Текст книги "Имя убийцы"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Он обулся, по привычке поставил машину на сигнализацию (можно подумать, в этой глуши снуют стада автоугонщиков), отправился вдоль береговой полосы к противоположному берегу. Он поймал себя на мысли, что совсем не торопится, ему не хочется уезжать из этого живописного местечка, он бы отдохнул, развел костерок. Не так уж и не правы новые русские, предпочитающие отхватывать землицу именно в таких потаенных российских уголках… Вскоре он выбрался из тальниковых джунглей, присел отдохнуть на склоне холма. Над головой шумел сосновый бор. На южном берегу хорошо просматривались его машина, обрыв над водой, смутно вырисовывалась коряга, у которой рыбачил генерал. Он сделал еще одно интересное открытие: берега Лебяжьего озера почти тотально заросли кустами, непосредственно к воде можно выйти лишь в двух местах: в том, где он сидел в данный момент, и там, где оставил машину. Это было не просто интересно, а очень интересно. Шарики в голове завертелись быстрее, стали вырисовываться любопытные версии. Открытый участок побережья простирался в длину метров на семьдесят. Он начал обходить его с запада на восток и вскоре наткнулся на следы пребывания человека. Кострища здесь не было, но имелся фрагмент поваленного дерева, приспособленный под комфортное сиденье. Под бревном он обнаружил банку с протухшими дождевыми червями, пластмассовый поплавок с обрывком лески, пустую бутылку «Карачинской», пустую же пачку «Беломора» производства фабрики им. Урицкого. До воды здесь было рукой подать. Он спустился к берегу, обнаружил две капитальные рогатины, воткнутые в ил. Тоже кем-то облюбованное местечко… Поиски пошли веселее. Он нашел поломанную удочку, стальную болванку неизвестного назначения, поросший грязью кусок прорезиненной ткани. Воображение рисовало картины…

Он взглядом оценил расстояние до противоположного берега. Если двигаться слева, то вернешься быстрее: овал озера простирался направо, к западу. К тому же на западе местность труднопроходимая – обрывы, плотные кустарники. Значит, он должен еще раз осмотреть пройденный им путь. Он пустился в обратном направлении. Он действовал обстоятельно, неспешно. Узкая тропа вилась вдоль берега – то убегала к обрыву, то почти падала к воде. В отдельных местах приходилось раздвигать ветви, чтобы не порезать лицо, протискиваться боком – настолько плотно произрастала здесь древовидная мелочь. Наконец-то… Он мысленно поздравил себя с открытием, не зря страдал, сел на корточки. Он нашел след человеческой ноги! Здесь кто-то шел несколько дней назад. Причем шел в том же направлении, что и он сейчас. Человек сбился с тропы, шагнул в сторону и угодил в яму, заполненную до краев грязью. Выдрал сапог, но очень хорошо отпечатался след подошвы. Видно, погода была дождливая или недавно прошел дождь – в этот период он и попал. Потом все высохло, а отпечаток остался. Кирзовый сапог с рифленой подошвой – сорок второй или сорок третий размер. Полагаться на память не стоило, он достал телефон, запечатлел на камеру след. Задумался. С каждой минутой все интереснее и интереснее…

Он медленно шел по тропе. И снова сбился человек с пути – знакомый отпечаток… Он вышел к джипу, посмотрел на часы. Начало третьего, время есть. Развернул карту и вскоре уже выбирался из живописного урочища на проселочную дорогу. Он объехал озеро, отправился на север, обогнул возвышенность, украшенную столбами-великанами ЛЭП, и вскоре подъехал к деревеньке, носящей название Корольково. Вся деревня – восемь дворов, но, похоже, с электричеством все в норме – если трансформаторная будка и провода на покосившихся столбах не были зрительной галлюцинацией. Он остановился у крайней избы – она настолько вросла в землю, что походила на блиндаж. Навстречу Турецкому выбежала вислоухая собачонка, обнюхала его ботинки и дружелюбно повиляла хвостом. Во дворе коренастый старичок-боровичок занимался исконно русским развлечением – колол дрова для бани.

– Здравствуйте, – дружелюбно поздоровался Турецкий. – Роза Евдокимовна здесь проживает?

– Там, – махнул топором старичок, равнодушно смерив взглядом незнакомца. – Вы тоже из милиции?

– В некотором роде, – туманно отозвался Турецкий и двинулся в направлении, очерченном топором.

– Да вы напрямки чешите, – проворчал в спину старик, – через палисадник. Там нет никого, не бойтесь. Деда Григория еще в двухтысячном закопали, а бабку Семеновну в психушку увезли – в Шаховскую. Своего-то дурдома в Мжельске нонче нет, там теперича прокуратура, гы-гы…

Тоже, собственно, дурдом, подумал Турецкий, меняя направление. Он перебрался через поваленную ограду, боязливо миновал участок, заросший бурьяном, и в растерянности остановился у свежеокрашенного палисадника.

– Заходите уж, раз пришли. – На крыльцо опрятной избушки вышла еще не старая женщина в светлом платочке, завязанном на манер банданы. – Вон там обходите. – Она показала пальцем. – Не бойтесь собачку, не укусит.

«Собачка» могла свести с ума любого неподготовленного посетителя. Особенно в темноте. Гигантская псина, с мощными лапами и умопомрачительной пастью, зевнула, когда Турецкий на цыпочках проходил мимо – сердце ухнуло в пятки.

– Проходите. Чаю хотите? – Женщина была гостеприимна, дружелюбна и словоохотлива.

– Спасибо, – поблагодарил Турецкий, – давайте на крылечке поговорим. Меня зовут Александр, работаю на прокуратуру. Расскажите все, что знаете про Регерта.

А что особо ценного соседка могла сказать про Регерта? Бобыль – он и в Африке бобыль. Мрачный, необщительный тип. Непьющий, почти не говорящий. Поначалу, когда он появился в Королькове – а это было лет восемь назад – и поселился в пустующей избе скончавшегося от чрезмерного увлечения алкоголем лесника Иващенко, было крайне не по себе. Считалось, что Регерт – отсидевший зэк, человек с добротной, так сказать, уголовной закваской. Его боялись, обходили за милю, просили участкового, базирующегося в Спирине, обратить особое внимание на Регерта, а то как бы чего не вышло. В то время и народа в Королькове было побольше, и пугливее был народ. Потом в избе Савелия Кандулакина случился ночной пожар, Регерт первым прибежал, выволок пьяного хозяина во двор и бросился тушить избу. Но много ли воды из колодца натаскаешь? А пожарники в Корольково и к утру не доберутся. В общем, изба сгорела, зато Савелий жив остался. Поселился в сарае, очень благодарен был Регерту. Потом, правда, все равно помер, но это уже другая история. А позднее выяснилось, что Регерт и не сидел никогда, просто от природы такой нелюдимый и волкообразный. А человек он, в сущности, добрый, как-то помог Розе Евдокимовне подпереть завалившийся сарай. Она даже глаз на него положила – все-таки вдова, да и он мужик одинокий, – а тот ни в какую. Не любитель увиваться за прекрасным полом. А может, жизнь сделала прививку, кто теперь скажет, что за драма у него приключилась? А еще позднее выяснилось, что у Регерта в Спиринском доме престарелых живет мать, и он иногда по субботам ее посещает. Ездит на автобусе – тут до трассы версты четыре. Заодно и продуктами в Спирине затаривается. А еще сдает там перекупщикам грибы, ягоды, рыбу. А в остальное время не выходит из избы или шляется по окрестным лесам, приезжих грибников пугает. Рыбачит на озерах, ну, и так далее.

– И на Лебяжьем озере рыбачил?

– Вот уж не знаю, – пожала плечами соседка. – У нас в округе этих озер – как песка в карьере. Выбирай любое. Уходил с удочками, с рюкзаком. Машины-то у него не было.

– А у вас есть?

– Представьте себе, да, – удивила Роза Евдокимовна. – Вернее, даже не у меня, а у сына Федора. Он приезжает по воскресеньям, садимся и едем на базар в Спирино. Или даже в Мжельск… – В голосе женщины прозвучала чуть ли не гордость. Видимо, эта дыра ассоциировалась у местных со столичным городом. А машина «Москвич», бампер от которого валялся у сарая.

– Это дом Регерта? – Турецкий кивнул на замшелую развалюху, притулившуюся между лесом и домом Розы Евдокимовны.

– Он самый, – согласилась соседка. – Хотите посмотреть? Можете прогуляться, хата не заперта… Он вообще ее никогда не запирал, там брать-то нечего.

– Вы со мной?

– Нет уж, благодарствую, – соседка тяжело вздохнула. – Трудно мне туда заходить. Знаете, это вообще какая-то странная история. Он был уже мертв почти неделю, лежал в морге, а я считала, что он дома – живой и здоровый, просто не выходит… Вы когда будете уходить, дверь плотнее прикройте, хорошо? А то залезет какая-нибудь животина из леса…

Особого удовольствия проникновение в дом покойного не доставило. Заброшенный огород, дровяной хлам, складированный у крыльца, дверь, обветшалая настолько, что могла развалиться от легкого пинка. Каким бы домоседом ни был потерпевший, а любителем возиться по хозяйству он точно не был. В доме царил тяжелый неприятный дух. Превозмогая затхлую вонь, он заглянул в единственную комнату. Жутчайший ригоризм – черно-белый советский телевизор, деревянная кровать, громоздкий «славянский» шкаф – явное порождение мрачных тридцатых годов. Засаленная ковровая дорожка, предметы одежды сомнительной чистоты, разбросанные где ни попадя. Стопка желтых газет на подоконнике, там же запас «Беломора» фабрики имени Урицкого… Судя по следам на полу, здесь топталось целое отделение милиции – на радостях, видимо, понаехали, когда выяснили личность потерпевшего…

Зажимая нос, он вернулся в сени, выдвинул из ниши грубо сколоченную обувную полку, принялся изучать ее содержимое. Кирзовые сапоги в наличии имелись – хорошо, что в свою последнюю поездку в райцентр Регерт предпочел надеть «партикулярные» ботинки. Грязь была отмыта, хотя и не очень тщательно. Он перевернул сапог, стал рассматривать рисунок подошвы. Извлек телефон, сравнил сделанный на озере снимок с оригиналом. Удовлетворенно кивнул, задумался…

К Горелкам он подъехал в половине четвертого. Пока опрашивал местных жителей, пока плутал по пыльным проселкам, отыскивая нужный объект, – прошло еще полчаса. Он увидел именно то, что ожидал увидеть. И услышал именно то, что ожидал услышать. Живописное место на окраине деревни, густые хвойники, луга, «стильная» поляна перед решетчатой оградой. За оградой – типичный «новорусский» особняк из бурого кирпича, беседка из того же стройматериала, асфальтовые дорожки между клумбами и газонами, трогательный гипсовый ангелок со страдальческой мордашкой, венчающий неработающий фонтан. Черный джип у крыльца, серебристая японская иномарка, подержанный «Фольксваген». На призывающий к вниманию гудок из-за подсобных строений, украшенных трогательной резьбой, вывернул коротко стриженный молодой человек в расстегнутой ветровке – явно спортсмен – зашагал к воротам. Турецкий представился. Молодой человек через ограду ознакомился с его удостоверением и кивнул.

– Хорошо, въезжайте. Вчера звонил районный прокурор, попросил оказывать вам всемерное содействие. Анастасия Олеговна дома.

– А остальные?

– И остальные дома, – молодой человек сдержанно улыбнулся. – Меня зовут Константин. Если хотите, можете побеседовать и со мной, но я бы вам не рекомендовал.

– Драться будете?

– Не буду. – Парень покосился в сторону крыльца. – Просто время потеряете. Я работаю в доме Бекасовых недавно, меня прислали на следующий день после того, как произошла эта ужасная трагедия… Разумеется, я знаю об этой ужасной трагедии, но не больше, чем все. Я даже парней этих несчастных не знал – Гришу и Максима. Видел их, конечно, в агентстве, но, знаете… у нас такое большое агентство…

Обитатели дома возникали перед глазами один за другим. Сравнительно молодая женщина с аккуратно уложенными волосами, усталым лицом и выразительными глазами – представилась домработницей Ольгой и повела Турецкого в дом. В гостиной перед внушительной плазменной панелью сидел мальчик – обладатель холеного лица и блеклых глаз. Ольга представила его Леонидом, сыном Павла Аркадьевича от предыдущего брака. Мальчик сухо кивнул, смерил Турецкого равнодушным взглядом, снова взялся за игровую приставку – через нее он общался с живописными монстрами, прыгающими по экрану.

– У вас большой дом, – заметил Турецкий, озирая вместительный холл, венчаемый галереей второго этажа и кучкой хрустальных люстр на куполообразном потолке.

– Это не мой дом, – улыбнулась Ольга. – Этот дом принадлежал Павлу Аркадьевичу, а сейчас он принадлежит Анастасии Олеговне. Возможно, скоро я отсюда уволюсь.

– А что так? – удивился Турецкий. – Не устраивает жалование?

– При Павле Аркадьевиче меня устраивало все, – вздохнула женщина. Настала пауза, она подняла голову, перехватила заинтересованный взгляд, вспыхнула: – Я не знаю, о чем вы подумали…

– А вы не давайте пищу для раздумий, – улыбнулся Турецкий.

– Впрочем, мне все равно, о чем вы думаете. После смерти Павла Аркадьевича здесь царит невыносимая атмосфера… Познакомьтесь, пожалуйста, с Инессой Дмитриевной, она спускается по лестнице. Это мама Анастасии Олеговны. Павел Аркадьевич был настолько добр, что разрешил ей жить с нами…

По лестнице спускалась женщина в длинном и почти скромном домашнем платье, отделанном старомодной вышивкой. Если бы он увидел ее со спины, то решил бы, что перед ним молодая дама. Она была невысока, хрупка, обладала гривой тщательно закрашенных волос. Но вот лицо… Турецкий галантно раскланялся, ловя себя на мысли, что с большим бы удовольствием куда-нибудь спрятался. Страшная штука – красота. Но с годами она становится еще страшнее. Ее лицо напоминало засушенную мумию, при этом на лице выделялись большие, подведенные тушью глаза, а губы были накрашены алой помадой. Впрочем, голливудских ужасов при встрече не произошло. Ольга скромно встала к стеночке, а дама сдержанно улыбнулась, поздоровалась, не протягивая руки.

– Вы из Москвы? Про вас рассказывал прокурор Виктор Петрович. А еще нам сказали, что раньше вы были лучшим следователем Москвы. Надеюсь, что теперь вы во всем разберетесь? Или вы уже не лучший следователь Москвы?

– А вы поможете, Инесса Дмитриевна? – улыбнулся в ответ Турецкий.

– Готова помочь всем, чем могу. Вопрос лишь в том, чем я могу вам помочь?

Похоже, работа в театральной администрации наложила на Инессу Дмитриевну неизгладимый отпечаток – в ее голосе зазвучали драматические нотки. И голос, в отличие от лица, вовсе не казался старым.

– Я попозже с вами поговорю, не возражаете? Хотелось бы в первую очередь пообщаться с Анастасией Олеговной.

– О, разумеется, – дама уступила дорогу, – Оленька проводит вас к ней. Но только не сильно утруждайте мою дочь, договорились? Настя столько всего перетерпела, мы так терзались, когда случилась эта страшная трагедия… – Голос дамы мелодраматично дрогнул. Она сглотнула, отвернулась, стала спускаться в холл. Турецкий с Ольгой поднялись в бельэтаж. Было слышно, как внизу пожилая женщина отчитывает пацана:

– О, боже, опять он играет в эти жуткие игры! А ну, выключи немедленно! Дорвался, негодник! Отец ему такого не позволял, а теперь, выходит, все можно, матери все равно… Кому говорят, выключи, Леонид!

– Вы не очень любите Инессу Дмитриевну? – подметил Турецкий, озирая богато орнаментированный коридор.

– Вы бы тоже ее не полюбили, – тихо отозвалась Ольга. – Достаточно встретиться с этой дамой в плохо освещенном помещении… или оказаться, допустим, один на один в застрявшем лифте. – Ольга нервно улыбнулась. Турецкий почувствовал, как от нее исходит энергетическая волна. – Это мое субъективное мнение, не беспокойтесь. Инесса Дмитриевна нормальная женщина с небольшими, назовем их так, театральными странностями. Она не злая, временами хорошо воспитанная, ей дали хорошее образование… Вы чему-то улыбаетесь?

– Ничего особенного, Ольга. Если человеку дали хорошее образование, это еще не факт, что он его получил. Признайтесь, Инесса Дмитриевна вас третирует?

Ольга засмеялась – похоже, без натуги.

– Вопрос неправильный, детектив. Я не тот человек, которого можно безнаказанно третировать. Я могу и ответить, могу и послать весь этот дом к чертовой матери. Если бы Инессе Дмитриевне взбрело в голову проявить ко мне неуважение, она бы крупно пожалела.

– Извините. – Ему действительно стало как-то неудобно. – Вы не служанка, вы наемная работница, я понимаю. Не возражаете, если позднее мы с вами поговорим? Скажем, о покойном генерале Бекасове.

– Хорошо. – Она почти не колебалась, только посмотрела как-то воровато по сторонам. – Можете прогуляться к пруду. Это на западной стороне участка. Я приду туда примерно через полчаса. А сейчас идите прямо, в конце коридора свернете направо. Когда я в последний раз видела Анастасию Олеговну, она была в оранжерее. Она у нас всегда в оранжерее…

Он с интересом смотрел на ладно скроенную фигуру уходящей женщины. Растут и ширятся ряды фигурантов и фигуранток…

В оранжерее – специально выделенном закутке второго этажа, заделанном стеклом – было довольно прохладно. Три окна нараспашку, ветерок колыхал причудливые метелки диковинных тропических растений. Все это больше походило на зимний сад. А может, на летний – Турецкий плохо разбирался в садоводстве и огородничестве, справедливо полагая, что огород – это такая гиблая почва, на которой человек становится рабом. Женщина уже закончила подкармливать развесистый цветок, убрала на полку пакет с химией, сняла перчатки, повернулась к нему.

– Вы даже не предупредили о своем приезде… – Она протянула руку. Он пожал безжизненную мягкую ладошку.

– Надеюсь, ничего страшного, Анастасия Олеговна?

– Думаю, нет. Пойдемте в гостиную. На втором этаже есть хорошая комната, я люблю в последнее время в ней сидеть. Позвольте уточнить, вы Турецкий?

– Без ложной скромности, да.

Женщина улыбнулась.

– Пойдемте…

– А у вас тут мило.

– Спасибо. Никому не доверяю работу по саду. Павел Аркадьевич всегда ворчал – давай, де, наймем садовника, сколько можно в этой земле ковыряться… Никто не понимает, какое это удовольствие.

Турецкий деликатно промолчал, пропустил хозяйку дома. «Хорошая комната» располагалась напротив сада. В ней действительно было уютно, ветерок колыхал шелковые шторы, поигрывала «музыка ветра» – аналог бамбукового колокольчика. Женщина, заметно прихрамывая, добралась до ближайшего кресла, знаком предложила гостю присаживаться. Турецкий с любопытством осмотрелся. Над интерьером гостиной потрудился грамотный дизайнер. В каждом дюйме пространства сквозила тоска по морю. Из контекста выпадал только странный рисунок, выполненный детской рукой. Он висел, закованный в рамочку, на центральном участке стены и изображал несуразного пингвина с распахнутыми крыльями – то ли приземлившегося, то ли собравшегося взлететь.

– Не смотрите, – улыбнулась женщина. – Это первый рисунок Леонида, сделанный лет десять назад. Тогда еще была жива его мать, а Павел Аркадьевич был очень сентиментален.

В глазах женщины заблестели слезы. Безутешная вдова и вправду производила впечатление безутешной вдовы.

– Нормальный пингвин, – пробормотал Турецкий.

– Да, конечно, – женщина бледно улыбнулась. – Картина лишний раз доказывает, что пингвин – это просто зажравшаяся ласточка.

– Мне очень жаль, Анастасия Олеговна, что приходится бередить ваши раны, но не могли бы вы подробно рассказать, что случилось в тот день. И как вы охарактеризуете Павла Аркадьевича? Для меня это очень важно, поверьте.

– Я все понимаю… Хотите что-нибудь выпить?

– Нет. Не намерен вас задерживать, Анастасия Олеговна.

Он украдкой рассматривал ее лицо, пока она говорила. Она напоминала одну голливудскую актрису – не выставляющую напоказ свою красоту, несущую ее без экстаза, с похвальной скромностью (имеется парочка таких актрис в американском кинематографе). Большие печальные глаза, круги пол глазами, волосы собраны в пучок на затылке – хозяйке явно не до них, да и перед кем красоваться? Именно эту красоту и оценил восемь лет назад Павел Аркадьевич Бекасов, зайдя в магазин игрушек, чтобы купить к Рождеству подарок своему маленькому сыну. Видный красивый мужчина сорока пяти лет от роду. Выбирали подарок всем магазином, но именно на нее, молодого администратора, обратил внимание Павел Аркадьевич. Она стеснялась своей хромоты, борьба с которой оказалась бессмысленной. Врожденный порок, головка бедренной кости полностью выходит из вертлужной впадины, доставляя немыслимые страдания. Две операции в детстве, их провели неквалифицированно, только усугубили болезнь. Но Павел Аркадьевич не обращал внимания на ее хромоту. Были первое свидание, затем второе, рестораны, бриллиантовые сережки на день рождения. Женщины любят ушами, смеялся Павел Аркадьевич, а уши любят бриллианты. Не успели оглянуться, как сыграли свадьбу, стали жить. Всякое, конечно, случалось за восемь лет, но любила своего мужа Анастасия Олеговна беззаветно. Она и доказывать не собирается. Спросите у любого…

– Знаете, что он сказал после третьего свидания?

«Откуда же мне знать?» – подумал Турецкий.

– Моя девичья фамилия – Веретенникова. Он, узнав об этом, долго смеялся. Дескать, судьба, и деваться от этого некуда. Веретенник – птица семейства бекасовых. Ну, он же Бекасов, понимаете? А веретенник, между прочим, единственная птица, способная пролететь без остановки и дозапра… тьфу, кормежки одиннадцать тысяч километров.

«А пингвин может подпрыгнуть в высоту больше чем на полтора метра», – подумал Турецкий, сооружая любезную улыбку.

– Мне тогда казалось, что мы будем жить долго и счастливо и умрем… – Она улыбнулась сквозь слезы. – Как в древних Помпеях. Там тоже все жили долго и счастливо и умерли в один день.

«Кому-то удалось спастись», – подумал Турецкий. А, вообще-то, очень трогательно. Иные живут месяц счастливо, а потом двадцать лет – долго…

– Впрочем, нужны ли вам мои нюни? Вы пришли узнать, что произошло в субботу двадцать третьего апреля…

Он уже несколько раз выслушивал эту историю – от разных людей, надеясь, что однажды в сценарии что-нибудь изменится. Но нет, пока ничего не менялось. В последнюю поездку в Горелки Павел Аркадьевич был каким-то взвинченным, нервным, объяснял это тем, что поистрепался на работе. Чем он занимался у себя на работе, супруга не спрашивала, она никогда не лезла в его дела. Немного удивило, что Павел Аркадьевич «ангажировал» из охранного агентства двух сотрудников – обычно управлялся один. Был Максим, а теперь еще прибавился Гриша. Но она поначалу не беспокоилась. Пару дней супруг безвылазно сидел в доме, смотрел телевизор, спал, воспитывал Леонида – причем воспитывал в жесткой форме, потом победил зов природы – начал собираться на рыбалку. Уехали на джипе в десять утра – сказал, что ненадолго, просто на «разведку» – проверить, как рыбка себя после зимы чувствует, еще и посмеялся, вспомнив анекдот: мол, долго рыбачить не будем, Витек всего две бутылки взял. Весь день никто из домашних с территории не отлучался. До обеда еще ничего, а после обеда охватила нервозность. Да успокойся, дочь, увещевала Анастасию Инесса Дмитриевна, они же, рыбаки, все такие. Только дорвутся до своих удочек – считай, пропало время. Телефон Павла Аркадьевича не отвечал, охранники тоже не отзывались. Связи нет на озере, решила Инесса Дмитриевна. В глухомань забрались. Да как же нет, не могла поверить Анастасия, раньше была на Лебяжьем озере связь, а теперь нет? И ладно, если бы заблокированы или недоступны, так нет: Павел Аркадьевич просто не отвечает, Гриша не отвечает, а у Максима – сплошная занятость!

Турецкий обратил внимание, что, когда она упоминает охранника Максима, ее лицо окончательно темнеет и начинает подрагивать. Ненужные мысли лезли в голову. По кому она больше скорбит – по мужу или по Максиму? Всякое бывает в жизни, люди не ангелы, восемь лет брака не проходят бесследно, у жены ножки, у мужа рожки, все понятно. Впрочем, с ножками-то как раз у Анастасии Олеговны серьезные проблемы…

Когда ожидание стало невмоготу, снарядили в «командировку» Ольгу. Подробно объяснили, как проехать к озеру…

– Скажите, она сама вызвалась, или распоряжение поступило… так сказать, свыше?

– А это имеет значение? – Вдова недоуменно заморгала. – Мне кажется, это мама настояла. Она сама начала не на шутку волноваться…

В общем, как бы то ни было, Ольга уехала на своем подержанном «Фольке». Позвонила минут через сорок – ее голос срывался, слова застревали в горле. Только и поняли, что произошло что-то страшное и Ольга уже вызвала милицию. Сотрудники правоохранительных органов сработали оперативно: когда домашние на серебристой «Тойоте» Анастасии Олеговны примчались на Лебяжье озеро, там уже работала группа криминалистов…

Он видел, что ей становится дурно. Женщина не притворялась, она действительно начинала заговариваться, слезы капали из глаз. Он многое хотел еще спросить, но решил отложить. Сделав виноватое лицо, поднялся.

– Простите, Анастасия Олеговна, я все-таки разбередил ваши раны. Лучше я уйду. Если не возражаете, я еще похожу по дому, поговорю с людьми.

Она поднялась вместе с ним, но, видно, моральные переживания отозвались в организме – она качнулась, побледнела, схватилась за спинку кресла.

– Вам нехорошо? – Турецкий подлетел, помог ей сесть.

– Да уж, ничего хорошего, пора, как видно, на переплавку… – Она судорожно засмеялась. – Все в порядке, детектив, такое случается. Нет, серьезно, это просто ноги. Новая стадия склероза, знаете ли, – забываю про свои болячки…

Сильно смущенный, он простился со вдовой, уверил ее, что сам найдет дорогу. Выходя, не поборол искушение, обернулся. Вдова сидела, откинув голову. Ее глаза были закрыты, но это не мешало литься слезам…

По коридору разносился сварливый глас Инессы Дмитриевны. Она отчитывала «сводного» внука, что сидеть за компьютером – это не лучше, чем сидеть перед телевизором. Что искусственный интеллект – ничто по сравнению с натуральной глупостью! И если мальчик хочет чего-то добиться в жизни, он должен расти разносторонней личностью. Можно книжку почитать, можно погулять по саду. А компьютер и телевизор – это просто вдалбливание в голову чужих установок. Думать надо собственной головой – это самая трудная работа на свете, иначе почему так мало людей этим занимается? Вспомнился анекдот: в чем разница между ротвейлером и любящей бабушкой? Ротвейлер, в конце концов, оставит ребенка в покое. Он на цыпочках прошел мимо детской. Но у старухи был идеальный слух: она догнала его на лестнице. Он услышал шорох платья за спиной, втянул голову в плечи.

– Вы уже поговорили с Настей, детектив?

– Да, Инесса Дмитриевна.

– Я забыла вас предупредить, что Настенька очень впечатлительная, она была до глубины души потрясена…

– Да, я заметил, Инесса Дмитриевна, все в порядке.

– Уже уходите?

– Ох, нет, простите, раз уж я сюда приехал, хотелось бы еще побродить…

– Вы не смущайтесь, чувствуйте себя как дома. – Женщина улыбнулась, и полку морщин на сухом лице заметно прибыло. – Если вы хотите со мной поговорить, то можете это сделать прямо сейчас. Давайте спустимся в холл. Или вам угодно прямо здесь? Что вы хотите, детектив?

– Хотелось бы правду, Инесса Дмитриевна.

– Правду? – Женщина театрально приподняла бровь (которую не мешало бы хорошенько выщипать). – Какую вам угодно правду, детектив?

– Правда всегда одна, Инесса Дмитриевна. Это сказал фараон.

– А у нас в России говорят по-другому. Хотите знать правду – читайте таблицу умножения. Это шутка, детектив. Правда, вы не ошиблись, всегда одна. Это было так ужасно…

В принципе, справиться с ролью опечаленной свекрови ей удалось. Рассказ о событиях 23 апреля не блистал свежими подробностями. Чего я прицепился к этому дому? – внезапно подумал Турецкий. Неважно, сколько кошек пробежало между этими людьми при жизни генерала. Убивали другие, он прекрасно об этом знал.

– Я слышал, в доме через сутки после трагедии случился еще один неприятный инцидент?

– Разве? – Женщина поджала губы, задумалась. – A-а, вы об этом… Действительно, в ночь на понедельник произошло нечто странное. Честно говоря, мы не сразу вызвали милицию. Константин, когда это случилось, облазил весь дом, нашел окно в подвале, которое оказалось не забитым – этот бродяга просто оторвал его и проник в дом…

Бродяг вдоль Рижского шоссе шатается неимоверное множество. Бывали случаи, забирались в дома в отсутствие хозяев, тащили все, что под руку попадется. В прошлом году в Антоновке, что дальше на север, произошел вопиющий случай со смертельным исходом. Двое оборванцев забрались в особняк, где находился сторож, зарезали его ножом, а потом вытащили на себе всю аппаратуру. Волокли через лес, в деревню, а была зима, остались следы. На следующий день милиция их прямо с груды аппаратуры и прибрала… В данном же случае, слава богу, все обошлось. Бродяга пробрался через подвальное окно – это было, наверное, часа в четыре ночи. Константин спал в своей комнате рядом с холлом, остальные наверху. С Константина, конечно, потом спросили, но это не его, в сущности, вина. Он в доме проработал всего лишь сутки, еще не знал всех лазеек. Вечером, как положено, проверил территорию, проследил, чтобы все двери были заперты. Уверял, что лег в три часа – нельзя ведь человеку совсем не спать? Какой от него тогда прок? Злоумышленник прокрался на второй этаж, бродил, выискивая, чего бы прикарманить, а тут, на счастье или на беду, проснулась Ольга, услышала шум. Вышла в коридор. Только и различила шорох за спиной, как ей дали по голове, она потеряла сознание. Падая, вскрикнула, проснулась Инесса Дмитриевна, выбежала в коридор. Увидела только спину убегающего человека, закричала. Проснулась Анастасия, проснулся Леонид. Бросились ловить мерзавца, да куда там… Воришка слетел по лестнице в холл и пропал. Разбудили Константина, он и отыскал это клятое окошко в подвале – немедленно его забил, да еще и подпер изнутри железной трубой. Подвал закрыли на ключ – в качестве дополнительной меры безопасности. Вернулись наверх, ахнули – про Ольгу-то забыли! Привели ее в чувство – вроде целая, не считая шишки на макушке. Немедленно отрядили Константина отвезти женщину в спиринскую больницу. Тот, исполненный чувства вины, посадил ее в джип, увез. Слава богу, дежурный врач не нашел ничего серьезного, кроме легкого сотрясения мозга. Выписал таблетки, прописал покой в течение трех дней. Обошлось, уже ничто не напоминает о случившемся…

– Вы никак не связываете это происшествие с трагедией двадцать третьего апреля? – для порядка осведомился Турецкий. Инесса Дмитриевна недоуменно пожала плечами. Он обратил внимание на ее ухоженные, разительно отличающиеся от лица руки. Кисти рук были миниатюрные, с длинными узкими пальцами. Скромно поигрывал рубин в колечке.

– Связать, молодой человек, можно даже то, что не вяжется. Особенно если есть желание. Но никак не представляю… Простите. Мы пытались соотнести последнюю неприятность с тем ужасным случаем, и милиция этим занималась… Если преступление связано с профессиональной деятельностью Павла, то, возможно, охотились за какими-то документами? Хотя зачем проникать в загородный дом? В Горелках мой зять отродясь не держал никаких документов. Возможно, это просто совпадение. Знаете, так бывает: беда не ходит одна.