Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Еще раньше я случайно заметила, что они с мужем копаются на огороде и достают из земли какой-то небольшой металлический предмет, по-видимому, ящичек с ювелирными изделиями или золотыми монетами – это был верный признак того, что они готовятся бежать и у них наступает чемоданная лихорадка. Но под конец она снова пустилась укорять меня за неверность ее мужа.

– Поверьте, – говорю я ей, – мы же обе верующие, мне предстоит столь опасная дорога, пусть меня полицейские схватят, как только покину ваш дом, если совесть моя хоть самую малость нечиста перед вами.

– Все равно у вас что-то было, – настаивает она и, расставаясь, продолжает еще обиженно, с укоризной грозить мне из окна указательным пальцем, словно говоря: «Запомни, негодница, вот только попадись мне еще!»

«Глупенькая, да мне ли это в голову идет! – мысленно отвечаю я ей. – Может, ты сама скоро что-нибудь поймешь, когда хлебнешь горя, став беженкой».

ПОСЛЕДНИЕ ИСПЫТАНИЯ

Я направилась в Катлакалнс к моим добрым Вилюмсонам – там меня всегда пригреют. На этот раз решила ехать 10-м трамваем, идущим за Двину в сторону Бауского шоссе. Опустив голову, я вхожу вместе с группой людей и усаживаюсь. В вагоне меня тотчас начинают прожигать подозрительные злые глаза. В особенности одна пассажирка сверлит меня глазами и вот-вот раскричится. Я в ответ пускаюсь непринужденно болтать по-латышски с соседкой, вижу, что атмосфера вражды постепенно рассеивается. Теперь меня принимают за латышку, и я спокойно еду до конца.

От кольца трамвая предстоит идти километров двадцать. У меня совершенно нет сил, ноет спина, фурункул стал настоящей раной, болит живот, я еле плетусь, согнувшись, словно старуха. Дорога кажется бесконечной. Лишь к вечеру приближаюсь к хутору Вилюмсонов, но приходится идти в обход леса, за несколько километров, чтоб не столкнуться со стражей у прожекторов.

Когда я ввалилась, наконец, к Вилюмсонам в дом, они, не узнав меня, в первый миг оторопели и испугались – настолько я постарела, сгорбилась и исхудала. Придя немного в себя, я начала долго и подробно рассказывать о своих злоключениях и мытарствах в городе.

Когда Оливия услышала о болезненной ревности мадам Шейнк, она, рассмеявшись, сказала, что фрау Шейнк сумасшедшая: она даже ревновала мужа к собственной матери.

Вилюмсоны предупреждают меня, что в деревне сейчас очень неспокойно: постоянно приходят на хутора с различными объявлениями и приказами, участились обыски. В доме оставаться нельзя, мне придется жить в лесу.

Пусть будет так, я согласна на все. Скоро сенокос, а пока я располагаюсь в густых зарослях кустарника неподалеку от их дома.

На сене я всегда работаю с большим удовольствием. Над головой безбрежное ясное небо, крутом зеленое море буйно растущей травы. Постепенно я становлюсь крепче. Солнце и ароматный свежий деревенский воздух – это мои лучшие лекарства.

Закончив косить сено на участке луга, принадлежащем Вилюмсонам, мы перебираемся в лес за 25 километров – это они добились разрешения в управе косить бесплатно из года в год на полянах в лесу.

Мне безразлично, где жить и работать, – чем дальше от людей, тем лучше.

Мы приехали на место. Фердинанд Вилюмсон показал мне участок, поработал со мной до вечера, а затем уехал. Я осталась одна. Здесь действительно хорошо. На много верст вокруг ни жилья, ни признака человека. Что может быть лучше? Поют птицы, кричат звери.

Иногда на небе начинают сгущаться тучи, – тогда я собираю в большую копну подсохшую траву и залезаю в нее. Но бывают настолько сильные грозы, что это не помогает, промокаю до нитки. Надвигается ночь, гремит гром, лес освещается синими вспышками молний, я лежу глубоко в сене, пропитанном насквозь дождем, хорошо еще, что ночь теплая. Не сплю, лежу и жду рассвета.

Наутро, едва только встает солнце, я вылезаю из копны и принимаюсь разгребать и разбрасывать сено, чтобы оно за день подсушилось. Но однажды я остолбенела: в траве ползли и шипели большие змеи. Я схватила косу и грабли и стала их бить одну за другой, резать на части, пока всех не прикончила.

Спустя пару дней приехал за сеном на телеге Фердинанд Вилюмсон. Мы нагрузили высокую подводу, и я тоже поехала с ним домой. Разгрузив поклажу, мы построили у дома сеновал, где я соорудила себе укромную нору.

В свежем сене много колючек от вики и осоки, они въедаются больно в глаза. Я забираюсь еще глубже, разгребаю до мягкой травы и залегаю на ночь. Мне приснился в ту ночь сон: холодная черная змея обвилась вокруг моей шеи, давит и вот-вот ужалит. Я хочу кричать, мне страшно, я задыхаюсь, но происходит чудо: змея отпускает меня и уползает. Я проснулась в холодном поту.

Честно признаться, я не совсем поняла, было ли это во сне или змея в самом деле лежала со мной, обвившись вокруг моей шеи…

После сенокоса наступает пора ягод. Мы часто собираем их вдвоем с Оливией. Она предупреждает меня, чтобы в лес ни в коем случае не пускаться без спичек: война разогнала волков прочь от линии фронта, и они стаями бродят теперь в наших краях. Изо дня в день мы собираем большие корзины грибов и ягод.

К нам в деревню доходят хорошие новости: говорят, что Красная армия овладела Елгавой, это совсем близко. Меня охватывает радостное волнение.

Я вынашиваю дерзкую мысль пуститься навстречу через линию фронта, но через несколько дней стало известно, что красных отбили и отогнали далеко от Елгавы[95]95
  На территорию Латвии советские войска вступили 18 июля 1944 года. 30 июля части 1-го Прибалтийского фронта (командующий И. X. Баграмян), заняв в результате упорных боев Елгаву, Добеле и Тукумс, вышли к Рижскому заливу у Клапкалнциемса, создав тем самым предпосылки для окружения остатков германской группы армий «Север» в Курляндии. Однако в результате контрнаступления германских войск им пришлось оставить берег залива и Тукумс. По образовавшемуся вдоль побережья коридору немцам удалось провести на запад войска, отступавшие из Эстонии, северной части Латвии и Риги.


[Закрыть].

И вообще, – уверяют соседи, зачастившие к Вилюмсонам, – немцы еще достаточно сильны и скоро прекратят отступление, они еще в состоянии стабилизировать фронт. Неудачи у немцев были и раньше, но в конце концов их никто еще не побеждал.

Я не выдержала и ввязалась в спор, убеждая, что Гитлер, наверняка, сломит себе шею, и ничто уже не изменит хода войны, – и все в таком духе.

Наверное, я вошла в раж и наговорила много лишнего.

Соседи, напуганные моими словами и моей откровенностью, еще пытаются возражать, но Оливия уже разнимает нас, спорящих, и заканчивает стычку, обращаясь ко мне с укоризной:

– Как Бог пожелает, так и будет, а нам, верующим, совершенно незачем заниматься политикой, да еще ссориться из-за этого!

Соседи расходятся, она сухо с ними прощается и, недовольная, уводит меня из дому.

Лето на исходе. Приближается сентябрь. Красные уже очищают Латвию, но Рига все еще у немцев. Оливия едет туда, развозит знакомым грибы, ягоды и возвращается с новостями: немцы готовятся сдать Ригу, они спешно эвакуируются и угоняют с собой насильно в Германию жителей. В армию забирают почти всех мужчин, даже тех, кто имел раньше бронь.

Тотальная мобилизация докатилась и до Вилюмсонов: забрали Гейна. Немцы, правда, еще посчитались с их религиозностью: верующим-адвентистам запрещено брать в руки оружие. Его определили поваром в одну из воинских частей в Латвии. Таким образом, ему удалось избежать передовой.

В один из тех ранних осенних солнечных дней мне снова суждено было пройти по узкой тропинке жизни над пропастью смерти. Это было в середине сентября, в субботу после полудня.

Я вернулась домой на субботний день после недельного пребывания в лесу, чтобы помыться, привести себя в порядок, взять еду. Я лежу в постели в одежде и отдыхаю.

Вдруг к дому подкатили три подвыпивших полицая-немца и один латыш-переводчик: проверка документов. Входит переводчик, он как назло трезв и деловит.

– Кто здесь живет и сколько людей у вас прописано? Принесите, пожалуйста, домовую книгу! – приступает он к делу, обращаясь к хозяину.

Между тем в дом вваливается вся орава полицаев. Нас всех лихорадит, старушке делается плохо, ее укладывают в постель, старик Вилюмсон копается в каких-то бумагах, наконец вытаскивает домовую книгу и передает переводчику.

– А кто эта женщина? – спрашивают они обо мне.

Я лежу головой вниз ни жива, ни мертва. Подумать только – какой кошмар: пройти через столько смертей и невзгод, а тут, когда освобождение уже – рукой подать, когда красные стоят в 20–30 километрах отсюда, так глупо попасться в лапы зверей и погибнуть.

– Это наша знакомая, она помогает нам на огороде, – отвечает сбивчивым дрожащим голосом Фердинанд Вилюмсон.

Меня прошиб ледяной пот, слушая этот диалог полицая с хозяином.

– А почему она не вписана у вас в домовую книгу?! – заорал немец.

– Она только недавно приехала, и мы еще не успели пойти в управу, – продолжал Вилюмсон неуверенно оправдываться.

Я все не встаю, лежу, но во мне уже горит, бушует ураган, как в Румбульском лесу перед расстрелом. Я уже вижу, как меня будут расстреливать здесь же, на дворе, у всех на глазах,　да и Вилюмсонов не пощадят, скосят до одного, дом спалят и сровняют с землей, всю деревню вырежут.

Один полицай направляется к моей постели и спрашивает:

– Кто вы такая?! Предъявите документы! Я резко поднимаюсь из под пальто, судорожно хватаюсь руками за голову, будто со мной приступ, глаза не поднимаю и начинаю истерично пересыпать по-латышски, что не понимаю немецкий, не знаю, чего от меня хотят. Переводчик повторяет мне по-латышски немецкое требование:

– Где ваши документы? Предъявите их!

Я сунулась под кровать, достала чемоданчик, стала рыться, перебирать вещи. И тут вмиг я вскочила, бросилась от них в сторону и стала кричать, как в припадке безумия:

– Я бежала от проклятых большевиков и все потеряла – и документы, и дом, и родных, и все, все!.. Я была в истерике.

– Откуда вы бежали? – продолжал переводчик допытываться.

– Из Гулбене (мы знали, что эти места уже освобождены). Я остановилась. Стою в той же позе: руки за голову, глаза вниз, проклинаю красных за разорение моей богатой усадьбы. Мгновение тишина. Одна лишь я всхлипываю. Затем один из немцев снова спрашивает, понимаю ли я по-немецки. Я покачала головой, на них не смотрю.

– Скажите ей, пусть она завтра же пойдет в город и явится для регистрации беженцев, там ее отправят в Германию, – сказал немец переводчику, и тот повторил фразу для меня по-латышски.

Они вернули Вилюмсону домовую книгу, попрощались, отдали по-военному честь и вышли.

Как пригвожденные, мы остались на своих местах, не веря глазам, словно все это во сне. Со слезами счастья Вилюмсоны расцеловали меня.

– Слава Господу, это Его всемогущая рука, – лепетали мы долго слова молитвы и плакали.

Из окна было видно, что полицейские от нас направились на хутор к Юркевичам и надолго там задержались.

А наутро с самого рассвета к нам прибежала с плачем жена Юркевича и рассказала, что у них было.

Полицаи схватили старика, допрашивали и пытали, угрожая расстрелом. Они требовали от него признания о месте нахождения дезертиров и выуживали сведения о соседях, спрашивали о Вилюмсонах и обо мне.

Но Юркевич держался стойко и честно, и никого не выдал. Поиздевавшись вволю, ничего так и не добившись, они　в конце концов убрались, но пригрозили в случае разоблачения расстрелять всех.

В тот же день к нам снова пришли двое из вчерашних немцев напомнить, чтобы я не тянула с отъездом в город к беженцам.

Я как раз сидела перед домом на огороде и занималась уборкой грядок.

Выслушав их, я утвердительно покачала головой в знак согласия, как обычно, не посмотрев в их сторону, чтоб не заметили моих черных, запретных глаз. Они зашли в дом и то же самое повторили хозяевам. Когда они скрылись из виду, вышел отец Вилюмсон и потребовал:

– Уходи, и как можно скорее, не то мы все погибнем.

Я наспех собрала свою корзинку, взяла вещи, попрощалась и пустилась в сторону Риги.

Миновав проселочную дорогу, я приблизилась к шоссе. Меня предупредили, чтобы очень остерегалась этой главной магистрали на Ригу: она сильно охраняется, расставлены посты и проверяют документы.

Я хочу пересечь шоссе в стороне, а затем намереваюсь спуститься к Двине – говорят, по реке курсируют небольшие пароходы, и на них можно добраться до Риги, не подвергаясь проверке.

Иду не спеша, тщательно оглядываюсь вокруг, но тут недалеко у развилки вижу на велосипеде приближается женщина. Гляжу – едет Оливия. Увидев меня, собранную по-дорожному, она испуганно спрашивает:

– Куда ты направилась? Что с тобой? Мы обнялись, расцеловались и завернули в лесок. Я ей подробно рассказала, что произошло у нас в ее отсутствие и как случилось, что мне нужно было немедленно уйти.

– И куда ты теперь думаешь пойти? – в глазах у нее тревога и озабоченность.

– Не знаю, попробую в Ригу, пойду к Саше.

– Да ты в своем уме?! – прерывает она. – В городе паника, неразбериха, все летит у немцев к черту, вверх тормашками. Ты в город не попадешь и у девушек тоже остаться не сможешь, на каждом шагу вахта, ищут по домам.

– Но куда же мне деться? Здесь в деревне ведь тоже нельзя? – я прямо в отчаянии.

– Знаешь что? – говорит Оливия, словно размышляя. – У меня есть план, давай спросим Бога – как Он скажет, так ты и поступишь, скажет Он тебе идти в город – пойдешь, нет – возвращайся.

– А как ты думаешь у Него спросить и как мы поймем Его совет? – скептически возражаю я ей.

– Сейчас ты сама все увидишь.

Я стою и в ожидании наблюдаю, что она сейчас выкинет.

«Додуматься же – поговорить с самим Богом, она совсем спятила», – думаю я про нее.

– Пойдем на дорогу, – говорит она и тянет меня с собой. – Смотри, вот у меня две бумажки, – рассуждает она в такт своему колдовству и что-то помечает на одной из них. – А эта будет пустая, гляди, теперь я их заворачиваю, – и она скручивает две аккуратные трубочки, поясняя, что значит каждая.

Затем Оливия бросает их высоко вверх над дорогой и подбегает к трубочкам, внимательно вглядываясь, как они легли. Она их подбирает, разворачивает и начинает мне толковать; глаза ее сверкают, лицо одухотворенное, как у пророка.

– Вот, слушай, – говорит она строго. – Бог велит тебе идти назад. Жить ты должна у нас, а в городе погибнешь. Идем и не раздумывай!

Я не возражаю, может, она и права.

– Но где же мне спрятаться? – с испугом спрашиваю ее.

– Пойдешь в лес.

Уверенные в правильности решения, мы с ней пускаемся быстрым шагом назад в сторону дома. Я все думаю об Оливии. Простая деревенская девушка, но сколько в ней человечности, необыкновенной мудрости и чутья. Сколько раз она меня выручала из смертельной беды! Я начинаю уже верить, что это – мой ангел-хранитель…

Не доходя до хутора, Оливия велит мне подождать в лесу: она сбегает принесет мне еды втайне от родителей. Скоро она вернулась и вместе с корзинкой еды принесла мне нашу старую лесную находку – заржавевшую лопатку.

– Вот видишь, говорила я тебе, что она пригодится, – сказала Оливия торжествующе.

– А теперь иди лучше всего в наш малинник, туда никто не заходит. Жди меня завтра. Я хочу сама посмотреть и точно знать, где ты будешь прятаться. Иди и не бойся, я буду тебя навещать, – подбодрила она меня, видя мою нерешительность. Мы расцеловались и расстались. Я пошла вглубь леса километра за три от Вилюмсонов, где мы с Оливией не раз бродили, собирая малину.

Дальше лес прерывается, превращаясь в болотистые заросли и трясину – там много клюквы. Это облюбованные нами ягодные места.

Ночь выдалась очень сырая, холодная, хоть стоял только сентябрь. Я сижу на пригорке и прислушиваюсь к малейшему треску и шороху, держу наготове спички – мое единственное оружие против волков. С нетерпением жду утра. Леса здесь дремучие, темные и тянутся на десятки километров. От неподвижности я сильно промерзаю, колотит озноб.

Едва только рассвело и можно было различить, не приближается ли кто, я начала быстро двигаться взад-вперед, чтоб согреться и отойти после этой не по сезону промозглой ночи.

Затем я принялась подыскивать укромное место, где бы лучше вырыть убежище.

Я остановилась на невысоком пригорке. На нем раскидистая сосна, сплошь заросшая высокими кустами малинника. Здесь я принялась копать яму. Корни сосны и соседних деревьев переплелись неглубоко под поверхностью. Я расчистила их и стала рыть, так что моя яма в конце концов оказалась покрытой корнями.

Яму я выкопала такой глубины, чтобы, улегшись, полностью скрыться.

К вечеру пришла Оливия и одобрила мое сооружение: ей понравилось и место, совершенно неприметное издалека, и маскировка самой ямы – корнями и ветками. Она рассказала, что полицаи меня не забыли и снова приходили на хутор проверить, ушла ли я в город.

Она пробыла со мной до темноты, рассказала о новостях, слухах, о том, с кем виделась в Риге. На прощание она обещала регулярно меня навещать и приносить еду.

Вторую ночь я уже проводила в своем собственном «жилье», с трудом втиснувшись в яму, кое-как улегшись горизонтально. Совсем вытянуться было невозможно: яму я по неопытности выкопала в обрез, а лежать можно было только головой вниз: сверху с корней беспрестанно сыпался сухой песок при каждом моем движении и при каждом порыве ветра, колебавшем дерево и теребившем оголенные корни. Лежу, но заснуть не в состоянии.

Меня не оставляют навязчивые мысли: кажется, что это могила, тут я и скончаюсь, становится жутко.

Сверху из глубин леса раздаются крики зверей, но они меня не пугают, будь это даже волки: я уже давно свыклась с жизнью в лесном одиночестве. Страшнее всего – это шаги приближающихся людей, меня от них инстинктивно лихорадит, сжимает сердце.

На другой день я расширила свое убежище, чтобы в нем можно было нормально лежать, унесла подальше весь выкопанный песок и нарвала для подстилки сухой высокой осоки.

Идут дни. Оливия все не приходит. Мне становится тревожно, не случилось ли у них чего худого, за себя мне уже здесь не боязно, но что у них сейчас на хуторе?

Может, их угнали в Германию или забрали на принудительные работы? Времени для раздумий у меня бесконечно много.

Но вот однажды, примерно через неделю, я услышала отчетливо немецкую речь. В лесу фашисты! Это страшное открытие вызывает во мне рой лихорадочных мыслей. Но куда мне еще бежать, если опасно даже в этом отдаленном лесу?!

Я еще лучше замаскировываю вход и надолго залегаю в яме. Лежу неподвижно и вслушиваюсь. Отчетливо слышу, что немцы пилят деревья, стучат топорами, вбивают гвозди, разговаривают, смеются. Должно быть, они окапываются, сооружают здесь бункера-землянки.

На рассвете я бесшумно вылезаю из своей норы и кустами ухожу подальше от этого места собирать грибы. Брожу с корзинкой по лесу. Неожиданно возле меня вырастает группа латышей в немецкой военной форме. Я склонилась к земле, якобы срезаю найденный гриб.

Они подходят ко мне и спрашивают, что я здесь делаю.

– Собираю грибы, – не поднимая головы, отвечаю я им.

От потрясения у меня из носа хлынула кровь. Я вытащила носовой платок, зажала нос и укрыла лицо.

– Где здесь дорога из лесу? – спрашивают они.

Я им объяснила кратчайший путь к шоссе, и они ушли, а я еще долго не могла успокоиться от этой короткой, но смертельно опасной встречи. Прохаживаюсь, встаю, снова иду взад-вперед, все не нахожу себе места.

Целый день я брожу по окрестному лесу, к вечеру подкрадываюсь к яме.

Недалеко от моей ямы теперь развернулось большое строительство, должно быть, немцы планируют засесть здесь надолго.

Уже пошла вторая неделя, а Оливия все не приходит. Что бы могло у них случиться? Голода я не боюсь. Питаюсь тем, что днем нахожу под ногами, – продукты все равно давно уже кончились. Но страшнее всего – жажда. На весь лес кругом ни капли воды, жажду несравненно труднее переносить, нежели голод. Раз я спустилась к клюквенной низине в надежде напиться, там всегда было сыро, и в заросших лунках обычно стояли лужицы. А теперь, как назло, все пересохло, и земля затвердела. Я попробовала копать и копала так глубоко, как　смогла раскопать лопаткой, но так я и не добралась до водоносных слоев.

Мне бы хоть смочить пересохшие губы и горло. Я рву клюкву и ем, но от нее жажда не проходит, а наоборот, разжигается сильнее.

Однажды в лесу началась сильная пальба. Снаряды проносились, свистели и рвались один за другим. Повалились и вспыхнули пораженные взрывом деревья. Видимо, красные проведали о том, что в лесу – немцы, и принялись их «выкуривать».

Но до боли обидно смотреть, как они «мажут», прочесывая одну меня в болоте, вдали от тех, кому по праву должно было стать жарко от этих стараний. Но все равно мне и от этого радостно.

Я принялась ползти наверх к себе в яму. Снова град пуль и бомб, на этот раз с самолетов. Вот это здорово! Я чуть не подпрыгиваю от радости, я понимаю, что они предназначаются немцам, засевшим здесь поблизости.

Вползаю в яму, прислушиваюсь. Стрельба долго не смолкает. Я лежу и борюсь с жаждой, она меня уже измотала, но я заставляю себя из последних сил не поддаваться, не потерять сознание и здравый рассудок.

Но что же мне делать, как быть? Освобождение так близко, быть может, даже за этим лесом. Этой мыслью я только и живу, и продолжаю держаться. Ведь ясно, что чем больше будет сброшено бомб и страшнее огонь, тем ближе и мое спасение.

Я с нетерпением жду новой атаки, нового шквала огня.

Постепенно я привыкаю к приступам боев и перестрелок, и становлюсь к ним равнодушной. Проходят три недели. Теперь я решаю, что мне больше ждать нечего, нужно рисковать, иначе погибну от жажды. Я решаю пойти через линию фронта навстречу красным.

«Может быть, уже освободили хутор Вилюмсонов и потому Оливия не может прийти, – рассуждаю я сама с собой. – Сначала пойду к ним».

Я наполняю свою корзинку доверху грибами и, набравшись духу, направляюсь на рассвете мимо выстроенных немецких укреплений.

К удивлению, немцы меня не задерживают, должно быть, приняли за местную крестьянку, собирающую на заре грибы.

Я бросилась с жадностью к колодцу ближайшего хутора и, как пустынник, припала к воде. Нет в мире ничего вкуснее и благодатней живительной влаги! Перед хутором Вилюмсонов я остановилась и снова вволю напилась.

Осторожно подхожу ближе к дому и замечаю, что по двору ходят чужие. Я притаилась за кустами и стала дожидаться, чтобы кто-нибудь вышел из своих. Пристально вглядываюсь, что происходит на хуторе. Стоят немецкие автомашины, некоторые из них с разбитыми бортами – следы боев. Еще видны походная кухня, какие-то пушки, разговаривают солдаты – это немецкая воинская часть.

Наконец, из дома выходит старушка Вилюмсон и направляется к колодцу. Я выхожу ей навстречу. Она меня замечает и испуганно спрашивает:

– Откуда ты появилась? Мы же думали, что тебя послали с беженцами в Германию. Но ради Бога, не входи к нам, мне некуда тебя деть! Они сделали из нашего хутора казарму, – старушка была в панике.

– Не бойтесь, – успокаиваю ее. – Я у вас не останусь, я пришла только напиться, и мне нужно немного еды. И сейчас же уйду. Тем временем выходит Оливия. Я очень обрадовалась, увидев ее: ведь это мой самый искренний друг. Она подбежала ко мне, тоже обрадовавшись. Мы расцеловались. Мать ушла – стоять группами нельзя, вызывает подозрение немцев.

– Я так боялась и переживала за тебя, Анна, что ты там одна погибнешь, но я никак не могла прийти к тебе, – задыхаясь говорила Оливия. – Я несколько раз пробовала, но там выставили военный пост, и они никого не пропускали. На хуторе у нас тоже переполох, тебе спрятаться будет негде, придется уходить. В доме разместился штаб, а на двор понаехало много солдат, и они ночуют кто на сене, кто где.

Я попросила у Оливии какую-нибудь посудину, чтоб взять с собой побольше воды. Она вынесла мне корзинку с продуктами и две большие бутылки с водой.

– Вот, возьми, тебе этого хватит надолго. Но не вздумай идти по дороге, там стража и тебя сразу задержат, иди лучше назад в лес, – отговаривает меня Оливия от моих намерений вырваться от немцев к красным. – Запомни мои слова! Ты не пройдешь через фронт, тебя убьют. Иди в лес и спрячься в своей дыре.

Мы распрощались. Я ее послушалась и пошла назад к своему лесному убежищу. Мне уже начинает казаться, что ее устами говорит само Провидение. Направляюсь далеко в обход, чтобы не столкнуться с вахтой, может быть, они меня запомнили и теперь подумают, что я шпионю за ними.

– До темноты покручусь в лесу, а там украдкой подползу к яме, – рассуждаю я, шагая.

Но вдруг опять началась яростная перестрелка, и повалил густой дым от горящего леса. Я остановилась в раздумье: впереди верная гибель, там разыгрались сильные бои. Ближе подходить опасно. Я залегла и стала ждать. Стрельба то стихает, то опять усиливается. Меня мучает все тот же вопрос: куда бы все-таки податься на ночь? Ничего не могу придумать. Придется идти назад, дальше нельзя.

Может быть, мне спрятаться у наших соседей? Через фронт мне, конечно, не пройти. Я повернула назад, побежала прочь от лесного пожара.

Приблизившись к хутору, я замедлила шаг, внимательно наблюдая, что происходит на дворе. Меня увидела Оливия и вышла навстречу. Я ей объяснила, почему вернулась – в лесу сильный бой и пожар.

– Это хорошо, что ты вернулась, – сказала она, – сейчас ты уже сможешь у нас остаться, войска меняются каждую минуту, скажем, что ты – соседка. Пойдем, как-нибудь выкрутимся.

Заходить в дом я все же не рискнула, там было много штабных офицеров, руководивших отступлением, а эти подолгу не менялись.

Я расположилась в хлеву на соломе, рядом со стойлом коровы.

На другой день зашел осмотреть хлев какой-то военный – в поисках дезертиров. Дверь была приоткрыта, старушка, сидя на низкой скамеечке, доила корову, а я стояла рядом и мы разговаривали.

– Кто эта женщина? – спросил он строго хозяйку, едва сунулся вовнутрь.

– Это соседская дочка, – ответила Вилюмсон, испугавшись, и прекратила свое занятие. Она повернулась к немцу, со страхом ожидая, что будет дальше.

Немец оглядел кучи навоза, брезгливо морщась от вони, и настрого приказал ей:

– Чтоб сюда никого не пускать посторонних! – И тотчас вышел.

– Слава Богу! – перекрестилась старушка. – Береги нас, Господь милосердный!

Ее трясло от волнения.

Подоив корову, мы вместе вышли, а чуть позже, выждав момент, она завела меня в хлев и замкнула на ключ.

Навозу за лето скопилась огромная куча, местами она доходила до самого потолка, да и кур ночевало целое стадо.

Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь от смрада, обливаюсь потом. Подбираюсь к окошку, хочу глотнуть свежего воздуха, но окно, на беду, заколочено.

– Боже мой, как мне вынести эту вонючую скотину и кур! – бормочу я в отчаянии. – Здесь просто невыносимо! Даже сама корова дышит тяжело, вздыхая по-человечески, как при угаре.

Я еще раз взбираюсь к окошку и изо всех сил рву и гну крепления, пока, исцарапавшись, все-таки вырываю его и подставляю лицо под струю ночной прохлады и свежести.

Наконец, наступило утро. Хозяйка открыла хлев, чтобы накормить и подоить корову. Я ей рассказала, как едва не задохнулась, что я уже готова была выпрыгнуть в окно и залезть в какой-нибудь стог на дворе.

– Что ты, что ты! Да ты в своем уме? – ужаснулась старушка. – Солдаты спят во всех стогах и на каждом углу, даже в погребе полно битком. Сейчас нельзя выходить, подожди еще немного, они скоро уедут, эти солдаты ночуют у нас проездом.

Старушка ушла, но, посоветовавшись с Оливией, скоро вернулась и завела меня в дом.

Я расположилась на кровати в недостроенной комнатке, приоделась как больная и поставила возле себя табурет, заставленный пузырьками лекарств и порошками. Сижу и вяжу для Оливии джемпер.

В соседней комнате штаб. Я вижу из окна, как поминутно к дому подъезжают на велосипедах и мотоциклах военные, они заходят в дом и докладывают что-то начальству.

Курьеры привозят и увозят какие-то пакеты, летят приказы и депеши. Ясно одно: немцев здорово жмут на всех направлениях, они еле поспевают вывозить свои войска и вооружение.

Оливия чувствует себя очень плохо, запущенный туберкулез зловеще, как тень, преследует ее, могильным призраком стучится кровавый кашель.

Большей частью она проводит время со мной в каморке, лежит безмолвно в постели, подолгу уставив неподвижно в потолок свои грустные голубые глаза.

Она с трудом дышит, каждый ее вздох сопровождается каким-то внутренним скрипом и причиняет ей сильную неутихающую боль.

Я очень переживаю, видя эту трагедию угасающей юной жизни самого близкого мне человека, но я не в силах ничем ей помочь, ни облегчить, ни отдалить закат. Вижу, но молчу, лишь стараюсь ее приободрить, но она сама все понимает.

В эти дни приехала нас проведать Рути: Курт беспокоится о судьбе своих близких и послал ее к нам, его самого не отпустили со службы. В округе царит растерянность, паника, гремит стрельба, земля горит у немцев под ногами. Руги приехала посоветоваться, что делать – прятаться или эвакуироваться в Германию.

Оливия решает посвятить Рути в мою тайну, чтобы она должным образом вела себя с немцами. Она зовет ее к нам и шепотом объясняет ей, кто я, что со мной приключилось и как я к ним попала. От этих слов Руги совсем обомлела, на побелевшем лице выступила испарина, ее охватил ужас, она ни жива, ни мертва.

– Это не так страшно, – успокаивает ее Оливия. – Война скоро кончится, – шепчет она, – не бойся, зато мы спасем Богу душу. Главное, чтоб никто из военных не заподозрил и не приставал к Анне, и ты можешь помочь нам. – Оливия уговаривает ее занять офицеров пикантными разговорами, пококетничать, чтобы отвлечь их внимание от нас и чтоб они не заходили в нашу комнатку. Оправившись от шока, Рути постепенно входит в роль, пожалуй, она делает это даже охотно, с интересом, любуясь собой. Этот спектакль, мне кажется, ей вполне импонирует.

На другой день ко двору неожиданно подъехала новая большая партия немецких солдат. Оливия вышла им навстречу.

Никто, кроме хозяев, не должен находиться в доме. Я спряталась под матрацем. Но тяжелый матрац всем своим весом придавил меня к полу, и так, не смея шелохнуться, я пролежала весь день. К вечеру, когда солдатня укатила, ко мне в комнатку зашла Оливия и дала сигнал выходить. Пользуясь шумом ее затяжного кашля, я выбралась, наконец, из-под массивного матраца. Мы стали перешептываться. Я корчилась от боли переполненного живота, но, чтобы выйти в туалет, надо было пройти мимо немцев через переднюю.

– Иди смело и не бойся, там уже новые, им нет никакого дела до нас, проходи быстро и не гляди на них! – подбадривает меня Оливия и тянет к выходу.

Съежившись, я понеслась мимо немцев на двор…

Прошло еще два дня. Рути ко мне стала относиться гораздо лучше, возможно, она еще находится под впечатлением моего страшного рассказа. Подобно Оливии, она теперь старается во всем мне помочь и защитить.

Жаль, что она спешит в город, мы просим ее остаться, но она отказывается. Ей необходимо вернуться, больше она не　смеет задерживаться в деревне, сейчас очень тревожно, и Курт будет волноваться. Она уезжает.

События лихорадочно сменяются одно другим. В тот же день после полудня к нам прибежали с панической новостью Юркевичи. От смятения и страха они едва могли рассказать, в чем дело. Только что им зачитали новый приказ, что всем сельским жителям сегодня же велено покинуть свои жилища. Кто не подчинится, будет выслан в принудительном порядке в Германию. Наши тоже насмерть перепугались. Как быть?