Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Правда, там тоже небезопасно, но у Песлы более нельзя оставаться ни дня, могут прийти и проверить. Я думаю, что это донесли дворник и домоуправ, разнюхав, что Песла прячет подозрительную женщину.

Наутро мы стали прощаться. Песла выискивает какой-то псалом, который предусмотрен, как она уверяет, именно для такого случая.

Мы поем и отчаянно просим Бога помочь нам, ниспослать милосердие.

ФРАУ ШЕЙНК. ОЛИВИЯ. ВИЛЮМСОНЫ

Госпожа Шейнк бездетна, она с мужем живет недалеко от Песлы, по улице Лаймдотас, на первом этаже красивого двухэтажного особняка.

Приближаюсь к ее дому. Стучу в дверь. Выходит фрау Шейнк, впускает меня. Обнимаю ее, целую и, заливаясь слезами, рассказываю, какие чудеса со мной приключились в последний день. Она ведет меня в какую-то комнатку и велит раздеваться. Она становится на колени, складывает ладони, молится и велит мне следовать ее примеру, повторяя слова и мелодию псалма. Закончив молебен, мадам Шейнк со страхом в голосе обращается ко мне:

– Куда бы мне тебя спрятать, чтоб и мой муж об этом не знал? А может, сказать ему, что я взяла женщину из деревни помогать по дому? Или лучше скажу, что это только на сегодня? Ну как ты думаешь?

Она не знает, что делать, мечется, ждет моего совета.

– Какую работу в доме ты могла бы делать? – спрашивает мадам Шейнк. Она на грани отчаяния.

– Я выполняю любую работу, я могу также шить.

– Это хорошо, что ты все умеешь делать, но главное – ты должна понравиться моему мужу, тогда мы все уладим.

Под вечер она велела мне выкупаться в ванне: она боится вшей. И вот впервые за эти долгие страшные месяцы я приняла ванну. Раздевшись, я только теперь разглядела себя: я была худой, как скелет, обтянутый дряблой кожей, – старуха лет под девяносто.

Ночевать мадам Шейнк отправила меня в погреб, чтобы муж думал, что я ушла.

Назавтра хозяйка нарядила меня в белый чепчик, белый передник и усадила за швейную машину строчить мужу белье, рубашки. В работе проходит час за часом.

Неожиданно входит сосед-эсэсовец и спрашивает мадам Шейнк, дома ли ее муж. Я не обращаю внимания и продолжаю работать, хоть от страха сжимаюсь в комок, меня лихорадит, не слушаются руки.

– Он будет только после обеда, – любезно отвечает она. – Я передам мужу, что вы интересовались им, он зайдет к вам.

– Благодарю вас, мадам.

Эсэсовец щелкнул каблуками и вышел.

– Твое счастье, что ты не обернулась, – возбужденно заговорила Шейнк. – Это тот самый офицер СС, который учит всех своих знакомых, как по специфическому выражению глаз безошибочно опознать еврея.

– Скажите, пожалуйста, зачем же вы посадили меня в передней, где любой, кто зайдет к вам, сразу увидит меня? – спрашиваю ее.

– На виду – это не так подозрительно, – возражает мадам Шейнк. – Хуже, если заметят, что я скрываю тебя где-нибудь в отдаленных комнатах.

Три ночи я провела в подвале. Больше она скрывать меня от мужа не могла и, наконец, открыла ему всю мою историю.

Господин Шейнк работал в городе в какой-то конторе, он не адвентист и не фашист, но со своими соседями-эсэсовцами в очень хороших, почти приятельских отношениях, правда, не принимает участия в их делах и пирушках.

Сперва он был настроен недоброжелательно, сдержанно-подозрительно. Но присмотревшись, как я усердно работаю: шью, стираю белье, убираю до блеска квартиру – и все это бесплатно, – господин Шейнк приходит к выводу, что в погребе для меня не место. Он распорядился, чтоб жена нашла мне место где-нибудь в квартире.

Мои хозяева живут очень богато. Их квартира состоит из трех больших, шикарно меблированных комнат, просторной веранды, обширной кухни, девичьей и разных кладовок и коридорчиков, предусмотренных для всевозможных удобств.

Столовая и спальня обставлены гарнитурами роскошной мебели.

Позже я узнала, что эти комплекты мебели оставила им одна еврейская семья, их всех уже давно расстреляли, и Шейнк без страха владеет этим богатством.

Однажды утром, бледная и расстроенная, из спальни выходит фрау Шейнк и говорит мне, что, к сожалению, больше держать меня не может. Ее муж по ночам не спит, он боится, чтобы кто-нибудь не узнал обо мне. Из-за меня они теперь вынуждены держать дверь на замке, а это может показаться соседям подозрительным, никогда прежде у них этого не было.

Фрау Шейнк все же обещает устроить меня где-нибудь у знакомых и уезжает в тот же день куда-то за Двину. Однако возвращается она ни с чем. Никто из ее знакомых не соглашается идти на риск. Мы думаем вместе, как поступить, куда бы податься. На другой день она опять уезжает, на этот раз к другим знакомым, но результат все тот же.

Наступило воскресенье, уже ровно неделя, как я живу в доме Шейнк. Стучат в дверь. К мадам Шейнк приехала гостья. Входит симпатичная стройная цветущая немка. Говорит она быстро, задористо, немецкой скороговоркой, от нее так и веет молодостью и энергией. Мадам Шейнк очень рада ее приезду. Они большие друзья и давно не виделись.

Хозяйка знакомит меня с гостьей, она из деревни. Неожиданно мадам Шейнк выкладывает ей все обо мне. Молодая немка осматривает меня скептически, удивленно, пожалуй, сомневаясь в правдивости ее рассказа. Она никак не реагирует на него. Я начинаю первой:

– Вы ведь живете в деревне, может быть, я могла бы пожить у вас пару недель, я умею хорошо шить. Вы молодая фрейлейн. Посмотрите, как вы одеты? Я сошью вам модное пальто – вы будете совсем иначе выглядеть. Вы станете грациозной, элегантной, поверьте, вы сами себя не узнаете.

Я ее уговорила, и она согласилась, но с одним условием: она пойдет вперед, а я должна следовать за ней на некотором расстоянии.

Пробыв некоторое время, гостья собирается уходить, я тоже прощаюсь с мадам Шейнк, благодарю ее, и мы пускаемся в путь.

Мою новую покровительницу зовут Оливия. Она предупреждает, что ей нужно в городе зайти еще в одно место. Я на все согласна, держусь от нее на расстоянии квартала и не упускаю из виду, поспеваю за ее стремительным шагом.

Оливия приходит на улицу Артиллерийскую, 17, со мной она не разговаривает. Я вхожу вместе с ней. Здесь живут ее подружки, молодые девушки – Саша и Грета. Оливия и им рассказывает обо мне все, что она услышала от Шейнк. Саша с Гретой принимают меня дружелюбно, сочувствуют мне, приглашают сесть.

– Ты нас не бойся, мы ничего дурного тебе не сделаем, – успокаивают они меня, видя мое смущение. – Наоборот, мы будем молиться Богу и просить за тебя.

Они тоже строгие адвентистки.

Нам предстоит длинная дорога, задерживаться долго нельзя.

Мои новые друзья на прощание желают мне удачи, чтобы милосердный Господь Бог дал мне силы перенести все невзгоды и был ко мне благосклонен. Перед уходом Оливия присаживается на миг, я во всем ей подражаю и тоже сажусь. Она спрашивает, выдержу ли я 25 километров ходьбы.

– Я что угодно выдержу, даже сотни километров, лишь бы остаться в живых, – с уверенностью отвечаю ей, и мы выходим на улицу.

Опять шагаем также: она – впереди, я – сзади. Пересекаем центр города, проходим мост через Двину, оставляем за собой Задвинье и останавливаемся у Бауского шоссе.

Дорога пустынна, редко встретишь человека. Вдруг вдали появляется черная точка. Мимо нас проезжает на санях мужик. Оливия идет ему навстречу и просит подвезти нас, но лошадь, не останавливаясь, несется вперед. Оливия ловка, как спортсменка: она легко прыгает в сани, а я остаюсь на дороге. Через мгновение бросаюсь вдогонку, бегу изо всех сил, сердце лихорадочно колотится, мне кажется, оно даже не удержится в груди от этого безумного бега. Не знаю, как мне удалось догнать сани и прыгнуть в них. Мы едем. Друг с другом мы не разговариваем, даже не переглядываемся: пусть думает, что мы чужие, лишь случайно встретившиеся в ожидании попутной подводы. Мужик, однако, не обращает внимания на наши хитрости. Он равнодушно держит вожжи, словно ничего не замечая, не смотрит по сторонам и понукает лошадь. Так мы несемся километров 15 до развилки дорог.

Здесь нам нужно свернуть. Оливия с той же легкостью выпорхнула из саней, я еще немного проезжаю и тоже прыгаю, бросаюсь плашмя на дорогу. Мужик невозмутимо погоняет лошадь и, не оглядываясь, продолжает свой путь. Подбегаю к Оливии.

– По этой дороге, – говорит она, – нам осталось еще семь километров, здесь никто не подвезет, придется идти пешком. Мы идем по проселочной дороге. Хутора встречаются редко, людей вообще не видно. Наступает вечер. Дорога ведет через лес, поля, заснеженные низины.

– А вот там, на горке, наш дом, – торжественно говорит Оливия, объявляя о завершении нашего путешествия, «Здесь действительно рай, – думаю я про себя, – сколько еще есть мест, где могла бы спрятаться уйма народа из гетто, а никто этих мест и не знает. Один лес чего стоит, а стога сена, а горы, ложбины! Сколько здесь дыр и лазеек, какое счастье, что я попала сюда!»

Оливия вводит меня в избу. Старенькая мать бросает в мою сторону недобрый взгляд и спрашивает ее:

– Что за красавицу ты привела к нам?

Неловкое молчание. Оливия отводит мать в сторону и что-то говорит ей на ухо. Входит отец, высокий розовощекий старик лет семидесяти, с длинной пушистой белой бородой, как Дед Мороз на рождественских картинках. Он тоже, как и мать, очень расстроен, взволнован, что дочь привела в дом чужую, они все шушукаются, ссорятся, не знают, что со мной делать.

Оливия пытается успокоить мать. Отец ведет себя довольно сдержанно. Наконец, они сходятся на том, что на пару недель я все же могу здесь остаться. И на том спасибо. Я буду у них на положении гостьи. Они – местные балтийские немцы, адвентисты, по фамилии Вилюмсон. Позже я узнала, что они с Шейнками, Песлой, Сашей и Гретой состоят в одной секте.

Домик Вилюмсонов состоит из одной комнаты, объединенной с кухней. Посреди комнаты круглый деревянный столб, на котором покоится низкий потолок. В стене два небольших окна, на подоконниках горшочки с цветами. В углу кухни плита, а рядом дверь в недостроенную легкую пристройку. Там комната с фанерными стенами и одним большим окном. Они объясняют мне, что эта комната для лета, сейчас там, конечно, холодно, как на улице.

За окном темнеет. Вилюмсоны приступают к богослужению – традиционной адвентистской вечерней молитве. Затем у них ужин, после чего вся семья расходится ко сну.

Утром я тщательно изучила их дом и наметила себе уголки и щели, куда можно будет спрятаться на случай внезапного прихода посторонних.

Из окна холодной пристройки виден соседний дом. Он выглядит более богатым: с большим хлевом, скирдами сена, штабелями досок.

Меж собой Вилюмсоны говорят по-немецки, но со мной – только по-латышски: мало кто может случайно зайти или услышать с улицы – и это вызовет подозрения.

Важнее всего не быть застигнутым врасплох, успеть вовремя спрятаться.

Вилюмсоны предупреждают меня: случается, что внезапно появляется на велосипеде чиновник или полицейский из управы с каким-нибудь объявлением или приказом, заглядывают и соседи. Собачка у них, правда, есть, но, как правило, она сонно лежит в доме под столом и начинает лаять лишь тогда, когда незнакомец уже в доме.

Я выполняю обещание, данное Оливии, и шью ей пальто. Меня усаживают за машину, и я приступаю к работе, которую быстро закончила. Пальто сидит на ней очень ладно и скрывает ее худобу.

– О таком пальто она могла только мечтать, – восторгается сияющая старушка-мать, когда мы все сообща обсуждаем детали последней примерки. Матери тоже хочется, чтобы я ей сшила пальто, и старик просит сшить ему пальто.

Я рада, что им всем понравилась моя работа, и охотно обещаю выполнить все их заказы.

Я много работаю. Но не так-то просто уберечься от любопытных глаз.

Гость из города ведь не может слишком долго жить у небогатых людей. Закрыть дверь на крючок тоже нельзя – все привыкли, что дом Вилюмсонов, как правило, всегда открыт. К ним постоянно забегает поиграть соседский мальчик Люлик, ему лет пять. Когда он входит, я должна прятаться: он очень болтлив и имеет привычку рассказывать дома родителям и бабушке все, что он видел.

Я вскакиваю и прячусь от назойливого малыша, работа прерывается, я теряю много времени.

Старушка Вилюмсон все чаще жалуется, что им трудно живется. Я и сама понимаю, что лишний рот для них непомерное бремя. У них огород, одна корова и несколько кур. А ведь нужно еще сдавать немецким властям большие поставки.

В один из вечеров они снова обсуждают, как быть со мной. Уже давно прошли назначенные две недели, и мы ничего не можем придумать. Старушка хочет посоветоваться с младшим сыном Гейном, он живет в девяти километрах отсюда, в Кекаве. Может, сын поможет. Оливия на другой же день поехала к брату и все рассказала. Назад они вернулись вдвоем: брат Гейн хотел сам посмотреть на меня.

Моя история потрясла его, и он горячо стал просить стариков ни в коем случае меня не прогонять, обещая давать им мою долю питания.

– Это же Божья воля, чтоб она жила. Если мы ее не спасем, то вся наша семья совершит тяжкий грех, – говорит он.

Гейн (Генрих) работает в Кекаве мельником и живет вдвоем с женой Эдит, детей у них нет. Разумеется, они живут в полном достатке.

Таким образом, я остаюсь и дальше у Вилюмсонов.

Бегут дни, недели…

В марте отступает зима, тает снег, стоят теплые, погожие дни. Уже можно скрываться и в летней комнате. Я навожу там порядок, вытираю растекшиеся лужи от оттаявшего окна, чищу потолок, стены. Здесь я тихонько шью. Когда обо мне справляется кто-нибудь из соседей, им отвечают, что гостья уже давно уехала в Ригу.

Для Оливии весна – самое тяжкое время. Она словно красивое, но изъеденное червоточиной яблоко: у нее туберкулез. Она часто и подолгу кашляет, слышно даже, как при дыхании скрипит ее грудь. Она очень чиста и опрятна, хоть ее душит чахоточный кашель, нередко переходящий в кровохарканье. Целыми днями она глотает порошки и пилюли. Мне больно за нее, мы с ней очень подружились. Все ее домашние заботы я беру на себя. Я до блеска мою полы, вылизываю все уголки, держу в строгом порядке все вещи и безделушки. Большая уборка приходится всегда на пятницу, канун субботнего праздника. Старушка дружелюбно напоминает, чтобы я оставила время и для себя: постирать белье, умыться, причесаться, подготовиться к вечерней молитве. Воду я таскаю по ночам, колодец довольно далеко от дома, у самого леска. Зачерпываю полные ведра и бесшумно скольжу мимо соседней усадьбы.

У Вилюмсонов есть еще старший сын Курт, женатый на латышке Рути. Они живут в Риге, Курт работает санитаром в больнице. Однажды они приехали проведать родителей. Курту по секрету от жены раскрывают мою историю. Он очень расстроился, что родители скрывают еврейку, и осуждает их:

– Мы не герои, чтобы рисковать головой из-за кого-то, – упрекает он родителей, хоть, как и все в семье, воспитан в строгом адвентистском духе. Курт уезжает недовольный, мрачный и подавленный. Но пока все остается по-прежнему.

К концу марта совсем потеплело, пришла пора обработать поле. Для соседей – я снова приехала в гости из Риги.

С самого утра мы приступаем к работе. Оливия учит меня, как нужно выбрать навоз и правильно разложить по земле ровным слоем. Затем я учусь пахать на лошади. Первая пахота далась мне в муках. Я не в силах была удержать тяжелый стальной плуг, и лошадь волокла меня по полю вместе с плугом – борозды шли вкривь и вкось. Но я не поддавалась, а обливаясь потом и стиснув зубы, из последних сил все продолжала сжимать рукоятки, пока, наконец, не овладела этим нелегким искусством пахаря – творца хлеба. Борозды постепенно пошли ровнее, лошадь стала послушней. После работы от усталости　я еле стояла на ногах, домой я поплелась чуть не ползком, но зато было приятно возвращаться с победой.

На смену пахоте приходит сев, посадка картофеля, овощей и т. д. У моих хозяев поодаль от дома, почти у леса, есть небольшой парник.

В марте там уже пышно зеленеют помидоры. Этот парник часто служит мне убежищем.

Я бегу сюда прятаться, если чужой приближается к дому. Здесь я чувствую себя почти в безопасности, работаю в парнике с большим удовольствием, мне совсем нетрудно натаскать по сорок ведер воды в день, чтоб полить саженцы.

Бывает, что Вилюмсонов навещают знакомые из соседней деревни. Для них я приятельница хозяйки по адвентистской секте.

– Но как вы так живете, такая молодая – не работаете на немцев? – спросил меня как-то один из мужиков-гостей.

– Я больна и освобождена от работы, – оправдываюсь я. Но это настораживает нас. Ясно, что долго на одном месте нельзя жить без прописки, в деревне каждый новый человек бросается в глаза.

Какое-то время я опять живу в укрытии и шью, а на ночь прячусь в стогу сена.

Летом несравненно легче скрываться – сама природа прячет меня от глаз врагов.

Вилюмсонам разрешено косить в лесу сено. Здесь на сенокосе, в лесу, я провожу большую часть лета. Я научилась косить и складывать стога. Старик Фердинанд Вилюмсон и Оливия часто приезжают сюда – они работают несколько часов до полудня и уезжают.

Я брожу по лесу, собираю грибы, ягоды, а с темнотой возвращаюсь ночевать в наши стога. Так проносится лето до самых осенних дождей. Снова возвращаюсь к Вилюмсонам на хутор. Я помогаю им убирать урожай, мы копаем картофель, свеклу и пр.

Соседям они говорят, что у них опять гостит рижская приятельница. Мы работаем всей семьей вместе, даже Курт приехал с женой помочь родителям. Он долгое время не приезжал к ним из-за меня, боясь доноса и катастрофы.

Но теперь и он убеждается, что мое присутствие не так уж страшно, как представлялось ему поначалу, а пользу я приношу в доме большую. Вдобавок я еще держусь их веры, а это для него очень важно – найденная душа. Но Курт со мной осторожен и подозрительно сдержан, обращается ко мне лишь в самых крайних случаях.

Для его Рути я – латышка, городская знакомая Вилюмсонов и подруга Оливии. Рути просит меня сшить и ей что-нибудь. Но Курт вмешивается и обрывает жену. Он против этого. Рути подчиняется каждому его слову.

Через несколько дней они уехали.

Надвигается новая зима, а с нею – новые трудности. Куда мне податься на зимние месяцы? Оливия сбилась с ног в поисках места. Все боятся. На этот раз выручают Эдит с Гейном. Они предлагают мне пожить у них в Кекаве, чтоб тайком от соседей шить для них: у Эдит много отрезов. В назначенный день за мной приехал на лошади Гейн и повез к себе в деревню на мельницу.

Они живут в двухэтажном деревянном доме. В этом же доме живут еще несколько семей немецких военных. Квартира Гейна на верхнем этаже и состоит из двух смежных комнат с одним выходом в длинный коридор. Там же общая уборная для жильцов всего этажа.

Местность здесь, в Кекаве, редкой красоты, словно с нее писали в старину идиллические гравюры в немецко-голландском стиле: река с водопадом у мельницы, кругом лес, добротно возделанные поля, богатые хуторские строения, утопающие в густой зелени, сады. Летом в этих краях, должно быть, как в сказке. Но это хорошо для того, у кого есть право на жизнь, а не для меня…

Эдит ко мне относится очень хорошо: старается, как можно лучше кормить. В доме у них все вкусно и ароматно, с особенным удовольствием вдыхаю запах домашнего печеного хлеба. Мука, естественно, у них в изобилии. Эдит стряпает всевозможные блюда, часто варит аппетитные клецки на простокваше с сиропной начинкой. Неудивительно, что на таких харчах я быстро поправилась. Теперь я уже не похожа на ту старуху-бродягу, какой была раньше. Но живу еще в страхе. Перед тем как выйти в туалет, я внимательно прислушиваюсь, вглядываюсь в замочную скважину и, если убеждаюсь, что действительно никого нет поблизости, поспешно, по-воровски шмыгаю туда и с той же осторожностью возвращаюсь. Но чаще всего в разведку идет Эдит, и по ее сигналу я выхожу из комнаты, а она тем временем стоит на страже. Целыми днями, не отрываясь, я шью для Эдит наряды.

Проходит пара недель. Однажды постучали в дверь. Я мигом юркнула в шкаф и залегла неподвижно, как в гробу. Эдит заперла шкаф на ключ. Оказывается, к ней в гости приехал ее брат. Он идет добровольцем в армию и приехал попрощаться с сестрой.

– Зачем ты лезешь по собственной воле в самое пекло на верную погибель? – пытаются его отговорить Эдит с Гейном.

– Если все так будут рассуждать, как вы, так кто же будет воевать с большевиками? – стыдит их воинственный брат и требует не болтать «трусливую чушь».

Он целый день проводит дома в бесконечных разговорах о своих приключениях. А я все лежу неподвижно в шкафу, мне нестерпимо хочется в уборную, а он все сидит, ест, пьет, затем начал укладывать вещи и все говорит, говорит. Ну хоть бы вышел немного из дому!..

Я чувствую, что не выдержу больше…

Лишь поздно вечером, попрощавшись, он, наконец, уехал, глубоко убежденный в своей правоте, весьма довольный своей «высокой миссией борца за фюрера, Германию и Новую Латвию».

Подходит к концу срок моего пребывания в Кекаве у Гейна. На одном месте задерживаться долго нельзя, мы договаривались всего на один месяц. За мной приезжает Оливия и сообщает, что и Грета согласились, чтобы я пожила у них в Риге.

Короткие сборы, и мы – по пути в город. Саша и Грета Клебайс живут вместе со своим старым отцом в трехкомнатной коммунальной квартире на четвертом этаже, кухня общая, на несколько жильцов, уборная на лестничной клетке, полуэтажом ниже. Отец, несмотря на престарелый возраст, чувствует себя вполне современным человеком: любит шнапс[93]93
  Нем. Schnaps – водка.


[Закрыть] и хорошую еду. Большей частью он бывает навеселе и, понятно, не должен знать обо мне ничего лишнего. Меня представляют ему латышкой Анной, в доме я говорю только по-латышски.

Грета работает в военном госпитале медицинской сестрой, Саша служит кухаркой в туберкулезной больнице. По утрам они отправляют отца на работу, а затем сами уходят, запирая на ключ дверь. Я остаюсь одна в большой квартире, сижу и шью для моих новых друзей-покровителей. Не все соседи уходят, приходится соблюдать осторожность. Самое опасное, как и раньше на мельнице, связано с выходом в туалет.

Я могу выйти лишь тогда, когда одновременно безлюдно на всех трех верхних этажах лестницы, чтоб не заметили ни наши соседи, ни живущие ниже. Иногда часами доводится караулить, чтоб дождаться этого момента. Но и с приходом моих хозяев я тоже всегда начеку, готовая в любой миг скрыться от посторонних глаз.

Раз к моим друзьям пришла в гости их тетушка. Я немедленно, как только стукнули дверь, спряталась под кровать и стала прислушиваться к их разговору. Тетушка в трауре: она опечалена худыми вестями с фронта.

– Вы слышали, как плохо нашим под Сталинградом, какие там были кровопролитные бои? – с тяжелым вздохом выкладывает она свои горькие новости. – Наши несут большие потери, один Бог знает, чем все это кончится.

– Да, да, я тоже слышала, – подтверждает Грета.

– Я сама их видела в госпитале, обмороженных солдат, привезенных прямо с фронта, у всех гангрены, буквально заживо гниют, просто жутко смотреть на них.

Поговорив еще немного на эту же тему, они смолкают. Кто-то из них включает радиоприемник. Льется траурная музыка, медленный похоронный марш. Все притихли, словно в доме покойник. Мне же под эту мелодию хочется ликовать, плясать, кувыркаться от радости. Какое счастье! Не сон ли это?

Наконец-то пришел этот день! Теперь уже близко.

О, если бы они знали, что творится в моей душе, как во мне все поет от этих новостей и траурных маршей! Но тут расходятся наши пути. Они до мозга костей немцы, и поражение немцев – их беда, а я этого только и жду. Женщины начинают страстный молебен. Всемогущему Господу воздаются хвала и благословение. Они взывают к небу громкими мольбами к «Его Великой Справедливости за братьев-страдальцев», т. е. за своих немцев-солдат, немцев-фашистов.

У Клебайсов на Артиллерийской я проработала шесть недель, затем Оливия перевела меня еще на один зимний месяц к родителям Эдит, живущим здесь же в Риге, за Двиной. Оливия упросила их сделать это, пообещав, что я им всем сошью первоклассные наряды, расхвалив меня как отличную модельершу.

Она им, конечно, рассказала обо мне все, чтобы они знали, на что идут.

Родители Эдит жили в небольшом собственном деревянном домике, в двух комнатах с кухней. Уборная на этот раз, к счастью, оказалась в самом доме.

На другой стороне дома, в одной комнате с отдельным входом, живет сестра Эдит, моложавая фрейлейн, уже заимевшая ребенка от какого-то немецкого военного. Она где-то работает и постоянно мучается с беспокойным младенцем, часто оставляя его у своей матери. Здесь же вместе с родителями Эдит живет их отец, древний седовласый старичок, – это дедушка Эдит.

Весь месяц с первого же дня я перешиваю для всей семьи пальто, платья, костюмы из вещей, оставленных им евреями. Но даже привыкнув к этой работе, я каждый раз вздрагиваю, берясь за новую вещь: кто был ее хозяином? Тут и детские вещи, и мужские, и нарядные женские платья.

Мать Эдит относится ко мне хорошо, моей работой она довольна, частенько подсаживается ко мне и беседует о жизни.

– Хорошо, что наш сын ушел в армию, – сказала она мне как-то раз. – Он такой, что при нем ты не смогла бы у нас жить. Ты бы только видела его противных дружков – как они пьянствуют и ругаются…

Дети одной матери: сын – фашист, а дочь скрывает еврейку.

– Такова уж старая, как мир, правда, – говорю я ей в ответ. – Враги и друзья, благородные люди и нелюди-звери часто вырастают из одного чрева, вскармливаются молоком одной и той же матери…

– Да, да, ты права, – тяжело вздыхает она. Ей стыдно за сына.

Работа подошла к концу. Все их запасы исчерпаны. Больше мне делать у них нечего – надо возвращаться назад к Вилюмсонам в Катлакалнс.

На этот раз я пришла к ним сама и пешком, но они уже ждали меня со дня на день. Сначала я прячусь от соседей в доме, но затем появляюсь за работой на дворе, якобы снова наведалась в гости.

И так я дотянула до весны. Постепенно убеждаюсь, что к страху, как и ко всему, можно привыкнуть. Временами мне даже кажется, что Вилюмсоны совершенно успокоились и забыли об опасности.

Но вот однажды приехал Курт с плохим известием: в городе ходят слухи, будто семья Вилюмсон скрывает еврейку. Всех их охватил страх. Они смотрят на меня с тревогой и укоризной, будто говорят: «В твоих руках наша жизнь, пощади нас, уходи». Я успокаиваю моих добрых друзей, даю им слово сегодня же оставить их и начинаю собирать свои вещи, готовить корзинку с едой.

Между тем слышу: Оливия перешептывается с отцом, у них секрет от Курта и матери, им все же жаль, что я ухожу.

– Нельзя терять такого человека, – слышу я шепот Оливии. – Что ни говори, а она ведь – святая, найденная душа. Это же Божье чудо.

– Но что мы можем сделать, а если придут вдруг и найдут… Выбора нет, нужно уходить.

Мы вместе помолились на счастье. Настало расставание. Они очень расстроены, но такова уж судьба.

– Куда же ты пойдешь? – спрашивает меня с сочувствием старушка.

– Буду бродить в окрестных лесах или еще где-нибудь поблизости, – делюсь я с нею своими несуществующими планами и туманными намерениями.

Я и сама не знаю, куда бы лучше направиться.

Покружив по лесу, я с наступлением темноты возвращаюсь к ним во двор и прячусь в сене.

Через час слышу: ко мне кто-то взбирается. Гляжу – карабкается Оливия. Внизу стоит отец.

– Слезай, – говорят они мне, – возвращайся назад в дом.

Я не понимаю, в чем дело, но не спрашиваю ни о чем и следую за ними. Выясняется, что после моего ухода, терзаясь угрызениями совести, отец с Оливией принялись внимательно читать Библию, ища в ней ответ на мучавший обоих вопрос – справедливо ли они поступили? Они находят подходящий псалом с толкованием и приходят к убеждению, что это Господь Бог просто хотел испытать их, проверить, насколько они преданы ему, насколько сильна их вера. Поэтому Он, Великий, послал к ним свою избранницу Анну (т. е. меня), чтоб испытать их страхом.

– Господь всемогущ, – гласит Святое Писание, – и по его повелению враги бессильны, лишаются слуха и зрения, – они могут не видеть и не слышать, что происходит даже у них на виду, так что и тебя они могут тоже не заметить.

Вилюмсоны, преданные адвентисты, с трепетом произносят любую строку святой Библии и во всем полагаются на милость Всевышнего. Если Бог не захочет, ничего дурного не случится, заключают они и успокаиваются.

Таким образом, я остаюсь. Конечно, я стала еще более осторожной и большей частью скрываюсь в лесу. Летом в лесу несравненно лучше, чем дома. Целыми днями я собираю ягоды, грибы, а ночую в сене. Лишь изредка захожу к Вилюмсонам на хутор.

В часы молитв, преклонив колени, мы распеваем благодарственные гимны и псалмы. Я пою, но во мне все рыдает.

– Боже мой, как долго я еще буду пребывать в чужой вере, – гложут меня тяжкие мысли, – когда же, наконец, кончатся муки и наступит освобождение?!

Я все думаю о своих близких – о матери, сестрах. Может, все-таки кто-нибудь из них спасся. Я понимаю, что это маловероятно. Но я ведь живу, и будь они живы, они бы тоже считали меня погибшей. Мне очень хочется жить.

Мне бы только дожить, чтоб рассказать, какие злодеяния совершились над нашим народом, тогда мне не страшно было бы и умереть. Я бы знала, что наша кровь пролилась не напрасно и будет отомщена.

Время молитв – это минуты моих самых тяжелых раздумий. В сердце глубоко запали слова Оливии:

– На твоем месте, Анна, я бы охотнее дала себя застрелить или зарезать, чем так скитаться и мучаться. Да и что такое жизнь? Для чего она нам? Я тебе прямо скажу: я ею совсем не дорожу, как недорогим подарком. Это просто временная обитель, накануне другой, настоящей жизни. Главное для человека и есть та жизнь, она длится вечно, и к ней нужно готовиться…

Эти идеи греховности мира, бренности бытия и вечного блаженства в раю Оливии внушили церковные наставники их общины. А я же еще с детства впитала любовь к жизни и отвращение к самоубийцам.

Я пытаюсь ее переубедить, объясняю, что искать свое счастье нужно здесь, на этой земле, а не там, на небе, там пусто и холодно… Но она из-за этого на меня только сердится, обрывает спор и утверждает, что «грешить можно не только дурными делами, но и неблагочестивыми мыслями».

*

Однажды в середине лета – в тот день я отдыхала в доме у Вилюмсонов после долгого пребывания в лесу – с соседнего хутора к Оливии пришла в гости знакомая девушка Эмилия. Поговорив с ней немного, Оливия вытащила из шкафа свои наряды, сшитые мною, и, разложив перед гостьей, стала расхваливать меня. Я сидела рядом и наблюдала за ними. Эмилия с завистью перебирала пальцами аккуратно собранные складки и ажурно отделанные воротнички и рукава.

– Хочешь, Анна и тебе сошьет такие же платья, она как раз теперь освободилась и могла бы поработать, у вас же есть в доме машина, – предложила Оливия.