Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Я попросила у хозяйки стакан горячего чаю. Она принесла и указала на кровать: здесь я буду спать, там – туалет и т. д. Я легла в постель не раздеваясь, лишь сняла пальто. Только я немного отогрелась и вздремнула, как слышу голос. В сопровождении хозяйки какой-то мужчина входит на кухню.

Молнией я спрыгнула с кровати, влезла в кресло и свернулась клубком, укрывшись пальто. Слышу приближаются шаги, незнакомец подошел к кровати, но не нашел там никого. Зажигает спички и бросается ко мне в кресло, хватая за плечи.

Я дико вскрикнула.

– Что вам нужно? Не трогайте меня! Он отпрянул от меня и пошел к хозяйке с претензией:

– Что у вас сегодня происходит, кто эта женщина?

– Не знаю, – говорит хозяйка, – ее прислала Лилита.

Пробыв еще недолго, мужчина ушел.

Когда я услышала, что захлопнулась дверь и пришелец убрался, я подошла к хозяйке с вопросом:

– Кто был этот мужчина? Что он хотел от меня? Почему вы послали его ко мне?

– Я не понимаю, – отвечает она, – если Лилита тебя послала сюда, то что ты хочешь, о чем ты спрашиваешь? Она разве тебе не говорила?

– Я вам заплачу за ночлег, сколько вы захотите, – говорю я ей, – только дайте мне спокойно переночевать.

– Нет, – отвечает она, – у меня свои клиенты, и мне нужны для них молодые женщины. Лилита сама тоже приходит сюда и даже вместе со своими клиентами.

«Боже мой! – думаю я в ужасе. – Куда я попала, это же притон!»

Я пробую договориться с ней:

– Послушайте, я вам заплачу столько, сколько вы получаете с такого клиента, только дайте мне отдохнуть, я простужена и очень больна.

Хозяйка подобрела, обещает, что не впустит никого, и я снова ложусь в кровать.

Опять стучат в дверь. Я отчетливо слышу немецкую речь: они переговариваются за закрытой дверью. Затем дверь открывается, и она впускает немца, но говорит ему, что у нее никого нет для него. Тот упирается, не хочет уходить, но постепенно успокаивается и стихает, слышу, как хозяйка тормошит его, пытаясь выпроводить:

– Как долго это будет продолжаться? – говорю я, когда он, наконец, убрался. – Я же плачу вам за ночлег!

– Этому я не могла отказать, потому что он мой постоянный клиент, – отвечает она. – Он мне приносит колбасу, которую ни за какие деньги теперь не достанешь.

Все же она уверяет меня, что теперь я могу спать спокойно: больше никто не придет. И действительно, после этого всю ночь было тихо. Под утро хозяйка начала кашлять, да так сильно, что я не могла это вынести. Она харкала кровью.

– Что с вами? – спрашиваю ее.

– Проклятый туберкулез лезет из горла. А тебе-то какое дело? И после небольшой паузы вновь стала допытываться:

– И как ты вообще попала ко мне?

– Я не осуждаю вас, но я бы не могла так жить, хоть стреляй в меня или насыпь горы золота, – отвечаю я ей.

– Каждый может жить, как ему вздумается, это его дело.

– Могу ли я здесь остаться еще на одну ночь, или снова придут клиенты? Прошу вас, откажитесь на несколько дней от всех ваших клиентов, я за все заплачу. Деньги у меня есть. (Берзиньши дали мне 100 марок.)

Хозяйка в конце концов сдалась. Днем она накормила меня горячим обедом, угостила копченой салакой.

Пока все идет хорошо.

– Мне бы остаться здесь на пару дней, и я избавлюсь от простуды.

Наступил второй вечер. Хозяйка говорит, что сегодня Рождество. С улицы доносятся выстрелы – это салют с фейерверком. Небо все в густых разноцветных брызгах.

Ночью снова барабанят в дверь, стучат почти беспрерывно, но хозяйка никого не впускает. Немного погодя она подходит ко мне и говорит тревожно:

– Я не могу так, они могут разозлиться и донести, ведь это у меня недозволенное дело.

Я думаю лишь об одном: как бы дождаться утра. Лежу и вздрагиваю от малейшего звука за стеной. Наконец, наступает утро.

Я собралась, расплатилась и начинаю прощаться с хозяйкой. Спрашиваю, не может ли она порекомендовать мне другое надежное место, где бы можно было остаться на несколько дней.

– Да, я знаю одно, – отвечает она, – но там не лучше, чем у меня, та хозяйка занимается тем же делом, а вдобавок комната из фанерных стен, ну и, конечно, пьяных приходит много, как ты сама видела. Смотри сама, других мест не знаю.

Словом, нужно уходить. Опять я в холодной, пустой квартире, опять сижу на полу на газетах и мучительно ищу, к кому бы еще обратиться за помощью. Моя болезнь все прогрессирует. Снова, в который раз, сортирую всех знакомых, просеиваю через сито памяти: как зовут, где живут, силюсь вспомнить все, что удается.

Мне приходит на ум фамилия одной русской семьи, жившей до войны где-то на Московской, но никак не могу вспомнить точного адреса, лишь смутно припоминаю район. На другой день я стала искать этих людей, наводя справки в каждом доме, в каждом дворе, но никто ничего не знал о них. Должно быть, они эвакуировались.

Затем я вспомнила своих знакомых по фамилии Шперс. Это мать с дочкой, они жили у меня на квартире в 1938 году. Я направилась к ним, оказалось, что по старому адресу они больше не проживают. На этот раз решила рискнуть и отыскать их через адресный стол.

В приемной полицейского участка много народу. Предстояло долгое ожидание. От натопленной печи исходило приятное тепло. Страшно усталая от бессонных ночей, я незаметно забылась и крепко заснула. Когда я в страхе очнулась, моя очередь уже давно прошла. Всего осталось несколько человек. Я стала последней, и на мой запрос мне выдали справку: Гитлерштрассе, 101[91]91
  Так в 1942–1944 годах называлась улица Бривибас.


[Закрыть]. Схватив бумажку с адресом, я вихрем понеслась по улицам: наконец-то, найду своих добрых знакомых – они целый год снимали у меня комнату, и мы были в приятельских отношениях.

Дверь отворила старшая Шперс и провела в дом. Теперь они жили в отдельной двухкомнатной квартире. Понятно, они меня не узнали – как из-за безобразного внешнего вида, так и из-за странного петушиного голоса. Мать с дочкой смотрят на меня подозрительно, как на бродягу. Я напоминаю им:

– Помните Фриду? Вы снимали у меня комнату на Кришьяня Барона, 55/13. Я чудом избежала смерти и теперь скитаюсь. Помогите мне, спрячьте где-нибудь, не то я погибну.

Мои слова ошеломили их. Старушку от страха лихорадит, дочь стоит оцепеневшая, неподвижная, не может произнести ни слова, руками обхватила голову.

– Какой ужас! Иезус Мария! – бормочет мать.

– Нам страшно, у нас негде спрятаться, к нам часто приходят знакомые, может дознаться племянник, он айзсарг, мы все погибнем…

– Я залезу в какой-нибудь темный уголок, никто не услышит меня и не увидит, не бойтесь, – пытаюсь я их уговаривать и успокоить. – Дайте мне остаться только на эту ночь.

Они стоят как вкопанные, будто лишились дара речи, не говорят ни «да», ни «нет». Не дождавшись ответа и согласия, я быстро, словно собачонка, юркнула за какой-то предмет, укрылась и лежу неподвижно.

В ту ночь они все же меня не выгнали, но больше никогда не впускали. Я несколько раз приходила к ним, звонила, стучала, но они не подходили к дверям.

Прошло еще несколько дней в скитаниях. Я окончательно убедилась, что никто из моих городских знакомых не протянет мне руку помощи. Кончились запасы еды, нет денег. Нет просвета.

Последняя надежда – Берзиньши. И я решила пойти в деревню, в те кровавые места у Румбулы, которые навсегда стоят у меня перед глазами.

С наступлением сумерек я была уже в ближайшей деревне. Зашла в какой-то дом. Сидит подвыпивший старик, рядом его невестка, несколько детей, все смотрят на меня.

– Могу ли я у вас переночевать, – обращаюсь к ним по-латышски. – Я иду пешком из Риги к своим друзьям в деревню, еще далеко идти, уже поздно, сегодня мне никак не добраться.

Они разрешили.

– Мне, главное, хорошо прогреться, – говорю им. – Если можно, я сяду у печки.

Молодая хозяйка принесла доску и укрепила ее так, чтобы я могла вытянуть ноги, греясь у горячей печки. Сижу. Мне тепло. Что может быть лучше? Стали ужинать.

Они усадили меня за стол и угостили мелко нарезанной картошкой, зажаренной с кусками свинины, а сами смотрят на меня подозрительно, буду ли есть.

– Ну, кушайте, вкусно ведь, – подбадривает меня молодуха.

Я никогда в жизни не пробовала свинины, даже не представляю, какой у нее вкус[92]92
  Иудейская религия запрещает употребление в пищу свинины. Ряд исследователей считают, что евреи заимствовали это религиозное предписание у древних египтян, у которых свинья тоже считалась нечистым животным, в то время как в Двуречье, откуда, согласно Библии, происходили предки еврейского народа, свиньи свободно разгуливали по улицам и их даже приносили в жертву языческим богам.


[Закрыть]. Теперь это мое испытание. Я должна это кушать с аппетитом.

Ем все подряд, я очень проголодалась, вкуса все равно не ощущаю, внутри у меня все пересохло и зачерствело, мне кажется, я могу обходиться уже почти совсем без еды: кусок корки в день и немного воды – этого для меня уже достаточно.

На второе молодуха налила всем суп. Я отказываюсь, говорю, что наелась досыта, прошу лишь стакан чаю и то потому, что простужена.

– Да, городские жители, которые живут на то, что дают по карточкам, могут быстро ноги протянуть, – вступает в наш разговор хозяин.

– Ко всему можно привыкнуть, если приходится, – возражаю ему.

Мы болтаем еще недолго о пустяках. После ужина старик улегся спать в той же комнате, а невестка с детьми ушла во вторую – спальню. Я тоже хочу лечь.

– Мне ничего стелить не надо, – предупреждаю хозяйку. – Я лягу, не раздеваясь, на голые доски и укроюсь пальто. Мне только бы хорошо согреть ноги у печки. Старик зовет меня спать к себе.

– Я же больна, – говорю ему, – ты же слышишь, какая я охрипшая, вот выздоровею, – мы еще встретимся, я с удовольствием приду на свидание.

– А где ты живешь, моя невестушка? – старик все не унимается, не может заснуть. Я называю свой городской адрес.

– Дай я тебя хоть поглажу и поцелую, мне и этого будет достаточно, я буду знать тогда, что ты – моя невеста.

Я готова пообещать ему все что угодно, лишь бы он отстал от меня.

В избе тепло, хорошо, я раздеваюсь, упираюсь ногами в печку. Давно не испытывала такого блаженства и наслаждения.

Никакой врач не придумал бы лучшего лекарства, чем эти горячие кирпичи, от которых медленно оттаивают мои промерзшие кости. Погружаюсь в глубокий сон. Вдруг просыпаюсь. Где я? Ах, да, вспоминаю. Так вот где настоящий рай? Слышу, как громко храпит старик, и опять засыпаю.

Утром молодая первой прошла по комнате, и я сразу поднялась. После ночного пропаривания чувствую себя совсем другим человеком, голос стал более человеческим, хоть все еще «пускаю петуха», но стало намного легче. Мне бы две-три такие ночи, и я смогу уже держаться дальше. Старик тоже встает. Он на меня в обиде. Надо уходить.

– Идем, я провожу тебя, – говорит он.

Я хочу заплатить за ночлег и гостеприимство, но они наотрез отказываются. Я благодарю их и ухожу. Старик рассержен и бросает мне вдогонку:

– Почему ты меня обманула?! Если бы узнал все это мой сын, ты бы отсюда так не ушла. Я пропускаю его слова мимо ушей, еще раз благодарю за прием и быстро ухожу.

Вот и хутор Берзиньшей.

Они все время волновались, не погибла ли я, и были мне очень рады. Мой рассказ о моем городском житье-бытье их растрогал. Но оставить меня в доме опасно: за хутором установлена слежка. Я должна незаметно выйти из дому и ждать в лесу, туда они принесут мне корзинку продуктов.

– Но где мне остановиться, куда идти дальше?

– Пока иди в город, – отвечает старик. – Мы подыщем тебе место, а в следующий раз, как придешь, скажем.

И снова я иду в свою холодную пустую квартиру. Но, к счастью, мороз спал. Стало теплее. Падает мокрый снег. Придя к себе, сажусь на пол и заставляю себя есть, силюсь не падать духом. Порой начинает казаться, что так будет вечно. По звукам, доносящимся из соседних квартир, можно заключить, что там теперь живут. Вероятно, за последние дни наскоро отремонтировали комнаты и поселились. С моим убежищем может случиться то же самое. Здесь опасно оставаться, но идти мне некуда. День за днем проходит в таком страхе и предположениях. Две недели кончились. Теперь можно снова к Берзиньшам.

Я уже довольно смело стала ходить по улицам города. Иду по Московской. Смотрю: впереди два шуцмана ведут группу женщин с рюкзаками за спиной. Куда их ведут? Ну, конечно, в Румбульский лес!

Меня охватывает страшное чувство, как если бы я шла с ними рядом. Может быть, закричать, чтобы они разбежались. Но что изменится от этого?!

Я прохожу мимо несчастных, мчусь дальше и дальше – за город.

Группа исчезает из виду, и я бегу и плачу…

Было страшно холодно. Выбившись из сил, я забрела в какой-то дом отогреться. Говорю хозяйке, что иду к знакомым на хутор за продуктами, на одни карточки, мол, трудно прожить.

Она велит мне усесться на печку, отрезает ломоть хлеба и толсто намазывает свиным жиром. Я благодарю ее, беру хлеб, но как бы мимоходом бросаю, что мы, городские, не привыкли к такой жирной пище, и прошу у нее нож. Я снимаю слой жира и тогда только ем. Хозяйка удивляется.

– Как можно обойтись продуктами, что выдают вам по карточкам? Как хорошо все-таки немцы сделали, что уничтожили всех жидов! Наконец-то вздохнули свободно!

О чем мне с ней говорить дальше. Она не догадывается, кто я, и то хорошо.

– Дай Бог, чтобы тебе пришлось когда-нибудь быть в моей шкуре, – желаю я ей про себя на прощание, а вслух благодарю за угощение и ухожу.

Еще километра три – и я у Берзиньшей. Я стала у них частым гостем. До сих пор все сходило благополучно. Постепенно они привыкли ко мне, как к близкому родственнику. Меня сажают за стол, угощают горячим молоком.

Берзиньши теперь живут в незаконченном новом доме.

Сегодня они все в сборе, сидят и думают, куда бы меня пристроить. Предлагаются и отбрасываются несколько планов. Но тут отец Берзиньш вспоминает, что в старое время знал одну придурковатую адвентистку, она проживает в Чиекуркалнсе под Ригой. Адрес ее он восстанавливает, рассуждая вслух, перебирая ему одному известные приметы. Ее зовут Песла. Подход к ней должен быть особый. Ей нужно помочь продуктами. Прийти к ней надо непременно в пятницу под вечер, у нее суббота святой день. Она помешана на суевериях.

– Когда она спросит тебя, кто ты, говори, что тебя к ней послали небесные ангелы, чтобы помочь ей. Я думаю, она поверит и впустит. А когда кончатся продукты, приходи к нам снова, мы всегда наполним твою корзиночку, – говорит старик.

ПЕСЛА

Я благодарю их от души, на прощание мы целуемся. Они желают мне удачи. Надо уходить. За колючей проволокой по Московской улице – гетто. Там тихо, пусто и мертво.

Я крадучись проскальзываю в квартиру. На другой день направляюсь в Чиекуркалнс, нахожу 1-ю линию и сворачиваю в нужный переулок. А вот и дом Песлы. Приближаюсь к дверям. Сердце колотится, замирает. Стучу в дверь и спрашиваю:

– Здесь живет Песла?

– Кто ты такая?

– Меня послали к тебе ангелы с неба, впусти меня, ради Бога.

– Я лежу уже в постели, и мне трудно подняться, – глухо ворчит старческий голос.

– Милая, уже поздно, я должна передать тебе гостинцы и не могу ждать, – продолжаю ее уговаривать. Наконец, она поднялась и подошла к двери, сняла защелку и – тотчас в постель. Я вошла.

– Не обижайся, – говорит Песла, – что принимаю тебя, лежа в кровати, темно, электричества нет, лежать лучше всего. Кто ты и откуда пришла?

Я упала на колени, прижалась крепко к ее груди и расплакалась, как если бы обнимала родную мать. Я начала рассказывать о себе.

– Ты будешь моей дочерью, – приласкала меня Песла, выслушав мой страшный рассказ.

Я плачу, не могу сдержаться.

– Это Божье чудо, – говорит Песла. – Погибли дети Израиля, а ты избрана Богом, потому Он тебя спас и послал ко мне. Я буду тебя беречь, как святую. Ты одна теперь за весь свой народ.

От потрясения и радости я даже не почувствовала, что стою на коленях в куче кошачьих испражнений.

Кровать Песлы на кухне. Здесь стоит плита, уставленная пустыми горшками, и маленький столик. Кровать кишит кошками: большими, маленькими, всевозможных мастей и размеров, они греются у Песлы – кто у ног, кто у изголовья. Пол под кроватью и вокруг – сплошь в кошачьих нечистотах. Я осталась лежать на кровати, прижавшись к Песле, и так мы задремали в компании ее котов.

Наутро Песла привела меня во вторую большую неотапливаемую комнату. Здесь стоит буфет, большой стол, три венских стула и музыкальный инструмент – нечто вроде старинного органа. В углу у печи – кучка дров, вокруг валяется всякий хлам.

Я достаю из своей корзинки творог, хлеб, масло, яйца.

Песла обрадовалась, что Всевышний помнит о ней и не оставляет ее, и продолжает бормотать слова благодарности. Она достает старую толстую немецкую Библию, находит в ней то место, где говорится, почему на еврейский народ обрушился гнев Божий, и читает.

Она заставляет меня стать на колени.

– Нужно молить Бога, петь ему псалмы и играть на органе, как это делал царь Давид. Бог услышал его голос, смилостивился и подарил ему вечное царство.

Песла сердится на меня, за то, что я не молюсь.

Она садится перед своим органом и начинает петь. Она заставляет меня вторить ее пению. Но как мне петь, когда настрадавшееся сердце разрывается от боли и хочется только плакать? Но я пересиливаю себя и вполголоса подпеваю ей:

– Благословляй день и ночь Господа Бога, проси Его, и Он тебе поможет, – без конца повторяет Песла.

В этих бесконечных молитвах проходит субботний день. Настало воскресенье.

Я вычистила дом, помыла пол, убрала нечистоты и поставила для котов ящик со стружками, чтобы больше не гадили по всей квартире. Мне хотелось привести в порядок и постель Песлы. Но где там! Это была сплошная навозная куча. К перине нельзя было даже притронуться, она прогнила насквозь, пропитанная вонючими испражнениями котов… и самой хозяйки.

Песла обмотана мокрыми тряпками, которые тоже прогнили, ибо она страдает недержанием, а белья постельного для смены у нее нет.

Она выглядит одутловатой и всегда спит в одежде. Даже ее единственное пальто, с которым она почти не расстается, тоже промокло, провоняло.

Я отмыла горшки от въевшейся грязи и копоти. Песла, правда, отговаривает меня, говорит, что делаю лишнюю работу, занимаясь посудой, потому что коты вылизывают ее начисто и насухо, а язычки у котов ведь совершенно чистые, но я ее не слушаю.

Моя Песла ожила, я ее избавила от смрада, беспорядка и голода. Она была счастлива и глубоко верила, что Бог послал ей меня.

Я прибрала также и в большой комнате. Но порядок сохраняется ненадолго. Ее коты избалованы и по укоренившейся привычке гадят по-прежнему на полу и в постели. Мой ящик им явно не по вкусу.

Мне казалось, что я смогу спать с Песлой на кухне, но это невозможно. Домик, где Песла живет, густо населен. К ней часто заходят соседи. В домике несколько квартир, а уборная в коридоре общая.

Мы договариваемся, что мне лучше быть в большой комнате, подальше от любопытных глаз. Там, конечно, холодно, но терпимо, зато воздух чище, чем на кухне.

Песла изливает на меня всю нежность своей любвеобильной души, постоянно хочет сделать что-то приятное. Она вспоминает, что осенью засолила томаты с собственной грядки и заставляет меня попробовать их. Томаты покрылись налетом плесени, но я, разумеется, не отказываюсь. Я с жадностью набрасываюсь на соленье и наедаюсь досыта. Но такое «обжорство» оказалось губительным для моего изголодавшегося желудка. У меня начались страшные боли, рези в животе, я буквально не находила себе места.

Песла настояла, чтобы я пошла с ней к ее врачу, живущему здесь же, в Чиекуркалнсе. Я согласилась. Доктор внимательно выслушал меня и поставил диагноз:

– У вас язва. Но не волнуйтесь, это не опасно. Я выпишу вам хорошие порошки, полежите дома с грелкой, и все пройдет. Он сел писать рецепт:

– Пожалуйста, ваш паспорт?

Мне стало не по себе:

– К сожалению, у меня нет с собой паспорта, оставила дома, – отвечаю ему.

– Хорошо, я выпишу рецепт, а вы сами дома впишете здесь сверху номер паспорта. Он заполнил бланк. Мы благодарим его, расплачиваемся за визит и довольные возвращаемся домой.

Среди своего хлама Песла откопала железную печурку. Мы заполнили ее стружками и затопили. Постепенно она разгорелась. Я взяла все три венских стула, скрепила их вместе и соорудила постель. Под голову я положила большую книгу. Грелки у Песлы нет. Мы решаем налить горячую воду в две бутылки. Но где взять столько стружек, чтобы нагреть воду? Тут Песла вспоминает, что в сарайчике на дворе когда-то держали лошадь и там должны быть стружки. И действительно, в сарайчике мы находим кучки стружек в мерзлом конском навозе.

Я собираю заледенелые комья и выбираю из навоза стружки, щепки. С трудом набрали немного «топлива», теперь можно начать лечение: топить печку, греть воду.

Я ложусь на стулья и прижимаюсь к горячим бутылкам. Мокрые занавоженные стружки с трудом разгораются, тлеют, чадят, дым заполняет всю комнату. Но бутылки греют мои больные, насквозь промерзшие внутренности, и я постепенно погружаюсь в приятное глубокое забытье.

Мне снится, что я кому-то гадаю и меня душат (должно быть, я угорела). Я силюсь проснуться, но не могу поднять головы. Мне кажется, что засыпаю вечным сном. Так я проспала двенадцать суток.

Песла думала, что я умерла. Когда я очнулась, то была вконец разбитой и обессиленной, хотелось только лежать и не двигаться. Я лежу на голых жестких стульях, но мне чудится, что нежусь в пуховых перинах, а книга под головой гораздо мягче моей довоенной подушки. Мне так хорошо, что, не вставая, я лежала бы до самого освобождения, которое, мне кажется, вот-вот должно наступить.

Но нужно подниматься. Я перекатываюсь на бок, соскальзываю со стула и, как пьяная, держась руками за стулья, чтобы не упасть, подхожу к Песле. Она тоже не то спит, не то дремлет – другого занятия у нее нет. В доме пусто, есть нечего. Продукты уже кончились и мои, и по ее карточкам – в этот месяц она уже выбрала всю норму.

– Моя доченька, – лепечет Песла, – стань на колени и попроси Господа, чтобы Он дал тебе сил и удачи пойти в деревню к добрым людям за продуктами.

– Но у меня совершенно нет сил, – отвечаю я ей, – мне же нужно сперва подкрепиться, иначе ведь мне не дойти. Песла размышляет:

– Знаешь что, зайди в комнату, посмотри в буфете, мне кажется, там рассыпана мука, попробуй собери ее и свари кашу.

Я плетусь к буфету. Здесь в самом деле лежит ссохшаяся, перемешавшаяся с мышиным пометом мука. Я соскребла ее　ножом, прочистила и сварила какое-то варево, напоминающее кашу. Мы с Песлой принялись есть. Впервые после двенадцати дней поста я коснулась пищи.

– Теперь, с Божьей помощью, ты можешь идти, – сказала мне Песла, когда мы поели.

Я собираюсь в дорогу и ухожу. Стоит сильный мороз, от слабости у меня подкашиваются ноги, двигаюсь медленно, короткими шажками, в голове туман. Иду долго. Вот и большая Московская улица. Ноги уже привыкли к движению, становится как будто легче.

За городом в открытом поле разыгрался настоящий буран. Меня бросает из стороны в сторону. Стужа пронизывает насквозь. Я до сих пор не понимаю, как мне в тот раз удалось добраться к Берзиньшам через открытое заснеженное поле по бездорожью.

Берзиньши были искренне рады тому, что я, наконец, нашла себе пристанище.

У них я отогрелась и пришла в себя. Они накормили меня досыта, наполнили корзинку продуктами для нас с Песлой. Становилось темно, вьюга все не стихала. Я решила рискнуть и поехать поездом. Ближайшая станция Шкиротава. Прихожу туда. Поезд на Ригу будет скоро.

Тьма кромешная, разглядеть лицо человека нельзя.

Я сажусь в вагон и, как барыня, приезжаю в Ригу. Соседи-пассажиры ко мне любезны. Какой-то мужчина помогает мне сойти на перроне в Риге и даже предлагает помочь отнести корзинку. Должно быть, сочувствие вызывает мой маскарад. Мне трудно сейчас представить себя горбатой, в длинном деревенском пальто, до глаз закутанной в грубый шерстяной платок, но иначе как «бабушка» меня тогда не называли.

К Песле я явилась с гордым чувством совершенного подвига и раскрыла перед ней корзинку. От радости она не знала, что со мной делать. Это чудо! Конечно, это от Бога, а я исполняю Его волю. Так думает Песла, уверенная, что ее окружают святые.

Сперва, конечно, Бог, потом я. Она очень горда мною – ее дочерью.

Идут дни. К Песле приходят судачить какие-то бабы. Я прислушиваюсь за стеной большой комнаты. Раз Песла расхвасталась перед одной, что Бог прислал ей в подарок на редкость удачную дочурку, прилежную, никогда прежде у нее такой в доме не было. Под старость лет она счастлива. И в таком духе она еще долго продолжала осыпать меня комплиментами. А у меня темнело в глазах и бросало в жар от ее слов, добром это не кончится, дождемся беды.

Еще несколько раз мне приходилось ходить в деревню за продуктами. Моим друзьям самим жилось нелегко, семья была большая, естественно, я не могла постоянно к ним обращаться. Нужно было искать другие места.

Раз мне удалось на одном хуторе купить немного картофеля, моркови и творогу. Лицо хозяина мне показалось знакомым. Разговорившись, я узнала, что это латыш Шустерман. Он тоже узнал меня. Я рассказала ему о себе, а Шустерман рассказал, что сам видел, как немцы привезли на станцию Румбула большой товарный состав с евреями. Многие уже замерзли в пути, их грузили на грузовые машины.

– Я никогда не забуду, – продолжал Шустерман, – как немец вырвал съежившегося, уже закоченевшего ребенка из рук еще живой матери и сорвал с него шубу. Некоторые еще подавали признаки жизни. Их бросали вместе с трупами и закапывали живьем в одной общей большой яме.

Это был транспорт с женщинами и детьми, доставленный на уничтожение в Латвию из Германии.

С тяжелым чувством прощаюсь я с Шустерманом и снова возвращаюсь к Песле.

*

Наступает суббота. Песла говорит, что надо молиться Богу, а Он ниспошлет нам чудо и избавление.

Проведать Песлу приходит какая-то дама. Я не выхожу из комнаты, жду, когда она уйдет. Неожиданно Песла входит с ней ко мне и знакомит нас. Песла рассказывает гостье, как я спаслась и как очутилась у нее. Женщина обнимает меня, целует, мы обе плачем, а потом вместе становимся на колени и славим Господа за Его деяния и чудеса.

Дама эта – госпожа Шейнк, миловидная немка, аккуратно и со вкусом одетая. На вид ей лет сорок.

– Если ты хочешь, – обращается ко мне после молитвы мадам Шейнк, – то можешь иногда прийти ко мне постирать для нас белье, но, разумеется, будь осторожна, так как в нашем доме на втором этаже живут офицеры СС и штабные.

Она доверительно рассказывает, что помогает продуктами двум евреям – отцу и сыну. Они, конечно, платят ей драгоценностями. Но главное, они просили найти им убежище. Они обещают ей большую сумму. Мадам Шейнк рассчитывала на квартиру Песлы, но сейчас из-за меня это, понятно, исключается.

Мадам Шейнк соглашается с Песлой, что все это предначертано свыше, такова Божья воля. Мы на прощание целуемся, и, растроганная до слез, госпожа уходит.

Прошло два дня. В понедельник поздно вечером в нашу дверь громко застучали. Два грубых мужских голоса угрожали:

– Открывайте, где ваша птица, которую прячете?! Я оцепенела от страха и спряталась в комнате.

– Не знаю, может, она куда вышла, – ответила Песла испуганно и впустила их.

В доме тьма, ни лампы, ни электричества. Они начали искать сперва в коридоре, зажигая спички, а затем двинулись в кухню и комнату, шаря по всем углам, под кроватью, за шкафом, пока не обнаружили за дверью меня.

– За нами! – приказали мне полицаи и потащили к дверям. Песла закатила глаза и осталась лежать в постели. Заломив руки, она с плачем взывала к небу.

Два шуцмана ведут меня по улице.

– Вот меня снова ведут на казнь, – думаю я, и все во мне холодеет от ужаса, подкашиваются ноги.

Меня привели в полицейский участок. Там сидело несколько фашистов. Помещение было довольно большое. Стоял длинный стол, стулья, топилась высокая круглая железная печь. Им прямо-таки уютно, тепло, горит яркий свет, на столе телефон. Один шуцман стоит и чистит свою винтовку.

«Это для меня», – думаю я.

Сидящий за столом полицейский подзывает меня:

– Кто ты такая и как тебя зовут?

– Кто я? Женщина, конечно, – отвечаю я, прикидываясь дурочкой.

– Расстегни пальто! – приказывает он. Расстегиваю пальто. Должно быть, я была очень худой, истощенной и ободранной, и все это так «шло» к моим глупым ответам, так вязалось с моей ролью темной деревенской дурочки, что они, кажется, начинали мне верить.

– Меня зовут Анна Шульц, – вырвалось у меня наобум.

– Как, как?! – возмутился один из полицейских, который привел меня. – Песла называла другое имя!

– Нет, что вы, Песла перепутала.

– Скажи, а в каком году ты родилась? – продолжал шуцман допрос.

– Не помню, кажется, в 1905.

– И где ты родилась?

– Я жила в Гулбене и в других разных местах.

– Я спрашиваю тебя, где ты родилась, а не где жила, – терпеливо допытывался он.

– Не знаю, родители мне об этом не говорили.

– Иди выспись, ложись вон на тех стульях, – сказал он мне, прекращая допрос.

«И то счастье, – думаю, отходя от стола, – что проживу хоть эту ночь». Готовлюсь ко сну, расставляю стулья. Конечно, мне не спится.

Тем временем шуцман, который меня допрашивал, принялся по телефону наводить справки. Он звонил в одно место, в другое, просил сведения об Анне Шульц. И вот он подзывает меня снова к столу и спрашивает:

– Послушай, может быть, ты родилась в Дзербене?

– Конечно, в Дзербене, именно там я и родилась. Теперь я вспомнила! – ухватилась я за этот спасительный шанс.

– Почему у тебя нет документов? – шуцмана все-таки не оставляют сомнения.

– Я их потеряла.

– Как же ты живешь без карточек?

– Я совсем больная и ничего не могу есть, все что ем, я немедленно вырываю.

– Присядь сюда, – сказал он.

– Возьми вот поешь бутерброд с сыром, – предложил он и развернул завернутый в бумагу пакет. Затем он снова обратился ко мне:

– Пойди завтра с самого утра в префектуру и выправь себе паспорт.

– Куда же мне идти брать паспорт?

– Я же сказал – в префектуру.

– А где находится префектура?

Я все в своей роли.

Он достает листок белой бумаги, пишет адрес, рисует, как мне туда добраться и поучает:

– Когда ты придешь туда завтра, скажи им, что ты Анна Шульц из Дзербене и потеряла паспорт, они тебе выдадут новый, а теперь иди домой.

Я не верю своим ушам, голова не в состоянии осмыслить это чудо.

Я побежала ни жива ни мертва к Песле. Она в постели, в той же молитвенной позе, лицо красное, заплывшее от слез, губы что-то бормочут.

Когда я зашла, она слегка повернула в мою сторону голову, и я припала к ней, целую и плачу. Я снова воскресла из мертвых. Песла меня успокаивает:

– Я знала, что ты вернешься, потому что я так много плакала и просила Бога за тебя и за себя, что Он не мог не услышать, – видишь, вот, и пришла. Я и вправду начинаю верить ее молитвам и причитаниям. Может быть, это и есть истинная вера? Мы обе становимся на колени и отрешенно предаемся молитве, благодарим Бога за Его непостижимые чудеса.

Завтра с утра мне нужно покинуть Песлу. Но куда идти? Я долго размышляю и решаю пойти к мадам Шейнк. Она же два дня тому назад приглашала меня стирать белье.