Текст книги "Имя убийцы"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Не то слово, – усмехнулся охранник. – С утра Виктор Петрович провел строгий инструктаж – всех построил и сделал внушение. Вас ждут, как манну небесную. Только всех не сажайте, хорошо?

– А вы, должно быть, Лыбин?

– Так точно, – согласился охранник. – Станислав Витальевич Лыбин. А как вы угадали?

– Элементарно. Вы не причисляете себя к списку подозреваемых. Недоволин бы не стал так делать.

Легкая тень пробежала по челу вневедомственного милиционера. Но он не стушевался.

– А мне бояться нечего, господин… из Москвы. Меня тут не было… уже не было, когда это случилось. И все равно меня десять раз допрашивали. Ко мне никаких претензий.

– Допросим в одиннадцатый, – порадовал Турецкий, – там и подумаем насчет претензий. Непогрешимых и невиновных в нашей стране, как говорится, нет. Вы не волнуйтесь, Станислав Витальевич, я к вам еще подойду.

Он бродил по зданию прокуратуры, запоминая расположение кабинетов, лестниц, читая таблички на дверях. Сотрудников было немного, он не всматривался в их лица, но машинально ловил любопытные взгляды. Односложно отвечал на приветствия, дважды показал документ, когда не в меру подозрительные сотрудники просили предъявить удостоверение личности и объяснить цель визита. Люди извинялись, тихо пропадали. В здешнем прибежище закона и порядка он был кем-то вроде посланника пророка…

Особой витиеватостью планировка интерьера, в принципе, не отличалась. Центральная лестница, еще парочка – западная и восточная, коридоры на этажах, прорезающие здание насквозь. Табличка «Приемная» висела на втором этаже – на равном удалении от центральной и западной лестниц. Здесь и находился кабинет районного прокурора. Он поднялся на последний этаж, в задумчивости постоял перед лестницей на чердак, посмотрел по сторонам, осторожно поднялся, памятуя о словах Эльвиры, исследовал замок, к которому давно не прикасались. Внимательно обследовал весь этаж, не нашел ничего похожего на вторую лазейку на чердак, начал вспоминать, что он видел снаружи – гладкие стены, ни одного балкона, на первом этаже все окна задраены решетками, на остальных решетки тоже есть, но как-то выборочно. Нужно обладать чертовски развитым воображением, чтобы допустить, что убийца спустился с крыши…

– Здравствуйте, Александр Борисович, очень рады. – Прокурор долго и старательно тряс его руку. Словно чувствовал – выкатился из кабинета, когда Турецкий вошел в приемную. – Располагайтесь, просите все, что пожелаете, чай, кофе, можно и покрепче, кхе-кхе… Может, выделить вам отдельный кабинет? Вы. не смущайтесь, у нас пустуют несколько помещений…

– Было бы неплохо, Виктор Петрович, но для начала осмотрюсь в ваших владениях. Полагаю, сегодня все, кто меня интересует, находятся в прокуратуре?

– Да, конечно, я обзвонил людей вечером, распорядился, чтобы никаких выездных дел. Они готовы к беседе. Кстати, познакомьтесь, это Оксана, я вам уже говорил про нее…

Из-за стола в приемной, загроможденного компьютерами и стопками бумаг, показала нос полноватая молодая женщина с кудрявыми волосами. Глянула на посетителя со смесью испуга и любопытства, что-то чирикнула и снова спряталась.

– Вы можете расположиться в кабинете Рябцева, – говорил прокурор. – Это напротив приемной, рядом со мной. Там есть компьютер, чайник, хорошее освещение…

– Если позволите, я немного осмотрюсь.

Он отсек от себя внешние раздражители, забыл о существовании посторонних, сосредоточился. Осмотрел приемную. Длинный стол, где властвовала секретарша Оксана, располагался с правой стороны, что было несколько странно, если учесть, что освещение в офисе должно находиться слева от сотрудника, если он, конечно, не… Присмотревшись, он обнаружил, что Оксана, вносящая поправки в бумажный документ, держит карандаш левой рукой. Тогда все нормально. У окна произрастало тропическое растение с большими «поломанными» листьями, похожее на банановое дерево, левую стену занимал шкаф с папками. Имелась ковровая дорожка, кресло для посетителей, журнальный столик, на котором лежала одинокая книжка с интригующим названием «Закон РФ о прокуратуре». Он вошел в кабинет прокурора, жестом остановив Сыроватова, который вознамерился сделать то же самое. Шкафы, два стола, составленные доминошной «рыбой», посреди стола монитор со старой лучевой трубкой, стены обиты деревом, причем обиты много лет назад. Возможно, когда-то именно здесь располагался кабинет главврача…

– Вот здесь он сидел… – Прокурор проник-таки в помещение и с мистическим испугом в глазах показал на кресло, придвинутое к столу. О ком шла речь, не стоило уточнять. – А ударили сзади. Вон на той полке и стоял накопитель…

Убийца использовал первое, что попалось под руку. Потерпевший увидел вошедшего, но не поднялся. Или не успел. А может, вошедший сказал ему, что не надо подниматься – зачем утруждать себя пожилому человеку? Он просто возьмет кое-что на полке…

– Можете здесь расположиться, Александр Борисович, – бормотал в затылок прокурор. – А я уж найду, где мне сесть…

– Излишне, Виктор Петрович. – Турецкий сбросил оцепенение. – Я сяду в кабинете напротив. Ознакомлюсь с протоколами допросов, а потом мы поговорим с вашими работниками. У меня есть ваш сотовый, я позвоню…

Он сидел в пустующем кабинете, отгородившись дверью от шумного мира. Хозяин кабинета был педантом – на столе ничего лишнего, пыль еще не выросла. Ящики письменного стола закрыты на замок. Он включил компьютер, полазил по «рабочему столу». Отдельные файлы открывались, другие были закодированы. Возбуждение уголовного дела по статье о причинении тяжких телесных повреждений в поселке Маслово, объяснительная некоего бульдозериста Рябинкина, умудрившегося срыть своей машиной братскую могилу времен Великой Отечественной войны. Объяснительная некоего Потапова об исполнении требования прокурора к «Мжельэнерго» восстановить теплоснабжение пяти домов на улице Чаплыгина… Он раскрыл протоколы, начал знакомиться. Заварил чай, открыл первую страницу, начал сначала. Долго сидел, катая что-то в голове. Потом вскочил, забегал кругами по кабинету. Завертелись шарики…

Он вышел в коридор, сунул нос в приемную.

– Оксана Дмитриевна, зайдите, пожалуйста… – Угрюмо уставился на пустой стол. Постучался к прокурору.

– Виктор Петрович, мне нужна Оксана Дмитриевна. Нельзя решить?

– Конечно, – распахнул дверь прокурор, – сей момент. Я отправил ее в архив, сейчас она поднимется.

– Господи, кто придумал эти туфли на высоком каблуке… – сетовала Оксана, возникая в кабинете Рябцева. Турецкий сидел за столом с непробиваемо официальной миной, показал ей на стул. Женщина села, стала растирать лодыжку. Загонял ее прокурор.

– Туфли на высоком каблуке придумала женщина, которую все время целовали в лоб. Не возражаете, Оксана, если вы будете первой, с кем мы начнем наши светские беседы?

– Ради бога, – женщина пожала плечами. – Но не думаю, что сообщу вам что-то новое и сногсшибательное. Впрочем, воля ваша, спрашивайте.

Он смотрел на нее, оценивая кругленькое скуластое лицо с остреньким подбородком и смешными щечками. Брови она выщипывала весьма оригинально – тонкие ниточки полумесяцами возвышались над глазами, придавая верхней половине лица какой-то неуловимо восточный облик. Строгое синее платье, фигурные икры в колготках телесного цвета, над талией неплохо бы поработать. Зачем она таскает на работе эти лодочки с иглообразными шпильками?

– Извините, Александр Борисович… вас ведь так зовут? – Девушка нетерпеливо заерзала. – Вы все молчите и молчите. А меня работа, между прочим, заждалась.

– Придется потерпеть вашей работе, Оксана Дмитриевна. Не знаю, как у вас, а у меня порой молчание неплохо сочетается с работой. Я ознакомился с протоколами бесед прокурорских работников с сотрудниками милиции и открыл для себя неожиданную вещь. Оказывается, вы несколько минут сидели практически рядом с потерпевшим и…

– И ни о чем не знала. – Оксана сделала большие глаза. – Ужас какой. Как вспомню, так снова орать тянет. Эту печальную историю я уже рассказывала несколько раз.

– Расскажите в последний. А я послушаю. У вас такой приятный голос.

Она вздрогнула, посмотрела на него как-то несмело, уткнула глаза в пол и начала повествовать. Эту историю она могла произносить уже со сцены, потому что вызубрила наизусть. Не такая уж она впечатлительная и слабовольная, как может показаться, просто эти трупы… В половине девятого утра, когда Оксана уже накрасилась, подготовила для работы канцелярские принадлежности, включила компьютер, из кабинета выглянул непосредственный шеф и отправил работать к Рябцеву – именно в это помещение, где она сейчас находится. Нужно было извлечь из компьютера следователя все материалы, касающиеся махинаций на мясоперерабатывающем заводе. Этим делом Рябцев занимался полтора года, накопил кучу бумаг и файлов, поэтому Оксана застряла надолго. Примерно в восемь сорок заглянула следователь Шеховцова, спросила, что Оксана тут делает. Она объяснила. Та спросила, где прокурор. Она сказала, что был на месте. Та ответила, что его нет на месте – в приемной пусто, у прокурора – только рыбки. Оксана сказала, что она не виновата. Следователь Шеховцова фыркнула и сказала, что будет у себя – наверху. В восемь сорок пять заглянул помощник прокурора Лопатников и тоже поинтересовался местонахождением прокурора. История повторилась. Лопатников посетовал, что прокурор ему нужен до зарезу и испарился. Потом возник вновь и рассказал новый анекдот. Идет маршрутка по городу, в салоне пассажиры, бабушка с авоськой, шофер веселый. Маршрутка подпрыгивает на ухабе, у бабушки что-то вываливается из авоськи, шофер в шутку замечает: «Что упало – все мое». Бабушка тоже не промах, парирует: «Ты, сынок, езжай поаккуратнее, а то я сейчас тоже упаду и буду вся твоя». Нормальный анекдот, подумал Турецкий, только я его слышал, кажется, в позапрошлом году. В восемь пятьдесят Оксана вышла покурить (имеется у нее такая пагубная привычка), прошла к западной лестнице – а это пятнадцать шагов. Там уже курила следователь Ситникова Евгения Владимировна. Покурили вместе, поболтали ни о чем. Разошлись минуты через четыре – следователь Ситникова отправилась к себе на первый этаж, а Оксана вернулась в кабинет Рябцева. Завершила работу – она это помнит точно – в девять ноль-восемь, потому что на заставке у Рябцева забавный циферблат, и то, что показывали стрелки, автоматически осело в памяти (Турецкий тут же сравнил показания времени в компьютере Рябцева с показаниями своих «сверхточных» часов – особых расхождений не нашел). Выключила компьютер, сгребла бумаги и неторопливо прошествовала к себе в приемную. При этом ни в коридоре, ни в приемной никого не было. Дверь в кабинет прокурора была плотно затворена. Села на место, подвела реснички, пока позволяло время. То есть в девять часов и десять минут она уже точно была за своим столом. Прокурор пришел минут через пять, тащил, отдуваясь, какие-то папки, сказал, что был в архиве, поинтересовался, не звонил ли кто, прошел к себе в кабинет.

Вернее, открыл дверь, замер в проеме и взялся за сердце. Такое поведение шефа не могло не заинтересовать Оксану, она встала, подошла, приподнялась на цыпочки. В кресле для приема посетителей сидел покойник, склонив голову, и смотрел на них стеклянными глазами.

Оксана орала так, что осипла. Обычная реакция – женщины всегда орут, когда видят мышей и покойников.

Турецкий задумался. И какой же зреет вывод? Взять за аксиому (пока условно), что Регерт вошел в кабинет прокурора в девять ноль-четыре. Никого не было, он сел в кресло, стал ждать. Через шесть минут вошла в приемную Оксана, могла и заглянуть к шефу. Несколько минут, чтобы провернуть убийство, у нее было. Спросила, по какому поводу визит, выслушала ответ, а далее действовала импульсивно, схватила первое, что попало под руку, огрела Регерта, убедилась, что процесс необратим, выскочила в приемную, стала судорожно красить реснички…

– Спасибо большое, Оксана Дмитриевна. – Он сделал пометку в блокноте. – Найдите, пожалуйста, следователя Шеховцову, скажите, что я хочу с ней побеседовать.

Он слушал, всматривался, запоминал. Каждые десять-пятнадцать минут перед глазами менялись лица. Все они были разные, в каждом он находил что-то настораживающее, в высказываниях искал вызывающие сомнения моменты. Во внешности следователя Шеховцовой не было ничего необычного. Удлиненное лицо, украшенное легкими очками в круглой оправе, морщинки усталости (да и возраста, чего уж там) в уголках глаз. Пепельные волосы собраны в пучок на затылке. Она вела себя спокойно, руки не дрожали, часто смотрела не на следователя из Москвы, а в окно, выходящее на парковку и кучку пожилых тополей, неохотно распускающих зеленые листочки.

– У вас неприятности, Анна Артуровна?

Женщина удивленно посмотрела на него.

– Кто вам сказал? – она пожала плечами. – Впрочем, вы правы. Неприятности – это моя жизнь. Разве у вас не так?

– Ну, не всегда. Бывает же что-то светлое.

– Бывает, – согласилась женщина, – но исключительно на бытовом уровне. Поесть, поспать, заглянуть на несколько минут в наивный сериал. Особенно мне нравится в жизни процесс засыпания… – Она посмотрела на собеседника долгим, ничего не значащим взглядом – такое ощущение, что разглядывала его мозг. – Мне самой начать рассказывать или предпочтем катехизис: вопрос-ответ?

– Пожалуй, совместим. Позвольте неожиданный вопрос, Анна Артуровна. Вы не были знакомы с генералом Бекасовым?

– Да боже упаси, – пробормотала женщина. – С какой бы это стати, Алексей Борисович? В окрестностях Мжельска, как грибы, растут поместья новых русских – нравятся москвичам наши места.

– Александр Борисович, – поправил Турецкий. Фокус не прошел – женщина в лице не изменилась. Трудно представить, что в ее лице может что-то измениться. Даже улыбалась она одними губами. Помедлив, он приступил к выяснению обстоятельств. Привычкой опаздывать на работу за девять лет работы в прокуратуре Анна Артуровна не обзавелась. Всегда приходит вовремя – если не в отъезде. И этот пятничный день не стал исключением. Ее кабинет расположен на третьем этаже, в двух шагах от западной лестницы и кабинета некоего Самохина, который шестого мая сидел на бюллетене и, к сожалению, не относится к «касте проклятых», как уже окрестили шестерых подозреваемых их более удачливые коллеги по работе. К своим обязанностям Анна Артуровна всегда относилась серьезно, девять лет отдала служению Фемиде, и подозревать ее в убийстве… она, конечно, понимает, что следователь из Москвы обязан отработать все версии, но лично для нее это так смешно. В восемь утра она уже была в прокуратуре, на посту стоял Лыбин (он сменится в девять), приветливо с ней поздоровался, она поднялась на третий этаж и, собственно, больше часа никуда не выходила, «выявляла нарушения» в части нецелевого использования государственных средств руководством санаторного комплекса «Грибное». Впрочем, нет, Шеховцова задумалась, по мере составления отчета потребовалась консультация начальства, и она спустилась этажом ниже. В приемной у Сыроватова никого не было, в кабинете тоже, она увидела, что приоткрыта дверь напротив, нашла там Оксану, перекинулась парой слов – координат прокурора не добыла и пошла к себе на третий этаж. В котором часу это было? Они давно уже выяснили со следователями из милиции – примерно без двадцати девять. Расстроенная, она вернулась к себе и больше не выходила. До тех пор, пока не позвонила Оксана и срывающимся шепотом не поведала, что в прокуратуре ЧП…

Он смотрел ей вслед – она была стройна, форменная одежда подчеркивала хорошо развитые плечи, волнистую линию талии – и не мог договориться со своими мыслями. У этой женщины хватило бы сил и уверенности треснуть Регерта тяжелым предметом. Он бы с удовольствием переместил ее в своем «рейтинге популярности» на высшую строчку, не трудись она на третьем этаже. Случись ее кабинет на первом, она могла бы видеть, что в прокуратуру проник посторонний. Пошла за ним, подкараулила в камерной обстановке. Но, сидя наверху… Теоретически возможно все. Допустим, был осведомитель. Тот же Недоволин – охранник на вахте. Или Лыбин, сменившийся с поста за несколько минут до появления Регерта. Ведь он ушел недалеко, мог видеть, как субъект подходит к зданию прокуратуры…

Сложновато как-то. Он проводил задумчивым взглядом Шеховцову, схватился за сотовый, куда часом ранее набил полезный номер.

– Эльвира? Здравствуйте еще раз. Турецкий на проводе. Не отвлекаю?

– Что вы, Александр Борисович, всегда готовы помочь.

– Скажите, вы не отрабатывали версию, что убийца в прокуратуре мог иметь сообщника? Неважно, где – извне, внутри здания.

– М-м… была такая мысль. Но отработка этой версии тоже ничего не дала.

– В вашем городе работает сотовая связь. Надеюсь, она устойчивая?

– Да, конечно, мы не в пустыне живем. Правда, в отличие от любого крупного города здесь всего один оператор…

– Да, Александр Борисович, это лежало на поверхности, – вклинился с параллельного телефона Татарцев. – У всех шестерых, и даже у прокурора Сыроватова, были изъяты сотовые телефоны, проверены все входящие и исходящие, а также время их совершения. Ничего интересного не нашли.

– Информацию о звонках с телефонов можно удалить. Вы запросили сотовую компанию? Взяли распечатку звонков?

– Конечно, Александр Борисович, мы же не пальцем деланы, – пробурчал Татарцев. – Сотовая компания предоставила распечатку всех звонков фигурантов по делу. С девяти до девяти пятнадцати ни одного настораживающего звонка эти люди не делали. И им никто не звонил.

– А местная линия?

– Тоже проверили. Звонки были – это все же государственное учреждение. Но в означенное время… просто мистика какая-то, ни одного звонка.

– Охранника Лыбина проверяли?

– Кого-кого? – не сразу сообразила Эльвира. А Татарцев и вовсе промолчал. – Постойте, Александр Борисович, – растерялась Эльвира, – но этот человек не имеет отношения к убийству в прокуратуре. Мы отрабатывали только шестерых. Так распорядился Багульник. Да и Извеков кричал, что нельзя делать лишнюю работу. А вы это к чему?

– А помнишь, Эльвира, я предлагал на всякий случай отработать Лыбина? – вспомнил Татар-цев. – Но не нашел в вашей среде ни поддержки, ни понимания.

«А еще говорят, что не пальцем деланы», – подумал Турецкий.

– Просьба огромная, ребята. Трогать Лыбина не советую, но не могли бы вы еще раз обратиться в сотовую компанию? Узнайте, не делал ли он в течение дня шестого мая каких-либо звонков. Особо интересные – после девяти утра по местному времени.

– Ну, хорошо, Александр Борисович, мы сделаем, – неуверенно сказала Эльвира.

Он отключил телефон и задумчиво уставился на застывшего в дверях молодого еще человека, на котором прокурорский мундир сидел так же элегантно, как на гусаре его парадное облачение.

– Галантно выглядите, – пробормотал Турецкий. – Проходите, Михаил Анатольевич, побеседуем.

– Жалко, – улыбнулся молодой человек и сел, небрежно закинув ногу за ногу.

– Могу ли я спросить, что именно вам жалко?

– Жалко, что прокурорские работники не обладают свидетельским иммунитетом, – пояснил господин. – То есть запретом их допрашивать без свидетелей. Честно говоря, задолбали уже. Если все считают, что мы тут сидим просто так, от нечего делать…

– Вы правы, – вздохнул Турецкий. – Свидетельским иммунитетом обладают только, судьи, присяжные, адвокаты, священники и парламентарии. Возможно, в соответствующий закон скоро внесут поправки, и это счастье коснется журналистов, а также редакторов. Действительно жалко, Михаил Анатольевич. Будь вы батюшкой, мы бы бросили все это дело к чертовой матери и пошли пить пиво.

– Ох, не сыпьте соль на раны, – вздохнул Лопатников. – Я уже проклял все на свете, что пятого мая не поехал в Торжок. Была командировка, убыли двое, я должен был к ним присоединиться, да вот… – Лопатников картинно воплеснул руками. – Решил на выходные остаться в Мжельске, заняться домашними делами.

– Но вы не семейный?

– Есть грех, – кивнул помощник прокурора. – Знаете, чем холостяк отличается от женатого? Холостяк все делает по дому сам, а женатого жена заставляет. Выбора нет. Ремонт затеял в спальне. А спальня – такое место в доме, где ремонт никоим образом нельзя затягивать. Улавливаете мысль?

Турецкий улавливал. Имеется такое мнение в научных кругах: кто часто спит с разными женщинами, живут дольше скучных семьянинов в среднем лет на двенадцать.

– Прекрасно вас понимаю. Сделали ремонт?

– В общем и целом. Задавайте свои вопросы, а то работать надо. Вам будет сложно поверить, но мы тут еще и работаем.

На работу 6 мая прокурорский помощник немного опоздал. Ссылаться на пробки было глупо, в Мжельске нет никаких пробок, сказал прокурору без утайки – проспал. Обязался отработать в обеденное время. Сидел на рабочем месте, возился с бумагами. В восемь сорок потребовалась срочная консультация у Сыроватова (без прокурора тут никто не работает), позвонил. В приемной никто не отозвался. Покинул рабочее место в восточном крыле первого этажа, потащился на второй – в невыносимую даль. Да, совершенно верно, в восемь сорок пять он обнаружил в кабинете Рябцева Оксану Гэльскую, которая делала вид, что работает, хотя на самом деле торчала в Интернете и хихикала над каким-то видеороликом. Да, он рассказал ей анекдот и ушел. Бродить по зданию, заглядывая в каждый кабинет в поисках прокурора, было выше его сил. Лопатников вернулся на рабочее место и продолжал упорно выполнять свои обязанности, пока не начался тарарам.

– С чего он, собственно, начался?

– А вы никогда не слышали, как орет болотная выпь? Попросите Оксану, она повторит – получите огромное удовольствие. Нет, серьезно, она орала так, что дрожали стены, и в радиусе километра, поджав уши, разбегались собаки.

– Сильное сравнение.

– Впечатлительная женщина. Лучше бы она была впечатляющей женщиной. Представьте, когда полгода назад мы собирались переезжать в это здание, она устроила форменный скандал, вплоть до увольнения – под впечатлением страшилок о бывшем психоневрологическом диспансере. С трудом уговорили не увольняться. Понять-то ее, конечно, можно. Даже у Виктора Петровича чуть инфаркт не случился. Ну, надо же, до чего мы докатились! – Лопатников поменял местами ноги и расхохотался. – Убийство в прокуратуре! Агата Кристи отдыхает! Вот скажите, за вашу практику что-нибудь подобное случалось?

– За мою практику, Михаил Анатольевич, случалось такое, что вам и в кошмарном сне не приснится. Идите, работайте, пока я добрый. Над чем вы, кстати, работаете?

– Домогательство. Докатилась до провинции волна цивилизованной жизни. Учитель физкультуры в школе номер три прижал в раздевалке мальчика, задержавшегося после урока. До секса не дошло, но мальчик нажаловался родителям. Родители накатали телегу в прокуратуру. Самое смешное, что учитель физкультуры слыл по жизни прожженным бабником, никто не уличал его в нетрадиционных пристрастиях. Тем более, в педофилии. Видать, ударился в эксперименты… Анекдот про голубую метку знаете? Подходит молодой пират к Флинту. Так и так, мол, капитан, получил голубую метку. А что это такое – не знаю. Вот если присылают черную метку, значит, меня хотят убить. А что такое голубая метка? – Тоже ничего хорошего, – ответил капитан Флинт.

Турецкий улыбнулся. Лопатников посмотрел на него с благодарностью и удалился.

Евгения Владимировна Ситникова явилась на беседу с таким видом, словно ее несказанно оскорбили, обвинив в такой чудовищной чепухе, как убийство. Но когда увидела, что перед ней сидит не старец, не уродливый Квазимодо, не женщина, сразу смягчилась. Она была приятно сложенная молодая женщина с тщательно накрашенными ресницами и забавной мальчишеской челкой.

– Хотите разобраться в наших неприятностях или просто так приехали – для галочки? Целая комиссия до вас сновала – толком ничего не делали, работать мешали.

– Сложно сказать. – Турецкий почесал нос кончиком карандаша. – А вам бы как хотелось, Евгения Владимировна? Чтобы я разобрался или чтобы уехал, ничего не выяснив?

– Да ничего вы не выясните, – отмахнулась Ситникова. – «Важняк» из Москвы тоже поначалу рвал и метал – да я, мол, туг живо во всем разберусь. А потом приутих, ко мне пытался подъезжать – почему бы нам, мол, не прогуляться вечерком? Зайдем в уютное заведение после работы, посидим, поговорим. Пришлось популярно объяснить товарищу, что в нашей местности после семи вечера открыты только отделения милиции.

Она уставилась на него с интересом, но Турецкий решил не усугублять ситуацию.

– Давайте еще раз восстановим в памяти события незабываемого дня. А потом будем разбираться – расследовать до конца или оправдать ваши пессимистические надежды. Расскажите, как вы провели утро шестого мая.

И снова без завораживающих открытий. На одиннадцать утра у нее повесткой был вызван человек, проходящий свидетелем по делу об изнасиловании в Тугульском леспромхозе, поэтому до его прихода она решила досконально разобраться с материалами дела, которое намедни взвалил на нее Сыроватое (дело вел другой следователь, но в связи с отъездом последнего в Торжок передали Ситниковой). Кабинет фигурантки располагается в западном крыле первого этажа. Она была одна в кабинете – так уж случилось, что остальные следователи по уважительным причинам отсутствовали. В восемь сорок пять Евгения Владимировна пошла курить. Поднялась на второй этаж, где под лестницей неистовый борец с никотином Сыроватое определил сотрудникам место для курения. Пару минут спустя подошла Оксана Гальская. Поболтали ни о чем. Так уж ни о чем? – прищурился Турецкий. О кофточках, о трусиках, о поддельных эфирных маслах. Будем подробно? – Не будем, испугался Турецкий. Покурили, что дальше? А дальше каждая пошла своей скорбной дорогой. Гэльская – по коридору в кабинет Рябцева, а Ситникова спустилась на первый этаж.

– Вы слышали, как кричала Гальская? – задал Турецкий неожиданный вопрос.

– Да, я слышала, но не была уверена, что это кричит человек. Знаете, в старых советских фильмах о войне бывают эпизоды, когда включают сирену, извещающую о приближении вражеских бомбардировщиков…

Турецкий засмеялся.

– Видимо, стены искажают звук. Причудливая акустика.

– Очень древние и трухлявые стены, – кивнула Ситникова. – Через них все слышно. Особенно отвлекают от работы мыши, шуршащие в перегородках. А вы заметили, как скрипят в этом здании половицы? Словно тужатся, изнемогают, пытаются вам что-то сообщить… Жуть. – Женщина передернула плечами. – Я вышла из кабинета, увидела, как в другом крыле здания стоит у своей двери Миша Лопатников. Мы почти одновременно подошли к центральной лестнице. Оттуда видно вахту. Подошел с поста Недоволин. «Кто-то кричал?» – спросил он. Я сказала, что вроде бы Гэльская. Миша, конечно, схохмил: кричит, говорит, наверное, очень приятно. Посмеялись, пошли наверх, Недоволин вернулся на пост. Ну, а потом все и началось. Господи, смерть, это так ужасно…

Всего лишь философская категория, подумал Турецкий, переход человека из одного состояния в никакое.

– Вы никогда не задумывались, кто из работников прокуратуры мог бы это сделать?

– Ох, не знаю… – Женщина немного побледнела. – Как начинаю задумываться, так нехорошо становится… Люди как люди, сколько лет вместе работаем…

– Вы не боитесь после того случая оставаться с кем-нибудь из них наедине? – Вопрос был явно в «десятку», женщина напряглась, закусила губу.

– Как вы относитесь к следователю Шеховцовой?

Она вздохнула.

– Честно признаться, не очень. Мы почти не общаемся вне работы. Она не моего круга – вы понимаете, что я хочу сказать? Да и есть в ней что-то… – Женщина задумалась. – Даже не знаю. Нет, в принципе, Анна Артуровна приветливый человек, никогда не пошлет прямым текстом, добросовестно выполняет свои обязанности. Ну, как вам сказать… Словно помеченная, понимаете?

– Помеченная проклятьем, – произнес зловещим шепотом Турецкий, и женщина вздрогнула. – Это шутка, Евгения Владимировна. Но в каждой шутке, как известно, присутствует частица сермяжной правды. У Анны Артуровны очень неудачно сложилась жизнь. Погиб ребенок в автокатастрофе, муж остался инвалидом.

– Не дай нам бог такое… – Женщина поежилась. – Мы все ей глубоко сочувствуем. Но порой складывается впечатление, что наше сочувствие ей глубоко до лампочки…

– Анна Артуровна в тот день была единственной, кто находился на третьем этаже. Она знала, что в приемной прокурора никого нет, могла спуститься – рискованно, конечно, но если нет другого выхода… Впрочем, большинство из находившихся в прокуратуре знали, что в приемной пусто.

– Вот именно, – пробормотала Ситникова и осеклась, подняла глаза, в которых заблестел страх. – Что вы хотите сказать?

– Только факты, Евгения Владимировна. Только то, что удалось выяснить. Теоретически у каждого была возможность совершить убийство.

– Но зачем?

– Я не говорю про мотив. Это отдельная грустная песня. Я говорю про возможность, которая была у каждого. Следователь Шеховцова могла спуститься с третьего этажа, зная, что Оксана работает в кабинете Рябцева. Оксана, и того не утруждаясь, могла прикончить посетителя и спокойно усесться на свое место чистить перышки. Вы могли подняться по западной лестнице. Лопатников – по восточной. Прокурор вообще неизвестно где был – утверждение, что он сидел в архиве, проверить невозможно. Больше всего рисковал бы охранник Недоволин. Ему пришлось бы оставить пост, побежать по центральной лестнице – а его могли увидеть из любого конца здания, – добежать до кабинета, сделать черное дело, спуститься незамеченным. Долгий вояж, согласитесь. А ведь кто-то тем временем мог войти в здание или позвонить на пост… – Турецкий замолчал. Начал делать пометки в блокноте.

– А давайте всех нас посадим, – внезапно предложила Ситникова. – И будем выбивать показания любой ценой. Кто-то да сознается. А остальные будут жить спокойно. А то знаете – вторую неделю над нами веет какое-то проклятье. Коллеги озираются, шепчутся за спиной…

Турецкий сухо улыбнулся.

– Если будем выбивать показания, как это делают отдельные нерадивые работники милиции, то у нас образуется шесть явок с повинной. Я бы предпочел детектор лжи.

Женщина вздрогнула.

– А это еще зачем? Результаты работы с человеком на детекторе лжи судом в расчет не принимаются.

– Зато мной примутся. А уж улики для суда образуются, будьте спокойны. Нужно подкинуть идейку работникам милиции.

Идейка была замечательная, но в принципе завиральная. Сомнительно, чтобы провинциальная Фемида имела в наличии детектор лжи. Дороговатая штука. Разве что сброситься всей прокуратурой и купить услуги полиграфиста вместе с его адской машинкой в каком-нибудь московском частном бюро. Так называемая «услуга на дом». Он однажды знакомился с расценками в одной детективной конторе. Цена на правду не могла не впечатлять. Выявление скрываемых факторов риска с применением детектора лжи – четыре тысячи рублей, психологическое тестирование – три, использование полиграфа в ходе служебных расследований – десять, частный случай – от пятнадцати. И это на одного человека. А тут все шесть (если не семь). И толку, если призадуматься, будет мало. Опрос на полиграфе – дело добровольное, испытуемый должен подписать заявление, что согласен пройти опрос. Все данные, полученные с помощью детектора, строго конфиденциальны. Результаты проверки не могут служить доказательством вины. И не только машинка – залог успеха. Машинка – инструмент. Куда важнее отыскать грамотного оператора полиграфа – талантливого актера, благодарного слушателя и хранителя сокровенных человеческих тайн. Где его искать? И когда?