Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

ПЕРВАЯ АКЦИЯ

28 ноября немецкие власти издали приказ о ликвидации гетто: женщины с детьми, пожилые и нетрудоспособные будут переведены в особый лагерь, работоспособные мужчины　оставляются в специально выделенном месте в гетто и будут использованы на работах в городе. Одновременно сообщалось, что переселенцы обязаны немедленно приготовиться в дорогу, с собой разрешается брать не более 25[70]70
  По воспоминаниям ряда других очевидцев – 20 кг. Об этом гласили плакаты, извещавшие также, что это перемещение должно будет начаться 30 ноября в 6 часов утра.


[Закрыть] килограммов вещей и продуктов на человека.

«Жиды за оградой гетто», – так подписано фото, сопровождающее статью «30 000 жидов за колючей проволокой – Рижское гетто» в газете «Тевия» (8 октября 1941 г.)

Приказ вызвал в гетто хаос и панику. Куда могут повезти столько народу лютой зимой и почти без вещей? Как эти люди смогут вынести дорогу, неизвестно куда, к тому же без отцов, взрослых сыновей – здоровых мужчин?

Но раздумывать некогда: назавтра (29 ноября) нужно быть готовым оставить гетто и пуститься в путь, куда-то в лагерь, – таков приказ.

Все гетто принялось лихорадочно готовить пакеты, рюкзаки, отбирать и складывать наиболее нужные вещи, продукты. Люди примеряли рюкзаки, тренировались в ходьбе с ними, оценивали по своим силам максимально возможный вес дорожных вещей. Особенно трагичным было положение женщин-матерей с совсем маленькими детьми на руках.

Страшную ночь пережило гетто с пятницы 28 ноября на субботу, последнюю ночь перед разлукой с родными, близкими – отцами, сыновьями, братьями. Люди предчувствовали, что это уже навсегда.

Оставляемые в гетто работоспособные мужчины обязаны были наутро собраться на углу Лудзас и Садовникова. Колонна простояла несколько часов, пока к часу дня не прибыл приказ: в течение получаса мужчинам перейти в «казернирунгслагерь»[71]71
  От нем. Kasernierung – перевод на казарменное положение; поселение в доме-казарме (вид трудового лагеря у нацистов).


[Закрыть] – так называли специально отгороженный колючей проволокой район из нескольких домов на территории самого гетто, прозванный впоследствии «малым гетто»[72]72
  «Малое гетто» – особый трудовой лагерь на территории Рижского гетто, куда незадолго до ликвидации «большого гетто» (29 ноября 1941 года) были переведены около 4500 трудоспособных евреев-мужчин. «Малое гетто» просуществовало до 2 ноября 1943 года, а оставшиеся в живых его узники были переведены в концлагерь Кайзервальд (с филиалами) в Риге (см. примечание 54).


[Закрыть]. Невозможно описать растерянность и ужас людей после каждого нового сообщения полицаев. Словно безумные, мчались мужчины к своим семьям еще и еще раз проститься, схватить кое-что из вещей, продуктов, передать что-то напоследок родным.

Большинство по прошествии первых дней оккупации думало, что именно над ними, трудоспособными мужчинами, готовится расправа и всячески старались переправить своих сыновей-подростков, младших братьев назад в «большое гетто», не предполагая, что как раз там разгорится пожар убийств.

У нас в квартире тоже все паковались, советовались, что из вещей нужнее в дороге, были страшно взволнованны, но пытались логично рассудить: если нас перевозят куда-то, где мы будем жить, то все равно всего нужного с собой не унести, а если… тогда ничего не понадобится.

Мы решили взять самое необходимое – побольше теплых вещей натянуть на себя и взять еду на дорогу, все остальное – на произвол судьбы.

Во всех домах царила суета и лихорадка. Некоторые метались, не зная, как поступить с драгоценностями – взять ли их с собой или спрятать. Одни зашивали золотые безделушки в детские одежды, другие, напротив, высматривали места в стенах, под полом или копошились во дворах, огородах, зарывая в спешке добро в землю, создавая таким образом сотни никому более не принадлежащих кладов.

Приближается вечер. Атмосфера все накаляется. Марширующие колонны вооруженных латышей-шуцманов одна за другой наводняют гетто. Пьяные, с искаженными физиономиями, убийцы брезгливо смотрят на случайных прохожих, не в состоянии дождаться сигнала к резне.

Отовсюду в гетто слышны отдельные выстрелы, с темнотой стрельба все учащается.

Часов в семь вечера в наш дом вбежали несколько шуцманов и стали кричать, чтобы все сию минуту вышли на улицу и построились в колонну по пять в ряд. Смертельно напуганные, мы схватили приготовленные рюкзаки, пакеты и выбежали из дому. Улица Лудзас уже была полна народу. Мы смешались с нескончаемой колонной.

Стоял трескучий мороз, где-то неподалеку непрерывно стреляли. Простояв пару часов, мы страшно продрогли. Шуцманов не стало, они куда-то убежали – вероятно, сгонять людей из других районов гетто.

Мы незаметно вернулись домой. Следом за нами в нашу квартиру зашли отогреться другие. Стало так тесно, что ни пройти, ни сесть. Люди просто столпились в тепле, кое-как примостившись у стен, окон, не снимая теплой одежды и рюкзаков, поминутно ожидая приказа тронуться в путь.

В ожидании проходит час за часом. От усталости засыпают дети, прикорнул кое-кто из взрослых, постепенно сон одолевает всех. Часов в семь утра, еще довольно темно, снова слышны крики латышских полицаев:

– Немедленно выйти на улицу!

Ошеломленные, напуганные спросонья, растормошенные, мы опять в страшной спешке выбежали из дома и построились в ряды. Вскоре, однако, появляется несколько «повязочников» и объявляют по рядам, что сегодня пойдут только те, кто проживает на улицах от Лачплеша до Даугавпилсской. Все остальные могут разойтись по домам.

Мы бросились назад, счастливые, что сможем хоть еще немного пожить дома, прийти в себя от страшной ночи. Сбросив рюкзаки, каждый хочет быстрее раздеться и прилечь отдохнуть.

Я стою у окна и смотрю, что творится на улице. Начинает светать. Я вижу, как беспрерывным потоком движутся колонны людей, сопровождаемые вооруженными шуцманами. Идут старые и молодые, женщины с детьми на руках и инвалиды, поддерживаемые идущими рядом. Но вдруг слышу очередь и прямо перед нашими окнами вижу нечто ужасное: немец-эсэсовец стреляет в упор по рядам, и скошенные пулями люди падают на мостовую. В колонне замешательство, толпа напирает, люди пытаются бежать и проскочить мимо озверевшего немца, топчут упавших. Многие уже бросили свои тяжелые пакеты, чтобы не отстать. А шуцманы, не переставая, орут:

– Быстрее, быстрее! – и хлещут при этом нагайками тех, кто отстает.

Я крикнула во весь голос:

– Подойдите к окну, посмотрите, какой кошмар! Стреляют же евреев!

Но все так перепуганы, что не смеют двинуться с места, и кричат мне, чтобы я убралась с подоконника, иначе начнут палить и по нашим окнам. Я упрямо не отхожу от окна, стою, словно пригвожденная к месту, будто неведомая сила твердит мне: «Ты все это должна видеть!» Да и как можно на это не глядеть, когда в двух шагах за окном разыгрывается трагедия целого народа!

А люди все идут и идут без конца, не смолкает стрельба, и постоянно падает то один, то другой. Только около полудня прекратилось, наконец, это траурное шествие, и тут открылся весь ужас происшедшего: бесчисленные окровавленные трупы, в основном пожилых людей лежали вдоль всей улицы, меж ними растекались широкими потоками кровавые ручьи…

*

Через несколько часов улицу очистили, немцы приказали оставшимся в гетто евреям унести убитых на Старое еврейское кладбище, что рядом с гетто, и там закопать в одной общей яме. В тот раз были расстреляны в колоннах и по домам человек 700[73]73
  В действительности в день первой акции массового уничтожения узников Рижского гетто – 30 ноября 1941 года на улицах гетто остались около 800 убитых, которые были захоронены на Старом еврейском кладбище (см. примечание 51).


[Закрыть], в большинстве старики, больные, инвалиды, беременные женщины – все те, кто не мог подняться с постели или выдержать нечеловеческий темп марша. Куда же погнали эти колонны?

Никто не мог ничего сказать толком, но каждый строил предположения. Носились слухи, что их повели куда-то в лагерь в районе Саласпилса[74]74
  Саласпилсский концлагерь был местом заключения и массового уничтожения людей на оккупированной нацистами территории Латвии, находился в Рижском уезде. Начал создаваться в октябре 1941 года как место заключения евреев, вывезенных из европейских стран, однако с 1942 года туда стали заключать местных жителей и депортированных жителей западных областей России и Белоруссии. В их истязании участвовали как нацистские оккупанты, так и их местные пособники; широко практиковалось взятие крови у детей для нужд медицинской службы германских войск. Имеющиеся в литературе данные о количестве узников и жертв концлагеря противоречивы (в советских изданиях обычно указывается, что в лагере одновременно находились 14–25 тысяч узников, а число жертв составило 53 тысячи человек, в том числе　тысяч детей). Согласно новейшим исследованиям, в 1943–1944 годах в бараках концлагеря постоянно содержались 2000–3000 узников, число умерших не превышало 2000, а число прошедших через Саласпилс как транзитный лагерь не превышало 12 тысяч человек. В лагере содержались главным образом латыши, но в 1941–1942 годах было велико число евреев, а в 1943 – белорусов. При отступлении гитлеровцы, заметая следы своих преступлений, уничтожили лагерь, а часть его заключенных вывезли в концлагеря на территории Польши и Германии. В 1967 году на месте концлагеря был открыт Саласпилсский мемориальный ансамбль. См.: Саласпилс. 3-е изд. [Рига, 1982.]; Тимощенко Л. Дети и война. Даугавпилс, 1999. С. 211–244; Strods Н. Salaspils koncentrācijas nometne (1941. g. okt. – 1944. g. sept.) // Latvijas Okupācijas muzeja gadagrāmata, 2000. R., 2001. 87,—153.1 pp.


[Закрыть]. И люди верили, ибо страшно хотелось в это верить. Даже после ужаса виденного и пережитого все равно не верилось, что фашисты могли уничтожить столько народу разом. И оставшиеся в гетто все еще наивно думали, что самое главное – это избежать несчастной судьбы слабых, больных, стариков, не пасть под пулей из-за того, что не можешь быстро идти, старались лучше подготовиться к дороге, сложить только самое необходимое в пакеты, быть налегке, тренировались в быстрой ходьбе.

На другой день по улицам гетто проехала открытая легковая машина с эсэсовским начальством. Был легкий мороз, и лужи　крови примерзли. Стояла мертвая тишина – оставшиеся в гетто забились по своим углам, никто не смел выглянуть на улицу. Эсэсовское начальство укатило, видимо, довольное.

Несколько дней стоит в гетто эта необычная тишина – нет ни немцев, ни шуцманов, не слышно ни единого выстрела. Постепенно начинают появляться люди, поговаривают, что ничего подобного впредь не будет – выходит, надо жить нашей страшной жизнью в гетто и дальше. Все подавлены пережитым, но понемногу обреченные приходят в себя от шока, и начинаются будни гетто: жестко, экономно делят запасы продуктов на дни и недели, боясь предстоящего голода.

Мы тоже, подобно остальным, привели в порядок квартиру и хозяйство, однако решили оставить рюкзаки на всякий случай нераспакованными. Снова открыли магазин. Если до этой акции жителям гетто выдавали в магазине по специальным карточкам крохи, то теперь оставшимся стали выдавать без всяких карточек и много капусты, картофеля, свеклы, моркови. Правда, качество их было низким, но люди, изголодавшись по овощам, спешили их разбирать.

Все чаще к оставшимся семьям нелегально, через лазейки в ограде приходят ненадолго проведать их близкие из мужского «малого гетто», рассказывая о горе своих товарищей, которым уже не к кому идти за забор.

В среду 3 декабря в гетто распространились новые слухи, будто требуются женщины-портнихи для работы в городе, их оставят в гетто и не будут отсылать в лагерь.

Людям свойственно искать пути к спасению. Нашлось много женщин, объявивших себя портнихами, но большинство из них не имели элементарных навыков в этом деле. Ко мне прибежали несколько женщин наскоро обучиться строчить на швейной машине, попрактиковаться в кройке и шитье. В тот же день на улице Маза Кална (Малая Горная) началась регистрация портних. Когда я подошла туда, там уже стояла большая очередь – человек 300–400 женщин. После регистрации всем велели разойтись по домам, взять с собой продуктов дня на два и к определенному часу собраться на этом же месте, чтобы пойти затем в город.

Фрида Фрид на Рижском взморье, облаченная в кимоно – образец ее портняжного мастерства. 1934 г.

Когда к вечеру мы явились с пакетами, там уже ждали шуцманы. Нас построили ровной колонной, и мы тронулись в путь. Шагая по «арийскому» городу, я замечаю, что многие жители, останавливаются и провожают колонну печальными взглядами. Некоторые даже плачут, вытирают слезы, видимо, в городе уже знали о трагичной кончине вывезенных из гетто евреев.

Нас провели по всему городу к тюрьме «Терминьциетумс»[75]75
  Латыш. Termincietums – Краткосрочная тюрьма (т. е. тюрьма предварительного заключения).


[Закрыть] у станции Браса. Продержав немного на тюремном дворе, нас завели на какой-то чердак, битком набитый людьми. Это были еврейки из гетто – портнихи, которых приводили сюда в течение нескольких предыдущих дней.

В тесноте люди буквально прижаты друг к другу. Сидеть можно было только на коленях соседки. Дверь открывалась только для того, чтобы втолкнуть новых людей. Воздух спертый, некоторые женщины падают в обморок. Воды не дают, и этих несчастных едва удается привести в чувство.

В такой давке мы пробыли целые сутки. Никто из охраны все не появлялся. Делясь друг с другом, мы поедали свои дорожные запасы, но ужасно мучила жажда. Казалось, нас специально сюда привели, чтобы замучить столь жестоким способом.

Однако на другой день, наконец, открылась дверь и послышался голос стражника:

– Кто хочет идти в камеру? Есть место для пятидесяти человек!

Многие хотели идти, я тоже вызвалась.

Стражник отсчитал пятьдесят женщин и повел нас вниз, в небольшую тюремную камеру. Теснота здесь оказалась не меньшей, чем наверху, на чердаке, вдобавок здесь было сыро, цементный холодный пол. Единственное глухое окошко камеры огорожено решеткой из стальных прутьев, дверь на замке.

Какая-то женщина шепнула мне на ухо, указав на одну из сидящих, что она подозрительный тип и с ней надо быть осторожной, ничего не болтать. Немцы, мол, сюда заслали провокатора-шпика.

Камеру охранял на этот раз не шуцман, а обычный надзиратель-тюремщик. Ни питья, ни еды и здесь не давали. Нар не было, стоял лишь длинный стол. На ночь часть нашей группы улеглась на нем рядами, по три-четыре вряд, тесно прижавшись друг к другу. Всем места здесь не хватило, и большинству пришлось лечь на полу.

Наутро в камеру вошел надзиратель и потребовал, чтобы ему отдали рапорт. Мы не поняли, что это значит, как докладывать, стали его переспрашивать. В ответ он набросился на нас, площадная брань и мат висели в воздухе. Мы-де «недисциплинированные жидовки», и нас надо расстрелять, но, побушевав еще немного, он ушел.

Настали вторые сутки. Невыносимая атмосфера совершенно сломила и измотала нас. Как долго это может еще длиться? Каждый час, проведенный взаперти в затхлой камере, казался мучительной вечностью. Прошло еще полдня. Вдруг лязгнул замок, открылась дверь, и надзиратель приказал всем оставить камеру.

Одна женщина в ужасе крикнула, что нас поведут на расстрел. Поднялась паника, женщины зашумели, заметались, боялись выходить.

Я не верила, что это – к расстрелу: немцам была бы ни к чему вся эта возня с нами. Расстрелять они могли нас и раньше. Я стала успокаивать взволнованных женщин и первой покинула камеру. Это немного приободрило остальных, и вся группа вышла и построилась.

Пройдя двор, мы вошли в какое-то административное тюремное здание и очутились в большом коридоре.

Здесь стояло в очереди много евреек. У окна сидели немцы в военной форме и сортировали женщин – одних направо, других налево.

На работу портнихами определили лишь женщин, оказавшихся в правой группе. Левой группе объявили, что их поведут назад в гетто.

Когда дошел мой черед, я предъявила немцу-офицеру, начальнику этой селекционной комиссии, мой рабочий диплом закройщицы, но он, почти не глядя в него, приказал становиться налево. Я еще пыталась ему объяснить, что я портниха со стажем, очень опытная, могу выполнять любую работу, но напрасно – он меня больше не слушал и занялся следующей.

Вскоре после сортировки нас, «левых», повели назад в гетто. Было 5 декабря. В гетто все еще стоит мертвая тишина. Людей на улицах мало, ставни на всех окнах закрыты, без нужды никто не выходит из дому. Так проходит еще два дня тишины, редкой для гетто.

ВТОРАЯ АКЦИЯ

Вторник 7 декабря. В гетто царит особенное спокойствие, некоторые из «малого гетто» вообще уже перебрались к своим семьям и не возвращаются назад, занимаются своими делами: колют дрова, таскают воду.

И вдруг часа в четыре дня, словно неистовый ураган, облетело гетто новое известие: сегодня вечером переселят всех остальных оставшихся. Работоспособным мужчинам приказано немедленно вернуться в свой «казернирунгслагерь»[76]76
  Имеется в виду «малое гетто».


[Закрыть], всем другим быть наготове с вещами.

Опять лихорадка и потрясение, снова паника. Люди вторично прощаются со своими близкими, стоит плач и рыдания. Мужчины напутствуют своих держаться вместе, помогать один другому, велят брать как можно меньше вещей и, ради Бога, стараться выдержать темп марша колонн. Точь-в-точь, как накануне первого «переселения», гетто оглушается выстрелами, очевидно, чтоб снова запугать и парализовать жертвы.

Часов шесть вечера. Уже довольно темно. С улицы доносятся крики шуцманов: всем выйти из домов.

В спешке мы хватаем давно приготовленные небольшие рюкзаки и выбегаем на улицу.

Латышские полицаи злобно кричат, приказывая становиться по пять в ряд. Я становлюсь рядом с Соней Бобровой, ее дочуркой и старой матерью. Так мы стоим неподвижно около часа.

Счастье, что мороз отпустил, на улице не так холодно. Но вот подходит один шуцман и объявляет, что матерей с маленькими детьми и стариков на этот раз повезут на санях, они пусть выстраиваются отдельной колонной. Моя подруга, ее мать и свекровь договариваются ехать. Мы прощаемся с тяжелым　сердцем и страшным предчувствием. Я настойчиво убеждаю их крепко держаться вместе, ни в коем случае не упускать друг друга из виду.

Нас, оставшихся в большой колонне, вскоре стали гнать вдоль улицы Лудзас. На углу Ликснас было приказано зайти в большое трехэтажное белое здание. Но там уже столпилось так много людей, что началась страшная давка на лестницах и внутри. В такой толчее, не сомкнув глаз, мы простояли всю ночь.

С самого утра 8 декабря снаружи опять послышались крики шуцманов, приказывающих выходить из домов. За окном темень. Людская масса мгновенно вздрогнула, пришла в движение; начала высыпать на улицу. У выхода во двор стояли два шуцмана и требовали драгоценности. Кто-то в страхе снимал кольца, бусы, давал деньги.

Это был, вероятно, акт нелегального грабежа латышских шуцманов втайне от их немецкого эсэсовского начальства.

По улице Лудзас длинные колонны евреев двигались в сторону Ликснас. Здесь на углу у поворота стоял немец с дубинкой и приказывал сбрасывать на землю в кучу пакеты. Я вижу, как молодая мать с ребенком просит немца оставить ей рюкзак. Она объясняет, что внутри только немного еды для ее малыша.

– Там вы все будете хлебать из одного котла! – кричит ей немец в ответ грубым самодовольным, злорадным голосом, бьет дубинкой и гонит без вещей к остальным.

Нас ведут к Старому еврейскому кладбищу, колонна с обеих сторон окружена сплошной цепью шуцманов с автоматами и винтовками.

Они кричат, требуя шагать дисциплинированно, по рядам и быстро. Темно и страшно скользко. Последние дни было тепло, таяло, а ночью было холодно, дорога обледенела, стала очень скользкой. Многие падали, рядом идущие их сразу подхватывали и не отпускали, боясь, чтоб по ним не стали стрелять, как было неделю назад. Тем не менее колонна оставляла на дороге людей, особенно малых детей, которых растаптывали в темноте из-за безумного движения. А шуцманы все кричат и гонят:

– Быстрей! Быстрей! Не то будем стрелять! – и работают безжалостно нагайками.

Особенно кровавым был спуск с конца улицы Ликснас возле кладбища при повороте на Московскую улицу по узкому, сплошь обледенелому переулку Жиду иела[77]77
  Žīdu iela – улица Жиду (латыш.) Эта улица, проходящая вдоль Старого еврейского кладбища и с 1868/69 года носившая название Еврейской (Ebreju), в 1923 году была переименована в Žīdu (Жидовскую). С 1942 года она носила еще три названия. В 1990 году восстановлено историческое название – Ebreju.


[Закрыть].

В невероятном темпе мы долго несемся по Московской.

Светает. Появляются первые трамваи и пешеходы.

– Как далеко вы нас будете гнать? – спрашиваю я у рядом идущего шуцмана.

– Осталось еще семь километров, – цедит он сквозь зубы.

После резиновой фабрики «Квадрат»[78]78
  «Квадрат» – завод резиновых изделий в Риге (был основан в 1924 году).


[Закрыть], колонна повернула　влево в сторону железнодорожной станции Шкиротава, а немного позже мы свернули направо, в направлении к станции Румбула.

Узники Рижского гетто на пути в Румбулу. Фото, сделанное неизвестным фотографом 8 декабря 1941 г.

На этих поворотах можно было короткими взглядами охватить всю колонну. Она была чудовищно длинной, казалась бесконечной: в то время, как голова колонны уже исчезла в леске, где-то у самой станции Румбула с Московской улицы все еще тянулся нескончаемый людской поток.

Приближаясь к лесу, мы ясно услышали стрельбу. Это был страшный предвестник нашего будущего.

Что же делать?! Мы окружены со всех сторон вооруженными полицаям и шуцманами. Вокруг леса снова кольцо немцев-эсэсовцев. Мы погибли! Людей охватили ужас и оцепенение.

Колонна вливается в лесок сквозь строй шуцманов. Тут же у входа большой, высокий ящик, а возле него стоит толстый немец-эсэсовец с дубинкой и кричит, чтобы в ящик сбрасывали драгоценности. В ящик падают золотые кольца, сережки, браслеты, часы. Почти не останавливаемся.

Нас гонят дальше. Другой, шуцман-латыш, приказывает снять пальто, бросить в кучу, уже ставшую горой, и идти вперед.

Меня лихорадочно сверлит единственная мысль из глубин инстинкта жизни: что бы сделать, чтобы спастись. Я вытаскиваю свои документы и обращаюсь к шуцману:

– Смотрите, я специалистка, портниха и могу еще принести много пользы, вот мой диплом, – показываю ему свои бумаги.

– Иди к Сталину со своим дипломом! – выкрикнул шуцман и с силой ударил кулаком по моей руке. От удара разлетелась в разные стороны вся пачка моих документов – паспорт, диплом, какие-то «аусвайсы» и другие листочки[79]79
  Этим шуцманом оказался Карлис Детлавс, которого Фрида Михельсон опознала на судебном процессе в Балтиморе (США) в 1979 году (см. Приложения).


[Закрыть].

Я снимаю пальто. Шуцманы гонят все дальше. Меня охватывает такой непостижимый дикий страх и безумие, что я начинаю рвать на себе волосы и истерично кричать, заглушая грохот выстрелов. Евреи-соседи в ряду на меня злятся – зачем я ору: могу накликать на всех беду. Я же не могу совладать с собой и успокоиться, чувствую, что теряю рассудок. У следующей кучи приказывают снять платье, бросить его и – снова вперед.

На мне рабочий халат поверх платья и трех пар белья. Я бросаюсь на кучу одежды и пытаюсь спрятаться, но тут же получаю сильный удар по спине нагайкой и слышу крик шуцмана:

– Немедленно вставай и разденься!

– Я уже раздета, – плача, отвечаю я и поднимаюсь. – на мне один лишь халат. Иду вперед, крича и вырывая волосы, я не чувствую даже, как вырываю их целыми клочьями. Следующий шуцман кричит: снять все до нижнего белья. Он набрасывается на меня с бранью, почему я еще на раздета. Но в этот самый миг из колонны раздетых полуголых людей к нему подбегает заплаканная женщина и обращается со словами:

– Мой муж латыш, смотрите, вот тот шуцман хорошо знает его, – и показывает рукой на какого-то охранника. – Почему я должна умирать?!

Воспользовавшись моментом, когда внимание шуцмана отвлечено разговором с женщиной, я бросилась на землю лицом в снег и замерла неподвижно. Немного спустя слышу, как надо мной говорят по-латышски:

– Кто здесь лежит?

– Наверное, мертвая, – отвечает громко второй голос.

Вот, думаю, теперь меня потащат к яме, но остаюсь окаменелой на месте и тотчас вновь слышу эти голоса шуцманов:

– Ātrak, atrak! – это гонят евреев: быстрей, быстрей. И евреи бегут прямо в могилу. Я слышу, как возле меня стонет женщина: «Ай, ай, ай!..» – и чувствую, что она бросила мне на спину какой-то предмет, затем второй.

Голоса женщины больше не слышу, но предметы падают один за другим, я понимаю, что это падает обувь. Вскоре я покрываюсь целой горой ботинок, валенок, бот. Слышу крики:

– Шма Исраэлъ![80]80
  Слушай, Израиль… (др. – евр.) – начало иудейской молитвы.


[Закрыть] — это плачет старик.

– Звери! Оставьте хоть детей в одежде, ведь холодно! – гневно кричит палачам другой мужчина.

– Ich sterbe für Deutschland! (Я умираю за Германию!) – Это, видимо, кричит онемеченная еврейка, эмигрантка из Германии.

– Уж лучше смерть, чем так жить! – кричит другая.

– Дайте нам дождаться родных, попрощаться перед смертью, – умоляет шуцмана пожилая женщина.

Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами все бегут и бегут в пропасть[81]81
  Как было установлено впоследствии, жертвы сходили в яму по наклонному земляному спуску. Обессилевших шуцманы заносили в яму и укладывали на свежие трупы. Жертвы заставляли ложиться лицом вниз, поверх казненных. Одиночными выстрелами в затылок их убивали с расстояния примерно двух метров. Каждой жертве полагалась одна пуля. Маленьких детей бросали в ямы живыми. Этот предложенный обергруппенфюрером СС Ф. Еккельном метод убийства назывался «укладкой сардин». (Фридрих Еккельн (1895–1946) – один из руководителей нацистского оккупационного режима на территории СССР. Высший руководитель СС и полиции в рейхскомиссариате Остланд, один из организаторов террора, массовых убийств еврейского населения, депортаций местных жителей и прочих преступлений. 2 мая 1945 года взят в плен советскими　войсками в Берлине. На судебном процессе в Риге (26 января – 2 февраля 1946 года) за военные преступления приговорен военным трибуналом Прибалтийского военного округа к смертной казни. Казнен 3 февраля 1946 года).


[Закрыть]. Пулеметы непрерывно　стрекочут[82]82
  Для расстрела в Румбуле использовались советские автоматы, магазины которых вмещали 50 патронов. Эти автоматы позволяли вести огонь одиночными выстрелами, что давало возможность экономить патроны. Множество одиночных выстрелов на слух воспринималось, как очереди.


[Закрыть], а шуцманы все орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», – дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами – это, должно быть, закапывают расстрелянных.

Русские голоса их подгоняют, торопят работать быстрее. Вероятно, для этой работы пригнали советских военнопленных[83]83
  См. примечание 17.


[Закрыть]. После, наверное, и их самих расстреляют.

Меня давит гора обуви, все тело онемело из-за холода и неподвижности, но я – в полном сознании. От тепла моего тела снег подо мной растаял, и я лежу в луже.

Вдруг доносятся довольные голоса латышей:

– Закурим! Хе-хе!

– До свидания!

Значит, шуцманы уже закончили свое дело и расходятся. Теперь слышу совсем близко по-немецки:

– Was sucht du dort?[84]84
  Что ты там ищешь? (нем.).


[Закрыть]

– Ein Paar Strumpfe für meine Frau[85]85
  Пару чулок для своей жены (нем.).


[Закрыть].

Некоторое время снова тихо.

Вдруг неподалеку в стороне от ямы тишину прорезал детский плач и крики:

– Мама! Мама!

Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач ребенка смолк. Убили. Опять тишина.

Теперь слышу, кто-то кричит самодовольно по-немецки:

– Из нашего котла никто не выходит живым.

Видимо, это говорит убийца над трупом ребенка. Рядом проносится топот шагов. Шуцманы все еще не ушли. Время идет. Должно быть, уже ночь. Шагов больше не слышно, не пора ли мне выбраться из моего укрытия?

Начинаю осторожно разгребать кучу ботинок и выползать.

　

Советские военнопленные на «земляных работах»

Да, в самом деле, уже темно. Я прислушиваюсь к каждому шороху, любому звуку. Тишина. Подползаю к куче одежды. Слышу: приближаются шаги. Я мигом прячусь в горе одежды. Шаги стихают и исчезают. В темноте я прощупываю одежды. Нахожу три кофты, натянутые одна на другую, и одеваюсь в них. Засовываю руку в карман каких-то мужских брюк, нащупываю металлический предмет – какая-то драгоценность – это мне ни к чему. В другом кармане нащупываю три кусочка сахару, это я забираю. Еще нахожу два шерстяных шарфа – одним обматываю шею, другим – руки. Руки все равно страшно мерзнут, а перчаток или рукавиц никак не могу найти, видимо, их сбрасывали вместе с пальто. Но туда я боюсь подползти, как-нибудь обойдусь без перчаток и пальто. Зато мне попадается в руки светлая длинная ночная сорочка, на фоне снега будет маскировка, это пригодится. Я начинаю ползти все глубже в лес. Опять шаги. Становлюсь за дерево и выжидаю, пока не пройдут. Шаги удалились, но вот опять гремят выстрелы. Возможно, это стреляет стража, охраняющая награбленные вещи убитых евреев[86]86
  Испачканная кровью и простреленная одежда убитых 30 ноября и 8 декабря была тщательно отсортирована и вместе с мебелью из гетто впоследствии распродана немцам и местным жителям.


[Закрыть].

Я выползаю из леска. Куда теперь направиться? Быть может, кругом выставлена охрана. Смогу ли я прорваться сквозь их цепь?