесной, чем садовый, аромат. Поднеся стебелек в дрожащих пальцах к самому лицу, Гладков с жадностью вдохнул его запах, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Он зажмурился, до боли в скулах сжимая зубы, и в ту же секунду ощутил легкое головокружение. Гладков покачнулся, резко распахивая глаза. И, часто ловя ртом вохдух, вдруг закричал дико и протяжно, заранее зная, что через несколько мгновений его неотвратимо накроет душной, непроницаемой пелериной очередного кровавого кошмара. Это случилось здесь с ним впервые... По следственному изолятору, проникая сквозь толстые стены, заставляя с недоумением и страхом переглядываться заключенных, неукротимой лавиной несся утробный, нечеловеческий вой, от которого у привыкшего ко всему персонала, и того, по телу пошел холодный озноб.

Предварительно посмотрев в глазок, в камеру, распахнув дверь, ворвались вооруженные контролеры, готовые в любую секунду отразить нападение содержащегося в ней подследственного. Но то, что они увидели, не имело ничего общего ни с нападением, ни, по всей вероятности, с симуляцией.

Гладков стоял посередине камеры в напряженной позе, но не изготовившимся к прыжку, а, напротив, как человек, чьи ноги, словно вросли в пол, замурованные в бетон. Жилистые, длинные руки были согнуты в локтях и плотно притянуты к туловищу на уровне груди. В кулаке правой, меж побелевших пальцев торчали отстатки судорожно смятой цветочной ветки. Но самым поразительным было лицо – бледное, с капельками пота на лбу и совершенно пустыми, ничего не выражающими глазами, которые походили на незрячие. Губы исказила кривая, жесткая усмешка, обнажив ровный, белоснежный оскал, сквозь который, то нарастая, то стихая, и вырывался ничего общего не имеющий с человеческим голосом, вой. Но самое удивительное было в том, что вокруг него образовалась странная, похожая на северное сияние, тонкая ослепительная аура, переливающаяся нестерпимо яркими цветами и особенно интенсивная в области рук и головы.

Охрана в изумлении, остолбенев, замерла на пороге. До людей в форме не сразу дошло, что стоящий перед ними человек способен на вразумительную, нормальную речь. И тем не менее он говорил – с трудом, через силу и как это ни странно, учитывая его внешний облик, с мукой и болью.

– Позовите следователя... срочно. Ей грозит смертельная опасность... Пожалуйста,предупредите ее. Ей нельзя идти к нему... Он убьет Мавра, пожалуйста, я прошу вас, спасите Мавра...

Голова Гладкова неестественно дернулась, рот широко открылся, глаза закатились, сверкнув голубоватыми белками, и он со стоном стал медленно заваливаться навзничь. Медленное падение перешло в стремительное. Пораженная происходящим охрана не успела вовремя отреагировать на дальнейшее. Ноги Валеры подкосились и он рухнул на спину, рассекая затылок об острый угол окантованной железным уголком и привинченной к полу табуретки. Аура мгновенно потеряла свой ослепительный блеск и начала гаснуть, как будто кто-то невидимый снижал напряжение до полного его отключения.

Задетый при падении рукой Гладкова мольберт с глухим стуком опрокинулся в узкий проход между поднятой на день койкой и столом. С него, как изящная яхта со стапелей, легко и свободно соскользнула картина. Она, как и лежащий на полу человек, тотчас приковала к себе внимание находившихся в камере людей, представ в этой скорбной, угрюмой и фантастически неправдоподобной обстановке печальным, но поразительно светлым и милосердным Ангелом, как возможным предвестником грядущего...

На куске прямоугольного картона разлились половодьем акварельные краски. Укутанный в невесомую, тонкую и белоснежную паутину, на картине буйно расцветал весенний сад. Под деревьями просматривались, похожие на призраков, очертания двух мужчин и огромной собаки. Все трое стояли, подняв вверх головы. А над садом... Над садом застыло яркое, цветное пятно. Это было изображение маленькой девчушки с развевающимися по ветру огненно-рыжими волосами, на лице которой застыло возбужденно-радостное и счастливое выражение неописуемого восторга. Поражала не столько сама девочка, ее жизнерадостность и красота, сколько то, каким образом она была запечатлена на картине. В нижнем углу, слева, было написано, по всей видимости, название картины. Она называлась... "ЭДЕМ"...

– Давно это было? – спросил Звонарев у сидящего напротив Горина.

Тот неопределенно пожал плечами:

– Да как тебе сказать, я на часы не смотрел. Где-то между десятью и двенадцатью утра.

Юра машинально бросил взгляд на собственные часы, отметив время семнадцать двадцать две.

– Когда он обещал позвонить? – спросил Звонарев, с аппетитом доедая тарелку с первым блюдом.

– Сказал, не раньше пяти, – ответил Славик. – Юра, – поинтресовался он осторожно, – а что, собственно, происходит, ты можешь сказать?

Звонарев остро взглянул на собеседника, словно решая, посвящать того в существо дела либо нет.

Они сидели вдвоем в маленькой уютной кафешке, куда по скудости зарплаты и семейного бюджета неоднократно забегали многие оперативники. Цены в кафе, не в пример другим подобным заведениям, были вполне приемлемыми и что особенно радовало – кормили здесь вкусно, сытно да и персонал был, на редкость, доброжелательный и грамотный. Посетителями кафе являлись, в основном, люди среднего достатка, а по выходным нередко можно было встретить семейные пары с детьми.

Хозяин кафе – пожилой, добродушный толстячок Рубен Вартанян, назвавший свое заведение просто и без затей – "Арарат", слыл в округе типичным представителем кавказских народов. Но не этого, бесславного и позорного времени, в котором славянские наци дали им презрительное и уничижительное прозвище "лицо кавказской национальности", а тех – уже основательно подзабытых и нами преданных лет, когда Кавказ у большинства людей ассоциировался с незнающим границ знаменитым гостеприимством и радушием, талантливой интеллигенцией, шедеврами мировой культуры, всемирными достижениями спортсменов.

После памятных событий на Кавказе, развязанных бездарными политиками, межнациональных конфликтов и последующего геноцида, Рубен вместе с семьей переехал в Приморск, где с давних пор жили родственники и спустя время открыл свое кафе, впоследствии принесшее ему заслуженное уважение простых людей и постоянную головную боль в связи с бесконечными и наглыми поборами со стороны официальных властей. Впрочем, и в их среде нет-нет да встречались люди порядочные и совестливые, вот только жаль, что пересчитать их можно было по пальцам одной руки. К последним относился Юра Звонарев, в годы особого разгула демократии не раз выручавший Рубена и его заведение от "добровольных помощников в деле охраны капиталистической собственности".

Сегодня и в этот час Юрий оказался в "Арарате", пытаясь совместить полезное с приятным: впервые за целый день нормально поесть и встретиться с Гориным. Впрочем, встречу их можно было назвать случайной и незапланированной. Славик, зная о том, что с некоторых пор Юрий проявляет к Осеневу, несмотря на давнюю дружбу, повышенный профессиональный интерес, позвонил Звонареву около трех часов и предложил встретиться. Но сразу не получилось, так у обоих нашлись срочные дела. Освободившись в пятом часу, они, наконец-то, состыковались в "Арарате" или, как принято было у завсягдатаев – "у Рубена".

Предметом разговора стала просьба Осенева к Горину "пробить" номера одной, интересующей его, машины, на что Славик, со своей стороны, с готовностью откликнулся. За годы знакомства с журналистом он знал, что, во-первых, за Осеневым "не заржавеет", во-вторых, он не из тех, кто в случае чего способен подставить и выдать своих информаторов. Горин принял "заказ" и, отложив рутинные дела, принялся "пробивать". Машина числилась за отделом службы безопасности Приморска. И чтобы лишний раз подстраховаться, Славик решил встретиться с Юрой и выяснить, что вообще творится в настоящий момент вокруг "Голоса Приморска", осеневской семейки и нет ли здесь каких-нибудь сюрпризов, из-за которых потом запросто можно вылететь из органов с красочно оформленным "волчьим билетом". Все-таки на дворе не начало разудалых девяностых, да и Шугайло со своим "варяжским" дружком, новым начальником ГАИ Стасовым – не те люди, которые с радостью прижмут к груди подчиненного, уличенного в тесном сотрудничестве с прессой, и не абы какой, а с "Голосом Приморска". Не говоря уже о ведомстве полковника Панкратова. По установившейся с незапамятных времен традиции, связываться с эсбистами всегда считалось – нажить себе кучу проблем. Славик Горин не являлся по жизни ни экстремалом, ни коллекционером проблем, тем более кучками. Его вполне устраивала скромная роль "рядового милицейских будней". И теперь, видя нерешительность Звонарева и вполне понимая его, он мысленно проклинал себя за излишнее любопытство. "И на черта оно мне надо?! Меньше знаешь – меньше сквозняков в голове, от всяких там "контрольных", – ругал себя Славик. – Мое дело: пост принял – пост сдал. А потом домой – морковку тереть, потому как с плохим зрением у нас делать нечего. Что увидел, то и остановил, что остановил – то, как говорится, и на ужин, и на завтрак. А на обед – госпособие, зарплатой называется.".

– Юрик, прости, я, кажется, совсем заработался. Понимать должен же, что у вас своя "песочница", и свои игрушки. – И чтобы сгладить неловкость, быстро спросил: – Ты сейчас домой или в управление?

– У тебя есть предложение? – хитро прищурившись, лукаво улыбнулся Звонарев.

– Мог ли бы взять чего-нибудь, для сугрева, – решительно предложил Горин.

Юрка глянул в окно, в который раз профессионально отметив стоявшую на другой стороне улицы, у противоположного тротуара, машину. Окно кафе было мокрым от слез дождя, но ему показалось, что в машине кто-то есть.

– Давай водочки, – согласился он, поворачиваясь, чтобы сделать заказ, но Славик его опередил, кивком подозвав смуглого, стройного, молодого парня.

Сделав дополнительный заказ, они закурили.

– Слава, – обратился к нему Звонарев, – а ну-ка глянь, есть кто-нибудь во-о-он в той машине, что у тротуара приткнулась? У тебя глаза не в пример моим. Ты-то у нас известный любитель морковки, – поддел нго Юра.

Горин засмеялся и, чуть подвинувшись, попытался рассмотреть "объект" через залитое дождем оконное стекло, пристально вглядываясь в окутанную шлейфом сумерек улицу.

– Ни черта не видно, – он поближе приник к стеклу. – Вроде сидит кто... – И повернулся к Звонареву, с недоумением скользнув взглядом по его напряженно застывшей позе. – А чего ты дергаешься? Основания есть? Давай я ребят вызову, они подъедут и проверят.

– С ума сошел! – натянуто засмеялся Юрий. – Ты еще "беркутят" вызови, чтобы они меня до порога проводили и колыбельную спели.

Им принесли заказ и, подлагодарив, Горин с готовностью наполнил рюмки, вопросительно взглянул на Юрия.

– Ну, шо, за нас, "ментов поганых"? -иронично провозгласил он.

– За них! – согласился Звонарев, опрокидывая рюмку и чувствуя как пищевод омывает приятная, обжигающая, одновременно огненная и холодная волна.

– Тебе куда Димка звонить будет, домой? – прожевав салат, поднял взгляд от тарелки Юра.

– На мобильник. Я ему номер дал. Теща недавно подарила, – не без гордости и хвастовства заметил Горин.

– Богатенькая у тебя теща, повезло, – со скрытой иронией ввернул Звонарев.

– Ой, и не говори, – отчего-то с тоской вздохнул Славик. – Поверишь, Юрась, у тещи с моей благоверной две пары шмоток на двоих было, когда мы поженились. Пото-о-ом как пошла торговля, как ударились во все эти чартерные туры – с ума сойти можно! Дом, правда, полная чаша, а жизни, так чтоб сказать – на всю катушку счастье! – как не было, так и нет. От чего это зависит, черт его знает?! – Он приподнял запотевший графинчик: – По второй? Получив в ответ согласный кивок, наполнил рюмки и выжидающе застыл.

– Славик, – задумчиво проговорил Юра, – давай за будущее выпьем. Не за светлое, райское или какое-нибудь ...истическое, а за просто нормальное. За нормальное будущее, нормальное общество и нормальных людей.

– Принято единогласно! – с готовностью согласился Горин.

Выпив, вновь принялись за еду, оживленно разговаривая. О чем? Ну о чем могут говорить мужики в начале третьего тысячелетия, собравшись больше одного и с графином водки на столе? О том же, о чем говорили и их предки в далекой Киевской Руси при схожих обстоятельствах. Сначала о бабах, потом о политике. Или наоборот, в зависимости от количества выпитого и его качества. Высокие спинки полукруглых диванчиков с успехом скрывали от посторонних не только их самих, но делали недоступным для непосвященных и предмет разговора.

Спустя какое-то время, Звонарев, прервав страстный монолог Славика о роли любовницы в жизни и работе простого капиталистического милиционера, обратился к нему:

– У тебя мобильник, я так понимаю, с собой?

Тот оторопело кивнул, не сразу переключившись с одной темы на другую.

– О, черт! Димка же должен звонить! – вспомнил Горин. – Я и забыл. Сколько сейчас? Половина седьмого?! Ничего себе... посидели-погрустили. Он достал телефон, и неумело тыкая пальцем в кнопки, несколько раз сбившись, в конце концов набрал правильный номер. – О, Юрчик, привет, обескураженно глянул он на Звонарева, – а шо ему говорить? Полный расклад или... може, по-дружески, "прессанем": на кой ляд он с эсбистами схлестнулся? Молчит че-то... Так, сейчас на работу звякну, подожди. – Он вновь принялся зверски истязать мобильник. – И тут – глухо. Странно...

– Странно, что домашний молчит, – с нотками тревоги в голосе заметил Звонарев. – Аглая обычно в это время дома и...

– Юра, ты, это... извини... – внезапно смущенно перебил его Славик. Я эту бандуру включить забыл. Ну что делать: одно слово – бывший прапорщик! – тяжко вздохнув, состроив при этом комичную рожицу, констатировал Горин.

– Да ладно прибедняться, – засмеявшись, махнул рукой Звонарев. – Вон мэр наш – тоже бывший, из той же самой обоймы. Так что у тебя все впереди.