Текст книги "Имя убийцы"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Это Гриша, – комментировал Сыроватов. – Григорий Вадимович Слепнев.

Но оператор не прекращает съемку. Камера возвращается на исходную. Снова в объектив попадает Павел Аркадьевич Бекасов. Он уже не демонстрирует пойманную рыбу. Снял ее с крючка, взобравшись на обрыв, теперь медленно слезает обратно в воду, держа карася в оттянутой руке. Делает шаг, другой, нагибается к колу, воткнутому в ил. Там у него садок. Павел Аркадьевич опускает в садок рыбу, выпрямляет спину. За спиной оператора раздается громкий хлопок. Стреляют без глушителя. Вскрик, вздрагивает камера в руке Максима. Но секунду-другую он продолжает снимать. Видно, как резко оборачивается Бекасов. У него огромные от изумления и страха глаза. Лицо покрывается смертельной бледностью, опускаются руки. Он смотрит немигающими глазами куда-то за спину Максиму – практически вниз, вероятно, на застреленного охранника Гришу. А далее камера дергается, убегает в сторону, открывается небо, испещренное облачками, звучит второй хлопок – он громче прежнего. Отрывистый хрип, картинка вновь совершает дугу, трясется, стремительный хоровод, в котором мелькает небо, земля, кусты на берегу, застывшая в воде фигура генерала. Третий выстрел. Все обрывается, наступают тишина и темнота.

Было бы неправдой сказать, что «кино» не произвело впечатления. Турецкий молчал, постукивая пальцами по стакану. Прокурор вновь добрался до аппаратуры, извлек диск.

– Выпьем, Александр Борисович?

– Легко, Виктор Петрович.

Выпили, стукнувшись стаканами. Бутылка обмелела почти до дна – осталось что-то ничтожное, в полногтя.

– Миленько, Виктор Петрович, – хмыкнул Турецкий, дав организму усвоить выпитое. – Я имею в виду кино. Хотя и коньяк неплох. Допивайте, если хотите. Ну, что ж, презабавная штучка, вы правы – как бы цинично это не звучало. Почему оборвалась запись? Для съемки видео мобильным аппаратом не нужно удерживать клавишу. Запись должна продолжаться.

– Аппарат обнаружили под телом Максима. Были очень удивлены, исследовав снятое. Съемка явно не постановочная. Почему убийца не реквизировал телефон? Возможно, именно потому, что он лежал под телом.

– Он не мог не видеть из своего укрытия, что Максим ведет съемку.

– А что ему? – пожал плечами прокурор. – Убийца в кадр не попал, зачем ему тревожиться? Он выполнил свою работу – нейтрализовал охрану, после чего спокойно застрелил генерала. Того отбросило выстрелом, а там глубина. Погрузился на дно, зацепился за корягу. Если ранение и не было смертельным, он нахлебался воды, умер…

– Я это прекрасно понимаю, – поморщился Турецкий. – Так как насчет продолжения съемки?

– Вы правы. Оказавшись на земле под телом, телефон продолжал работать в режиме видеосъемки. Изображения не было, это понятно, а также не было никаких звуков. Эксперты внимательно изучили запись. А что они могли услышать? В лучшем случае, звуки природы. Убийца удалился, а мертвые, как известно, безмолвны. Камера продолжала работать после падения тела не больше минуты, потом произошло переполнение памяти, запись автоматически прервалась. Все снятое осталось в телефоне. Вскоре разрядился аккумулятор. Но эксперты оживили это устройство…

– В памяти, должно быть, осталась информация, в какое время был сделан клип, – пожал плечами Турецкий. – И уже не надо определять время убийства. Оно известно доподлинно, с точностью до секунды.

Прокурор засмеялся. Выпил остатки, как-то виновато глянув на собеседника.

– Я думал, вы технически подкованы, Александр Борисович. Время съемки в телефоне не отображается. Во всяком случае, не в этой модели. Принято двадцать третьего марта, размер файла, размер картинки, продолжительность записи. И все. Да и нужно ли это? Эксперты изучили запись. Солнце в тот день проглядывало сквозь облака. По его расположению вычислили время, практически совпавшее с выводами медэксперта, сделанными на основании замеров температуры печени. Полдень, возможно, начало первого, возможно, за несколько минут до полудня. Не суть важно.

– Из какого оружия были застрелены потерпевшие?

– Это «Беретта», девятый калибр.

Турецкий вздрогнул. По случайности ли все это странное дело соткано из совпадений? «Беретта», девятый калибр – такое же оружие спрятано у него в машине.

– Прекрасно, Виктор Петрович. – Он сделал все, чтобы прокурор не уловил замешательства. – Оружие, как я понимаю, преступник не оставил на месте преступления.

– Ничего не нашли. Наемный убийца, бытует такое мнение, должен бросать оружие.

– Не всегда, – возразил Турецкий. – У него могут быть дальнейшие планы на этот пистолет, он мог не быть профессионалом, он мог ввести вас в заблуждение, делая вид, что он не профессионал. Он мог выбросить пистолет в озеро, а водолазы его не нашли, поскольку искали предмет значительно крупнее. Масса вариантов. Вы не могли бы оставить мне этот диск? Люблю, знаете, посмотреть кино перед сном.

– Конечно. – Сыроватов всунул диск в конверт и пристроил на журнальный столик. – Приятного просмотра, Александр Борисович. Вынужден вас покинуть, а то супруга дома устроит трепку. Спокойной ночи.

Он сидел, выставив ноги в проход, смотрел из-под прикрытых век, как прокурор покидает гостиничный номер. Когда закрылась дверь, он закрыл глаза. Несколько минут просидел без движений. Потом пробормотал:

– Интересно, Виктор Петрович, весьма интересно, если не сказать, что странно…

Встал, подошел к двери, приложил к ней ухо. Тихо открыл, высунул нос в коридор, где царил полумрак. Закрыл дверь, пару раз провернул собачку, набросил цепочку. Выключил верхний свет, в темноте подошел к окну, отогнул штору. Руководство гостиницы экономило не только на внутреннем освещении, но и на наружном. Фонарь наличествовал, но не выполнял свои прямые обязанности. В темноте выделялась кирпичная декоративная ограда, фрагмент единственной на парковке машины – за которую Турецкий еще не выплатил кредит; кусты, примыкающие к ограде. Дежа вю какое-то.

То, что он сделал потом, удивило даже его самого. Он отдернул штору, распахнул окно, ловко оседлал подоконник и через мгновение был уже снаружи. Пересек парковку, остановился. Подождал, пока привыкнут глаза, начал вглядываться в заросли молодой акации. Нет, не паранойя, что-то в этом было…

Он уже собрался шагнуть в неизвестность, но что-то остановило. Человек в банном халате, ищущий в кустах посреди ночи вчерашний день… Он попятился к дому, вскарабкался на подоконник, с чувством превеликого облегчения ввалился в номер, запер окно, задернул шторы. Напевая под нос «Пусть боимся мы волка и сову…», включил торшер рядом с журнальным столиком, несколько минут сидел в тишине. Поднялся, вставил диск в проигрыватель, вооружился пультом.

Несколько раз он внимательно пересмотрел запись, запечатлевшую последние мгновения жизни генерала и его телохранителей. В ней было что-то занимательное… Он начал делать остановки, пользуясь клавишей «пауза». Приступил к покадровому просмотру. Все нормально, никакого подвоха. Максим снимал генерала – в этом не было ничего необычного, если не запрещено, значит, разрешено. Первая пуля угодила в Гришу, а у Максима от громкого хлопка за спиной дрогнула рука. Потрясенный генерал, мельтешение камеры после второго выстрела, последний выстрел, отправивший боевого генерала на дно озера…

Было в этом что-то занимательное, но он не мог понять, что. Придется еще раз пересмотреть завтра, на свежую голову…

Но утром не было свежей головы – как ни мусолил он ее под краном. Выйдя из гостиницы, он стал размышлять: позавтракать перед посещением морга или сначала посетить морг, а уж потом позавтракать? Каждый вариант имел свои положительные и отрицательные стороны. Победил голод. В гостинице ничего не осталось – прокурор прошлым вечером не только пил, но и ел. На вопрос, в каком из заведений городка можно вкусно позавтракать, администратор Антонина Андреевна развела руками.

– Лучше всего вам съездить на Токарку, молодой человек. Большая Муромская, 11, недалеко от «Катюши». Кафе называется «Рябинка». Работает с раннего утра. Там иногда неплохо кормят. На нашей же стороне все открывается поздно, десять раз успеете проголодаться. И не вздумайте питаться в столовых, там сплошной бульонный кубизм и резиновые котлеты. В нашем городе не существует достойной конкуренции общепиту, молодой человек. Это у вас в Москве капитализм, а у нас до сих пор выполняют решения партии заморить народ голодом.

– Спасибо, Антонина Андреевна, – раскланялся Турецкий. – Прискорбно слышать. Признаться, я большой любитель вкусно поесть.

– Сочувствую, – усмехнулась администратор. – Придется вам попридержать свою привычку. А также очень осторожно покупайте продукты в магазинах. Смотрите на срок хранения. Какой только гадости к нам не завозят. Словно не город, а свалка. Особенно колбаса. О, молодой человек, никогда не пробуйте местной колбасы, если хотите еще пожить. Это не колбаса, это картон, соя, химия.

– Увы, – развел руками Турецкий, – столица тоже не образец. Бич времени. Химия сделала огромный шаг вперед в пищевой промышленности.

В заведении «Рябинка» было пусто, как после пожара. Он сел на видное место, закурил. Тоскливо осматривал зал, который с вечера явно не прибирали, прислушивался к голосам из подсобки – а там одна работница плакала, жалуясь на своего парня, который ее разлюбил, другая, как могла, утешала. Высунулась голова с торчащей изо рта сигаретой.

– Вы что-то хотите?

– Сосиски, пиво и порядок, – перечислил Турецкий. – Угадайте, девушка, с трех раз – чего я тут хочу. Может, меню принесете?

Учинять скандалы с утра пораньше страшно не хотелось. Девица, фыркая, доставила меню, он ткнул, во что пришлось, и, пока неторопливо исполнялся заказ, позвонил жене.

– Знаешь, дорогой, я сегодня спала, как младенец, – сообщила Ирина Генриховна.

– Это как? – не понял Турецкий.

– Просыпалась через каждые полчаса и плакала.

– Вот только не надо обо мне волноваться, – возмутился Турецкий. – Серьезно, Ириша, я сам о себе поволнуюсь. Ловили другого – поймали меня, это так в духе правоохранительных органов. Недоразумение разрешилось, приступаю к работе. Вот только поем…

– Представляю, как тебе там не сладко, – посочувствовала жена. – Я тоже направляюсь на работу. Вечером хочу заехать в автосервис – такое ощущение, что мой железный конь начинает прихрамывать на обе ноги и страдать одышкой. О, черт, чуть перекресток не проехала…

Доктор Евсеев оказался милейшим словоохотливым человеком с бледным лицом и подрагивающими руками. Встреча с этим «приятным» господином состоялась в прозекторской местного морга на улице Пролетарской – Турецкого пропустили в заведение беспрепятственно, сообщив, что доктор Евсеев уже работает. Доктор трудился не покладая рук. В холодном сумрачном помещении, кроме него и нескольких тел под белыми простынями, никого не было. Специалист вскрывал мужчину средних лет – с большими залысинами и сведенным судорогой лицом. Ловко орудовал тонким скальпелем.

– Странно, – бормотал он под нос. – Нос синий, а кровь не голубая…

Дрожащие руки, судя по всему, специалисту не мешали. Он покосился на побледневшего посетителя, проследил за его взглядом, оставил «работу», прикрыв ее простыней.

– Эссенциальный тремор, знаете ли, – объяснил он, показав Турецкому ладони. – Медленно прогрессирующее дрожание рук. Старость не радость. Во всяком случае, это лучше, чем рак. Говорят, что избавиться от этой болезни можно только путем трепанации черепа и удаления из мозга ответственных за болезнь клеток. Не думаю, что когда-нибудь соглашусь на вскрытие своей любимой черепной коробки. Евсеев. Марк Абрамович. – Пожилой человек стянул перчатки и протянул руку. – Видимо, про вас мне говорил Виктор Петрович. Да, я в курсе. О, нет, это не Регерт, – улыбнулся доктор, глядя, как посетитель пожирает глазами тело под простыней. – Это Ткаченко, спасатель. Много пил, но умер от другого. Возможно, вы слышали об этой грустной истории. Лодка разбилась, мертвые тела выбросило на берег… Хороший был человек, я знал его, несколько раз выпивали вместе, м-да… В данном случае никакого криминала. Наскочили на подтопленное бревно, лодка перевернулась, ребят накрыло…

«Кажется, зря я позавтракал», – подумал Турецкий.

– Пойдемте. – Доктор сделал приглашающий жест, предлагая пройти в соседнее помещение. Продирающий душу металлический лязг – он резко выдвинул ящик. Турецкий сглотнул. Он много раз посещал подобные заведения, а все никак не мог избавиться от мерзкой сухости во рту. По покойнику было видно, что в морге он уже залежался. Пора бы в землю. Мужчина был пожилой, ни капли лишнего жира, хотя и не сказать, что худощавый, горбатый нос, увенчанный рельефной родинкой, беспорядочно растущие, в том числе из носа, седые волосы. Правая сторона черепа существенно отличалась от левой – благодаря фиолетовой рваной опухоли.

– Деформация черепа, – пояснил Евсеев. И пошутил: – Типичный инфаркт. Налицо следы механических повреждений. Смерть наступила мгновенно, бедняга не мучился.

– Да, мне говорили, – пробормотал Турецкий. – Его ударили накопителем компьютерной информации устаревшей модификации. Это тяжелая коробочка, напоминающая кирпич. Что-то вроде шкатулки, где тоже хранится мелкий хлам…

– Да, я помню, – кивнул Евсеев. – Мне приносили эту «шкатулку». С орудием убийства «ноу проблемз», как говорится. Потерпевшего ударили именно ею. Потом поставили на место и стерли отпечатки пальцев. Но осталась небольшая деформация на корпусе – ее конфигурация удачно совпала с конфигурацией раны.

– Ударили в правый висок, – задумчиво констатировал Турецкий. – Если допустить, что убийца подошел сзади… а он и подошел сзади, иначе потерпевший предпринял бы попытку встать, – получается, что наш злодей… обыкновенный правша?

– Сочувствую, милейший, – хмыкнул доктор, – девяносто пять процентов населения Земли – обыкновенные правши. Остальные – леворукие, а еще небольшой процент – вообще безрукие.

– А скажите, доктор, с какой силой следовало нанести удар, чтобы господин Регерт навсегда, а главное, мгновенно покинул наш мир? Смогла бы с этим делом справиться женщина?

Патологоанатом неопределенно пожал плечами.

– Как-то не задумывался, уважаемый сыщик. Вы сами с этим легко разберетесь, когда в ваши руки попадет этот необычный предмет. Ну, думаю… он весом килограмма полтора, если хорошенько размахнуться… в сущности, с этим справился бы и ребенок – обладай хорошей мотивацией, полным отсутствием моральной составляющей и хорошим пространством для замаха. Возможно, другой человек от такого удара и не умер бы. Пришлось бы добивать. А господину Регерту хватило. Все-таки возраст, не совсем здоровое сердце, очень даже теплое отношение к некачественным алкогольным напиткам…

– И никаких сюрпризов? – на всякий случай уточнил Турецкий.

– Какие уж тут сюрпризы, – глухо засмеялся Евсеев. – Жизнь такая – оглянуться не успеешь, а уже в ящике. На мой взгляд, здесь все однозначно, молодой человек. Смерть от удара относительно тяжелым металлическим предметам. Несовместимая с жизнью деформация черепа. И еще – могу вас уверить, удар наносился в то время, когда потерпевший сидел неподвижно. То есть нападения он вряд ли ожидал – иначе извертелся бы…

– Ценю, Александр Борисович, что свою работу в Мжельске вы начали с посещения моего кабинета. – Майор Багульник лез из кожи вон, чтобы выглядеть воплощением дружелюбия, хотя получалось на троечку. – Присаживайтесь, не стесняйтесь. Хорошо выспались?

– Спасибо, Владимир Иванович, часть ночи я действительно проспал. – Турецкий присел, стараясь не всматриваться в убранство кабинета. Если что-то в нем и меняли в последние тридцать лет, то только портреты президентов (а также генеральных секретарей) и министров внутренних дел.

– Да, я знаю, вы могли бы и не заходить, раз уж вам сверху дан такой карт-бланш… – гнул майор. – Но вы поступили правильно. Чаю хотите?

– Спасибо, я только что из морга, – поблагодарил Турецкий. – Полюбовался на загадочного господина Регерта. Как насчет охранников Гриши и Максима? Их уже похоронили?

– А как же иначе, Александр Борисович? – капитан развел руками. – У парней в Москве были родственники. У одного жена, у другого любимая девушка. Жуткий стон стоял в нашем морге, когда вся эта кавалькада прибыла для формального опознания. Тела, по завершении процедур, увезли в Москву, где и предали земле. Похороны состоялись, если не ошибаюсь, двадцать четвертого или двадцать пятого апреля – на одном из столичных кладбищ.

– А генерал?

Врио начальника милиции скорбно поджал губы.

– Тело генерала Бекасова обнаружили… – Багульник пошевелил губами, посмотрел на потолок. – Двадцать шестого числа. В тот же день состоялось опознание… ага, стало быть, двадцать восьмого апреля генерала Бекасова похоронили в Москве на Донском кладбище. Завтра похоронят и Регерта. Родственников у него нет… во всяком случае, вменяемых, придется привлечь социальную службу… Или он вам еще нужен?

Турецкий вздрогнул.

– Нет, спасибо, обойдусь. Скажите, Владимир Иванович, высказывались какие-нибудь версии – какой информацией владел Регерт? Ведь не просто так его убили?

– Гадание на кофейной гуще, Александр Борисович. Первое и единственное, что приходит в голову – Регерт был свидетелем убийства генерала и его ребят. Или располагал другой информацией, на основании которой правоохранительные органы смогли бы сделать правильные выводы. Другого, знаете ли, не приходит. Да и нужно ли?

– То есть дело ясное, что к убийству генерала причастен работник прокуратуры?

– Удручает, но что еще прикажете думать? Если вам подвернется другая версия, то будет приятно. Флаг вам в руки, как говорится: Расследуйте. Рецидива вчерашнего, конечно же, не будет. Мне кажется, каждая собака в этом городке знает, что обязана оказать вам посильное содействие…

Похоже, руководство местной милиции ничего не имело против перекладывания ответственности на чужие плечи. Впрочем, насчет «каждой собаки» Багульник перегнул. У старшего лейтенанта Извекова взгляд на текущие события был несколько иной. Другого Турецкий и не ожидал. В каждом богоугодном заведении должна быть злая собака – дабы отгонять добрых людей. Мирной беседы не получилось. Извеков курил на площадке между этажами, мрачно пыхтел. Увидев Турецкого, соорудил такую физиономию, словно ему под нос сунули хорошо провонявшего покойника.

– Явился… – процедил он с ненавистью. – Не запылился. Ох, чую, натерпимся теперь…

– И вам доброе утро, лейтенант, – озарился улыбкой Турецкий. – Полагаю, мирного сосуществования у нас не получится? А жаль.

– Перебьешься… – Извеков отвернулся. – Лично от меня, Турецкий, помощи не жди, так и знай. Я таких, как ты, перевидал на своем веку… Приезжают, суют свой нос, куда не просят, корчат из себя чуть не Генерального прокурора. Ты – неофициальное лицо, заруби на носу. Будешь мешать, крупно пожалеешь.

– Мешать – чему, лейтенант? Расследованию дела о четырех убийствах? Вы его расследуете? Мне кажется, вы успешно на него забили. С кандачка не прокатило, а с головой никто не учил, верно? Так какого ты тут пыхтишь? Шел бы ты, Извеков…

Ей-богу, этот рыжий субъект чуть не ударил Турецкого! Уже бросился, сжав кулак, кости побелели, да, видно, победили остатки разума – остановился, опустил кулак, вперился в Турецкого, как непримиримый пролетарий в классового врага.

– Может, зря мы так, лейтенант? – миролюбиво сказал Турецкий. – Не подсижу же я вас, в конце концов. Премию не отниму, жену не уведу.

– Да пошел ты, – сплюнул Извеков и отвернулся к окну.

– Ну, и ладно, приятно было пообщаться. – Турецкий шутливо откозырял и побежал наверх. Настроение от инцидента серьезно не пострадало, рассчитывать не добросовестную помощь милиции было несколько наивно, а последнюю наивность он потерял еще лет двадцать тому назад. Впрочем, в оперативном отделе его поджидал более сердечный прием.

– С Извековым бодались? – высунулась из-за компьютера младший лейтенант Эльвира Буслаева – улыбчивая, похожая на мальчишку, чертовски обаятельная. – Ну и кто кого на сей раз? Не обращайте на него внимания, Александр Борисович.

Извеков бука, но работать, в принципе, не мешает. Располагайтесь, чаю хотите?

– Нет, ребята, я на минутку – уточнить диспозицию, так сказать. – Турецкий протянул руку молодому пареньку за ближайшим столом – обладателю крохотных ушей, курносого носа и смешной бородки, прилепившейся на краю подбородка. – Турецкий.

– Татарский, – охотно отозвался оперативник. – Вернее, Татарцев. Это я вчера вашу машину обыскивал. Солидная у вас тачка, Александр Борисович. У нас такая только у директора рынка. В кредит брал. И ту ободрать уже успел.

– Я тоже в кредит, и тоже ободрал, – признался Турецкий. Эльвира и Татарцев недоверчиво хохотнули. Кроме этих двоих в скромно обставленном помещении никого не было. – Ладно, с Извековым в данном заведении, кажется, все ясно…

– Не поминали бы лишний раз всуе, – проворчал Татарцев. – А то ведь черта только помяни…

Распахнулась дверь, в помещение втерлась хмурая физиономия Извекова.

– Багульник где?

– А мы знаем? – проворчала Эльвира.

– На сопках цветет, где еще, – хмыкнул Татарцев. Шутка, видимо, была расхожей.

– Ну-ну, – процедил Извеков, одарил всех по очереди убийственным взглядом и хлопнул дверью.

– Я же говорил, – сказал Татарцев.

– Несколько вопросов, ребята, – заторопился Турецкий, глянув на часы. – В тройном убийстве на Лебяжьем озере, как понимаю, ни улик, ни свидетелей, ни зацепок.

– Совершенно верно, – смущенно подтвердил Татарцев. – Думаете, мы ничего не делали? Да мы носом пропахали все окрестности озера. Опрашивали людей в Горелках, опрашивали людей на трассе, в Королькове…

– Стоп, – встрепенулся Турецкий. – Вы же не были в Королькове.

– Были, – засмеялась Эльвира. – Ирония судьбы. В то время Регерт был еще жив, и о его существовании никто не подозревал. Потом вспоминали – да, подходили к его дому, гавкала собака, но никто не вышел. Соседка… м-м, как же ее… Роза Евдокимовна – потом сказала, что там живет бирюк, с ним лучше не разговаривать. Пошлет подальше – и все дела. Мол, из дома он почти не выходит.

– Не догадались после убийства в прокуратуре соотнести эти два случая? Скажем, выяснить, где находились шесть работников прокуратуры в полдень двадцать третьего апреля. Как у них с алиби?

– Шесть работников? – удивился Татарцев. – Так вы и прокурора подозреваете? Уважа-аем. Действительно, чем он лучше других?

– Мы пытались это сделать, – сказала Эльвира. – Но допросы проводились шестого и седьмого мая. А убийство на озере – двадцать третьего апреля. Две недели прошло. Эти люди просто ничего не помнят. Вот вы помните, где были две недели назад?

– Могу вспомнить, – пожал плечами Турецкий. – Особенно если учесть, что это была суббота, а не один из серых будней.

– Но с точностью до часа все равно не вспомните, – поддержал коллегу Татарцев. – Люди путались, мы их понимаем. Лопатников утверждал, что был дома, Ситникова ездила в Москву – а это ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно, Шеховцова ходила на базар, а потом сидела дома, Гальская вообще полчаса не могла вспомнить…

– До сих пор вспоминает, – усмехнулась Эльвира.

– Недоволин работал у брата на строительстве свинарника, вечером заступил на смену. Прокурор с утра пораньше возился в гараже, домой пришел поздно…

– То есть твердого алиби у фигурантов нет, – намотал на ус Турецкий. – Объясните, как проехать к месту убийства.

– Можем свозить, – посмотрела на него как-то странно Эльвира. Спохватилась: – В рабочее, разумеется, время, если начальство даст добро.

– Лучше объясните, – возразил Турецкий. – Когда еще вырвусь, вилами по воде.

– Смотрите. – Татарцев вытащил из письменного стола несколько сложенных карт, развернул верхнюю. – Не то, простите. – Покраснел. – Это Африка и остров Мадагаскар. Костромин из дома принес. Мир смотрели, в который никогда не попадем.

– Мадагаскар не остров, а мультик, – пробормотал Турецкий. Оперативники засмеялись – добрая шутка работе не мешает.

– Вот, возьмите, – бросил сложенную карту Татарцев. – Топографическая карта крупного масштаба – в местной типографии дали. Там все отмечено карандашом. Горелки, озера, Корольково, проселочные дороги, место убийства. Не заплутаете. Можете забрать, с возвратом конечно.

– Отлично. – Турецкий сунул добычу в карман. – По убийству в прокуратуре тоже прогресса не было, но имелось хотя бы орудие убийства. Где оно?

Татарцев загремел ключами, забрался в сейф, извлек тяжелый пакет, выудил из него штуковину покрупнее стандартного золотого слитка и водрузил на стол.

– Прошу.

Турецкий хмыкнул, повертел накопитель, прикинул на вес. Оценил небольшую вмятину на передней грани. Действительно, пещерный век.

– Эта штука не была подключена к компьютеру?

– Нет, – помотала головой Эльвира, – иначе поволокла бы за собой еще что-нибудь. Прокурор объяснил – она стояла на полке, а когда возникала надобность что-нибудь из нее извлечь или, наоборот, затолкать, переносилась поближе к системному блоку, сцеплялась с ним проводом. Не выжать нам ничего, Александр Борисович, из этой штуки. Поднять ее мог любой, и ударить мог любой.

– Да и шут с ней, – согласился Турецкий. – Протоколы допросов работников прокуратуры…

– Уже приготовили. – Эльвира положила перед Турецким подозрительно тонкую папочку. Он невольно скосил глаза. Определенная женственность в работнице милиции присутствовала – под мешковатой одеждой угадывались пусть не соблазнительные, но формы. Стало неловко, когда он поймал на себе пристальный взгляд молодого оперативника.

– Можете взять с собой, – негромко произнес Татарцев, – и карту, и протоколы. Допросы проводились согласно процессуальным формальностям.

– Формальности не волнуют, – пробормотал Турецкий. Почувствовал краем глаза, как переглянулись опера. – Не припомню случая, чтобы слепое следование формальностям помогало раскрыть преступление. Это шутка, господа. – Он поднял глаза. – Неукоснительное соблюдение норм уголовно-процессуального кодекса – залог успеха в любом безнадежном деле. Последняя просьба. Если понадобится ваша помощь, могу я рассчитывать?

– Конечно, – покладисто кивнула Эльвира. – Нам самим эти висяки, как ножом по горлу. Но было бы неплохо, если каждое наше привлечение к делу вы будете заранее согласовывать с руководством.

– Без вопросов. – Турецкий поднялся. – Ну что ж, поеду в прокуратуру.

– Вы там еще не были? – встрепенулся Татарцев. – О, наша прокуратура – это славное местечко. – Оба заулыбались. – Вам обязательно понравится. Месяц назад там обвалилась часть чердачной лестницы, следователь Пономарев едва успел перепрыгнуть. Здание старое, в нем живут мыши и призраки…

– Я слышал, там была больница для умственно отсталых.

– Не совсем так, – возразила Эльвира. – Для умственно отсталых больниц не строят. Они работают – в основном на руководящих должностях. В мэрии, в райсовете, в милиции. В здании номер два по улице Щукина при советской власти располагалась больница для людей с психическими отклонениями. Милое местечко. Представляете, сколько нормальных людей там извели? Говорят, в здании до сих пор по ночам слышны стоны, скрипы, голоса, другие очаровательные звуки. Охрана по ночам на всякий случай держит дверь открытой, чтобы успеть улизнуть, если вдруг набросится потусторонняя нечисть…

– Фигня это все, – отмахнулся Татарцев, – провинциальные страшилки. Должна же в нашем городке быть хоть какая-то достопримечательность. История достаточно печальная. Вспыхнул дом барачного типа – бродяги в подвале пировали, уронили керосиновую лампу, занялись стены, перегородки – а там сплошное дерево, барак вспыхнул, как бумажка, люди едва успели выскочить, подул ветер, огонь перекинулся на здание прокуратуры. Пожарная охрана проспала, когда прибыла, тушить уже было нечего. В общем, долго искали здание, нашли. Говорят, это Трушечкин, один из заместителей мэра, постарался – давние у него раздоры с прокурором. Могли бы подобрать что-нибудь получше, да он, злодей, настоял на этом. И год еще будут сидеть на Щукина, пока им новое здание на пепелище не построят. Езжайте до Центрального рынка, там повернете направо – это и будет улица Щукина. Следуйте в самый ее конец, не ошибетесь. За прокуратурой ничего нет.

За прокуратурой действительно ничего не было, не считая чересполосицы оврагов, кучки металлических гаражей и соснового бора. Здание стояло на отшибе, окруженное свежеокрашенным палисадником. У калитки расчистили парковку, на ней стояли несколько машин отечественного производства и видавший виды «Опель» с вмятиной на крыше, о происхождении которой оставалось лишь с недоумением гадать. Турецкий припарковал машину на свободном пятачке, прогулялся вокруг строения, которое действительно производило гнетущее впечатление. Старый дом из красного кирпича – не сказать, что особняк, но и не типичная постройка советского безвременья. Три этажа, двускатная крыша с вереницей чердачных окошек, фасад слегка выдвинут, опирается на две обтрепанные колонны псевдоантичного типа. Окна с каменными наличниками, облезлые пилястры рассекают здание в нескольких местах по вертикали. С обратной стороны еще хуже. Крошилась кирпичная кладка, образуя дыры – как будто здание периодически обстреливали картечью. Внутреннего двора не было, строение опоясывала засыпанная щебнем дорожка, сквозь который прорастали чертополох и крапива, а сразу за дорожкой громоздились заколоченные сараи, в одном из которых не так давно был опустошающий пожар, и теперь очень живописно целились в небо недогоревшие бревенчатые сваи. Среди горелой груды копошилась бесформенная фигура. Турецкий поспешил вернуться к «парадному» входу, мысленно плюнул через левое плечо, скрестил указательный и средний пальцы, отправился работать…

Внутри, как ни странно, было чисто. Типичная обстановка советского госучреждения. Две двери – одна солидная, дубовая, с «благородной» потертостью, за ней простая, обширный вестибюль, за дверью ниша в совмещенный санузел. За нишей – застекленная кабина с постом охраны. На другой стороне вестибюля лестница – большая, с неоправданно массивными перилами, гранитными ступенями. Из кабины высунулся человек, одетый в форму вневедомственной охраны – белобрысый, с обычным маловыразительным лицом.

– Здравствуйте, вы к кому?

Турецкий показал удостоверение частного сыщика, с любопытством наблюдая за реакцией. Отреагировал страж прокуратуры самым правильным, хотя и неестественным образом: радушно улыбнулся и отдал честь.

– Вольно, боец, – улыбнулся Турецкий. – Полагаю, о моем неизбежном появлении все штатные работники осведомлены?