Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

«Повязочник», в отличие от других шуцманов, показался мне человечным, назвал свою фамилию и разговаривал корректно. Я привела его к дверям своей квартиры. Свипсте, – фамилия этого шуцмана – уставился на миг в объявление и тут же решительно позвонил. Открылась дверь, и на пороге появилась моложавая латышка лет тридцати, одетая в мой черный костюм (этот костюм я и поныне храню, как реликвию). Выясняется, что эта фрейлейн, по фамилии Крисон, отныне является управляющей или владелицей всего нашего дома.

Мне ясно, почему она получила от немцев мою квартиру: это их подарок за кутежи, которые они с ней здесь устраивают.

В разговор между Свипсте и новоявленной хозяйкой об обстоятельствах ее прихода сюда и правах владения я тоже вставляю слово, обращаясь к моему провожатому:

– Вот этот самый костюмчик, который сейчас на ней, тоже мой. Она остолбенела, покраснела, сконфузилась, ей стало неловко. В конце концов такой грабеж евреев пока еще тоже незаконен. Я взглянула в глаза соперников. Каким ненавидящим завистливым взглядом они пожирали друг друга перед натасканными грудами чужого еврейского добра.

Выясняется, что где-то в другом месте управляющая сделала настоящий склад награбленных вещей из еврейских квартир нашего дома. Это еще больше разожгло зависть Свипсте, и он приказал ей в тот же день немедленно оставить мою квартиру.

Мне же он разрешил здесь жить и дальше. Все же я боялась оставаться в своей квартире: кто знает, что управляющая может выкинуть.

Я поспешно сложила немного белья, пару платьев, забрала пальто и оставила квартиру. Перед уходом я забежала к дворнику. Увидев меня, дворник и его жена пришли в замешательство.

Жена дворника пустилась в рассказы о проделках фрейлейн Крисон и буквально расцвела от восторга, услышав о ее позоре.

– Лучшие еврейские вещи всего этого дома попали к ней, – возмущалась жена дворника.

– Меня не интересуют вещи, – возразила я ей, желая, наконец, прекратить этот поток слов.

– Хорошо, но почему ей одной досталось так много! – не унималась моя собеседница.

– Это вам лучше знать! – ответила　я и вышла.

– Кто бы взял меня к себе жить? Пойду к Соне Бобровой, – думаю я, – она моя очень близкая подруга и будет рада принять меня к себе.

Соня Боброва. 1928 г.

Урожденная Тагер, Соня Боброва с мужем и дочкой жила в доме на углу улиц Красноармейской[42]42
  Сарканармияс (Красноармейская) – так в 1940–1941 и 1944–1990 годах называлась улица Бруниниеку (историческое название– Рыцарская).


[Закрыть] и Авоту. Она действительно от души обрадовалась мне, мы давно не виделись, еще задолго до начала войны. Я рассказала обо всем, что со мной приключилось, обо всем пережитом, о страхе и мытарствах.

Соня первым долгом приготовила мне ванну, и впервые за это долгое время я расчесала свои длинные волосы. Я ожила. Всю одежду, что я носила в деревне, пришлось выбросить – она уже расползлась на теле, почти сгнила. После всего того, что пришлось перенести, живя в хлеву в ежедневном страхе смерти и изнемогая от непосильной работы, – даже одна ночь у моих добрых гостеприимных друзей, на чистой постели, в тепле, и та показалось бы мне недосягаемым блаженством. Я бы никогда этого не поняла до войны. Но недолгим было мое блаженство. Я попросила Соню рассказать мне о событиях в Риге, которые произошли в мое отсутствие. Я хотела знать о положении евреев, хотела знать, что происходило и чего можно еще ожидать. Несмотря на усталость, я долго не могла уснуть. Все услышанное даже мне казалось кошмаром, мне, которой суждено было уже так много испытать. Почти все синагоги в Риге были осквернены и уничтожены[43]43
  4 июля силами «команды Арайса» (см. примечание 2) и местной вспомогательной полиции были сожжены несколько рижских еврейских культовых строений вместе с согнанными в них евреями: Старо-Новая синагога на улице Маскавас, 57, «Райсише-миньяним» (Белорусская синагога) на улице Элияс, 15, Солдатская синагога на улице Краславас (Палисадес), 24 (22), молельня и покойницкая на Старом еврейском кладбище (улица Ликснас, 2/4) и др. В Большой хоральной синагоге (улица Гоголя, 25) были заживо сожжены около 400 евреев, среди которых было много беженцев из Литвы, в том числе дети. В синагоге на улице Стабу, 63, – около 30 человек. Такая же судьба в этот день постигла и ряд других синагог. Молельня и покойницкая на Новом еврейском кладбище Шмерли были сожжены 7 или 8 июля. Пытавшихся сопротивляться или выпрыгнуть из охваченных огнем зданий коллаборационисты убивали дубинками.


[Закрыть], многие из них являлись шедеврами архитектуры, памятниками старины: например, знаменитая хоральная синагога по улице Гоголя[44]44
  Большая хоральная синагога на улице Гоголя, 25, в месте ее пересечения с улицей Дзирнаву, построенная в 1871 году в архитектурных формах стиля ренессанс (архитектор П. Харденак), была самой большой и красивой в Риге. В 1993 году на ее месте был сооружен мемориал.


[Закрыть], Старая синагога на улице Московской[45]45
  Имеется в виду Старо-Новая синагога (идиш Алтенайе-шул) на улице Маскавас, 57, существовавшая с 1780 года. В 1843 году было построено каменное здание, которое в 1880 году было перестроено в архитектурных формах романского стиля (архитектор Р. Шмелинг). После войны здание было восстановлено как жилой дом.


[Закрыть] и другие – все они были взорваны и сожжены вооруженными латышскими фашистами, хватавшими прохожих и живущих по соседству евреев, загоняя их в огонь молитвенных зданий.

Руины Большой хоральной синагоги в Риге. 40-е гг.

В то время, как одни корчились в муках, сгорая заживо, издавая нечеловеческие душераздирающие вопли, других евреев под дулами пистолетов заставляли подливать в пламя, где горели, быть может, их близкие, бензин, керосин, подносить к стенам дрова, солому.

Во дворе синагоги на улице Гоголя, когда ее жгли, было много повозок: во всех молитвенных залах, гардеробе и других помещениях разместились десятки людей – женщин, мужчин, детей, стариков, – это были беженцы из Литвы, не успевшие вырваться из фашистских лап, застигнутые немцами вблизи Риги. Все выходы храма были наглухо заколочены. По тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Неистовые крики были слышны далеко вокруг. Никто не спасся из пламени.

Известного молодого раввина, любимца рижан Килова[46]46
  Килов Израиль Мойша (1891–1941) – раввин, окончил раввинскую семинарию в Польше. Раввин в Талсы с 1934 года, позднее раввин в Риге. 4 июля вошел в пылающее вместе с согнанными в него людьми здание синагоги на улице Стабу, 63, чтобы разделить участь своих прихожан.


[Закрыть]«перконкрустовцы» специально привезли с другого конца города, чтобы вместе с другими живьем спалить в огненном пекле его синагоги на улице Столбовой, 63[47]47
  Синагога «Зойлен-шул», или «Зейлен-шул» (по прежнему названию улицы Стабу (Столбовой) – по-немецки Зойленштрассе) была построена в архитектурных формах романского стиля (архитектор Р. Шмелинг) и открытая примерно в 1906 году. После войны здание было перестроено под учреждения, в середине 90-х годов возвращено Рижской еврейской религиозной общине.


[Закрыть].

Израиль Мойша Килов. 30-е гг.

Подобная участь постигла и другие святые места рижского еврейства – сгорели молельни на обоих еврейских кладбищах. На Новом кладбище в Шмерли[48]48
  Новое еврейское кладбище в Риге (исторический район Шмерлис, ул. Лизума, 4) было заложено в середине 1920-х годов, хоронить на нем начали в конце 20-х годов. После войны разрушенные культовые строения на кладбище были восстановлены. В настоящее время кладбище является действующим.


[Закрыть] фашисты сожгли весь обслуживающий персонал «Хевра-Кадиша»[49]49
  «Хевра-Кадиша» (др. – евр. «Священное товарищество») – организация, принимающая на себя заботу об умерших; погребальное общество.


[Закрыть] и их семьи вместе со специальными помещениями, где обмывали и облачали в саван покойников. Там же погиб с женой и детьми известный рижский кантор и музыкальный педагог Минц[50]50
  Как выяснилось недавно, в домовых книгах с территории Рижского гетто оказались прописанными Малка, Ася, Бетти и Маша Минц, у которых в качестве предыдущего места жительства указан адрес Нового еврейского кладбища. Следовательно, члены семьи Минц были живы еще по крайней мере осенью 1941 года (см.: Мелер М. Места нашей памяти: Еврейские общины Латвии, уничтоженные в Холокосте. Рига, 2010. С. 332).


[Закрыть].

Шмуэль Мордух Минц. 1925 г.

Даже на Старом кладбище[51]51
  Старое еврейское кладбище, существовавшее с 1725 года, находившееся в Московском форштадте (см. примечание 2) между улицами Самарина (ныне Ломоносова) и Маскавас. В 1883 году были возведены кладбищенские ворота, а годом позднее территория кладбища была обнесена кирпичной стеной. В 1903 году на кладбище была построена молельня, а в 1905 году – покойницкая (архитектор обеих – П. Мандельштам). 4 июля 1941 года были сожжены все имевшиеся на кладбище строения. На протяжении существования Рижского гетто (кладбище входило в его черту) оно было одним из мест казни «провинившихся». Вместе с убитыми на улицах гетто и по пути к местам массовых расстрелов в Румбуле под Ригой 30 ноября и 8 декабря 1941 года, покончившими с собой, а также участниками действовавшей в гетто группы Сопротивления (31 октября 1942 года) на нем захоронены около 2000 узников гетто. Кладбище не сохранилось: в 1960 году надгробия на кладбище были снесены и на его месте устроен Парк коммунистических бригад. В 1994 году там был установлен памятный камень и восстановлено название «Старое еврейское кладбище».


[Закрыть] на Московском форштадте[52]52
  Московский форштадт (нем. Vorstadt – предместье) – часть нынешнего Латгальского предместья Риги, где в XVII веке находилось русское подворье, а у пересечения нынешних улиц Лачплеша и Маскавас было создано первое в городе еврейское подворье (впервые упоминается в 1638 году, в то время находилось за городской чертой). В дальнейшем и вплоть до Второй мировой войны в этом районе была сосредоточена значительная часть русского и еврейского населения Риги.


[Закрыть], где уже в течение последних десяти лет не хоронили никого, местные инквизиторы уничтожили все постройки, загнав в них перед взрывом десятки несчастных людей.

Руины молельни на Старом еврейском кладбище в Риге, сожженной 4 июля 1941 года. Впоследствии были снесены. 40-е гг.

В пожарищах тех дней погибли многие видные люди, которых случайно схватили на окрестных улицах у горящих зданий синагог. В те дни сожгли Сарру Рашину, известную в Европе скрипачку рижанку[53]53
  Рашина Сарра (1920–1941) – скрипачка. Родилась в Елгаве. Игре на скрипке начала учиться в четырехлетием возрасте, а в 12 лет в 1932 году дала свой первый сольный концерт в Елгаве и в том же году была принята в Латвийскую консерваторию, которую окончила в 1937 году (ученица проф. А. Меца). Будучи студенткой и впоследствии много концертировала в Латвии и европейских странах, в 1937 году стала дипломанткой Международного конкурса в Брюсселе. В 1938–1939 годах совершенствовалась у венгерского скрипача К. Флеша. В богатом репертуаре артистки были представлены различные музыкальные стили, она с успехом исполняла скрипичные концерты Дж. Виотти, В. А. Моцарта, И. Брамса, П. И. Чайковского и А. К. Глазунова, сонаты Г. Ф. Генделя, Дж. Тартини, Н. Паганини и С. Франка. По другой версии, погибла в акции массового уничтожения узников Рижского гетто 30 ноября 1941 года.


[Закрыть].

Сарра Рашина. 30-е гг.

Ужас охватил меня, когда я слушала о чудовищных злодеяниях по отношению к нашему несчастному народу. Мой ум не вмещал рассказанного, никакая фантазия не могла нарисовать то, что пришлось пережить людям перед кошмарной смертью, понять боль и муки близких, родных, видевших все это. Но, как видно, страдания и пытки безмерны и безбрежны.

Чудовищной была судьба евреев и в провинции. Известия о городках и местечках еще были обрывочны и случайны, но уже было ясно, что еврейское население там полностью уничтожили во время массовых казней, совершенных местными фашистами под началом эсэсовских хозяев. Лишь в таких крупных городах, как Либава[54]54
  Либава – историческое названия города Лиепаи. По данным последней предвоенной переписи населения (1935 год) в городе насчитывалось 7379 евреев (12,9 % населения). По крайней мере около 5000 из них были уничтожены в ходе нескольких акций в 1941 году (крупнейшая – в дюнах Шкеде в декабре). В созданном в городе в 1942 году гетто насчитывалось около 800 узников. Осенью 1943 года они были переведены в концлагерь Кайзервальд в Риге. Этот концлагерь в рижском районе Межапарк, занимавший территорию между проспектом Виестура и железной дорогой, начал строиться летом 1943 года, после того как 21 июня рйехсфюрер СС Г. Гиммлер издал приказ о ликвидации всех гетто в рейхскомиссариате Остланд (куда входила и Латвия) и переводе всех евреев в концентрационные лагеря. Лагерь был построен силами заключенных, привезенных из концлагеря Заксенхаузен (в 30 километрах севернее Берлина), – преимущественно немцев и поляков, и в основном ничем не отличался от других нацистских лагерей массового уничтожения.


[Закрыть], Двинск[55]55
  Двинск – название города Даугавпилса (~240 км от Риги) в 1893–1920 годах. Гетто, созданное в городе уже 15 июля 1941 года, насчитывало около 14 тысяч узников (по другим данным, на сентябрь 1941 года, – 23 048) – жителей города и окрестностей. «Большое гетто» было уничтожено в ходе акции 1 мая 1942 года, «малое» (трудоспособные узники) просуществовало до 28 октября 1943 года; почти все его узники были уничтожены, оставшихся перевели в концлагерь Кайзервальд в Риге.


[Закрыть], уцелело еще какое-то количество евреев. Некоторые знакомые латыши рассказывали, что при въезде в Тукумс, Елгаву, Бауск и другие небольшие города уже вывешены плакаты с надписью «Юденрайн»[56]56
  Нем. Judenrein – букв, «очищено от евреев».


[Закрыть], что значит: в них более нет ни одного еврея[57]57
  Еврейское население в малых городах, местечках и сельской местности Латвии (около 30 тысяч) было в основном уничтожено до конца лета 1941 года силами главным образом «команды Арайса», «самоохраны» и местной вспомогательной полиции. Если в крупных городах – Риге, Даугавпилсе и Лиепае в первые месяцы оккупации уничтожение носило в некоторой степени избирательный характер и здесь существовала какая-то вероятность спасения, то в малых городах, местечках и сельской местности оно было тотальным.


[Закрыть].

Уже с первых дней оккупации между евреями и окружающим миром пролегла невидимая стена отчуждения и изоляции. Евреям было запрещено покидать места жительства, а латыши, как правило, избегали с ними общаться, большей частью вообще ничего не рассказывали, быть может, многие из них стыдились говорить о злодеяниях своих соплеменников. Узнать, что происходит даже вблизи Риги, не говоря уже об отдаленной провинции, было крайне трудно. Некоторые евреи, привезенные с принудительных работ из других мест Латвии, знали, что происходило в малых городах и деревнях, но предпочитали отмалчиваться – то ли потому что не хотели распространять траурные вести, какими была полна и сама Рига, то ли просто не желая вызывать бессмысленную панику и тревогу.

Слушая страшные рассказы, я задавала сама себе вопрос: почему убили всех евреев в провинции, а в Риге уничтожили лишь часть? В чем преимущество рижских евреев по сравнению с их братьями из других мест? Быть может, те пали жертвой той погромной волны, которая унесла и несколько тысяч евреев-рижан в первые дни июля? Или… страшно подумать! Боже мой, неужели нас ждет их ужасная судьба?

Неужели нет выхода, нет спасения?..

ГЕТТО

В начале августа на мрачном рижском небе блеснул для евреев лучик надежды. Из Центральной тюрьмы освободили несколько десятков врачей и ремесленников, которых арестовали сразу же с приходом немцев. Хотелось верить, что и тысячи других узников еще живы и вернутся домой.

Но рассказы этих немногих уцелевших и освобожденных из тюрьмы не оставляли места надеждам. Большими группами арестованных непрерывным потоком в течение многих дней куда-то увозили из Центральной тюрьмы, и никто не вернулся. Об их судьбе впоследствии поведали местные жители района Бикерниеки, рассказавшие, что в течение всего июля мимо них везли людей на грузовых машинах, а из соседнего леса непрерывно доносилась ружейная пальба. Назад машины возвращались пустыми. После этого никто больше не сомневался, что именно там, в Бикерниекском лесу[58]58
  Бикерниекский лес – район Риги, где уже в июле 1941 года местные пособники гитлеровцев расстреляли первые несколько групп евреев; в целом там было убито несколько тысяч местных и привезенных из других европейских стран евреев, а также советских активистов, антифашистов, пленных красноармейцев – всего, по данным судебного процесса 1946 года (Рига), более 46 тысяч человек; по оценкам современных историков, число убитых и погребенных там латвийских и иностранных евреев колеблется около 20 тысяч, а жертв всех категорий – около 35 тысяч человек. В 2001 году в Бикерниекском лесу был открыт мемориал.


[Закрыть], фашисты убивали этих людей.

Мемориал в Бикерниекском лесу

Но что могло значить освобождение группы портных, сапожников и других? Допустим, они нужны немцам для воинских мастерских. Ну, а врачи? Ведь евреям-врачам запрещено лечить «арийцев», точно так же, как и врачи «арийцы» не вправе оказывать медицинскую помощь евреям.

Мы строим всевозможные догадки. Видимо, боясь вспышек эпидемий среди еврейского населения, лишенного доступа к больницам и поликлиникам, фашисты разрешили организовать специально для евреев небольшую амбулаторию далеко на Московской улице, на углу с Ливанской. И, вероятно, для работы в этой амбулатории освободили из тюрьмы нескольких врачей.

Все мероприятия по изоляции евреев от «арийского» мира немцы осуществляли через так называемый «Еврейский комитет» – «юденрат»[59]59
  Judenrat (нем. «еврейский совет») – орган, учреждавшийся нацистскими оккупационными властями для управления еврейским населением отдельных населенных пунктов, который состоял из евреев, назначенных властями, и отвечал за исполнение приказов, касавшихся евреев. «Юденрат» должен был обеспечить тысячи изгнанных из своих квартир евреев жильем на территории гетто, медикаментами и т. п., организовывать по требованию оккупантов рабочие команды. В Риге «юденрат» был сформирован в августе 1941 года, еще до создания гетто, и официально назывался «Židu komiteja» («Жидовский комитет»), его возглавлял адвокат Михаил Эльяшов. Почти все члены комитета впоследствии погибли вместе с остальными узниками гетто.


[Закрыть], якобы созданный ими для осуществления самоуправления. Некоторые члены «юденрата» пытались кое-что сделать для облегчения участи терроризируемых евреев, обращаясь в какие-то немецкие инстанции. Но вскоре выяснилось, что вся эта затея с «комитетом» – сплошная фикция для надувательства и более организованной расправы с обреченными жертвами.

На другой день я снова решила пойти к себе на квартиру. По дороге вижу евреев. Они с желтыми шестиконечными звездами на груди и спине. Мне странно видеть пешеходов, шагающих по мостовой и избегающих тротуаров[60]60
  Одним из ограничений, налагавшихся на евреев нацистским режимом, был запрет ходить по тротуарам и пользоваться общественным транспортом. Им следовало передвигаться по проезжей части.


[Закрыть]. Я же по привычке иду по тротуару. Меня останавливает пожилой еврей и наставительно поясняет:

– Должно быть, вы приезжая и еще не знаете, что нам, евреям, уже давно запрещено под страхом строгой кары пользоваться тротуаром. Берегитесь, могут заметить и донести.

Я сошла с тротуара, внимательно наблюдаю картину. Евреи ходят по мостовой, вернее, по обочине, совсем рядом с тротуаром, чтоб не попасть под колеса автомашин, не угодить под копыта лошадей.

В глазах «арийцев» такое унижение, видимо, должно служить иллюстрацией превращения «неполноценной расы» в мире «новой Европы» в скот.

Вытянувшись вереницей, будто гуси, евреи, помеченные желтым пятном, словно прилипшим осенним листом, шагают отдельно. Впервые увидев это гусиное шествие, я невольно улыбаюсь, хоть положение это глубоко трагично.

Я подошла к своим дверям. Прислушалась. Тихо. Позвонила. Вышла управляющая. Согласно приказу Свипсте, фрейлейн Крисон, нехотя, скрепя сердце, но все же возвращает мне ключ и убирается.

Я начала осматривать вещи, пытаясь понять, что могло случиться с сестрами. Но обследование не принесло мне утешения. Напротив, по комнатам разбросаны такие вещи, что, по моим предположениям, в дорогу они бы их непременно должны были взять.

В моей комнате царит полный беспорядок, повсюду хлам и всякое барахло, стоит грязь и вонь. Лучшие вещи разграблены.

Мне страшно оставаться здесь надолго. Я думаю, к кому бы пойти из моих хороших знакомых латышей и предложить им получить мое «наследство». Останавливаюсь на Межулис – это моя хорошая знакомая, довоенная заказчица. Пошла туда. Она живет за Двиной. Мы тепло поздоровались, и я поведала ей о своих страшных переживаниях. Я предложила ей пойти взять себе кой-какие мои вещи и отрезы у Крисон, явившись к ней в качестве моей заказчицы, которая пришла за своим материалом. Уяснив приметы каждой вещи, цвета и типы тканей,　Межулис направилась к управляющей и получила от нее все, что просила.

Через некоторое время я еще раз пошла к себе. Я позвонила соседке Ламберт, которая жила в квартире напротив. Увидев меня, она очень разволновалась и рассказала, что прошлой ночью был страшный шум – меня искали. В мою дверь так сильно стучали, что все проснулись, и она тоже выглянула на лестничную клетку узнать, в чем дело. В дверь ломились двое «повязочников». Увидев испуганную женщину, они гаркнули, чтобы она немедленно скрылась с глаз, не то будут стрелять. А наутро выяснилось, что это были братья фрейлейн управляющей, фашисты-добровольцы, члены «Перконкруста». Это они пришли арестовать меня как коммунистку.

Сама Крисон затем приходила и бахвалилась перед жильцами своим «высоким родством» и «славными делами» ее братьев при новой власти.

– Ваше счастье, – закончила сочувственно соседка, – что вы не ночевали у себя: эти звери не выпустили бы вас живьем! Мне ясно, что здесь я больше не должна появляться.

*

Мне нужно было срочно устроиться куда-нибудь на работу. Согласно приказу все трудоспособные евреи обязаны были работать. Соня Боброва пристроила меня прислугой к немецкому офицеру, расположившемуся со своим адъютантом в квартире ее брата, в доме на углу улиц Елизаветинской – Юмарас. Брата Сони арестовали в первые дни оккупации и расстреляли, но жена его с ребенком успели эвакуироваться. Таким образом, из всей семьи в квартире Сониного брата осталась одна старенькая мать.

Я обязана была убирать квартиру офицера, стирать белье и выполнять прочие обязанности прислуги. Сперва мне было нелегко, пока я, наконец, не свыклась с педантизмом немца и его привычками. Денщик учил меня делать все по немецким правилам. Ни платы, ни еды за труд, как и любой из евреев, я, понятно, не получала. Тем на менее моей «должности» могли бы позавидовать многие, например работающие целыми днями на восстановительных работах под открытым небом и перетаскивающие на себе камни, а также многие и многие евреи, согнанные в различные немецкие воинские учреждения и тоже не получающие ни гроша за каторжный труд.

Однажды я возвращалась с работы домой. Навстречу шел мальчуган в школьной форме. Поравнявшись со мной, он неожиданно подскочил ко мне и в ярости со всей силы ударил　меня ногой в живот так, что я свалилась на землю, распластавшись на мостовой. Я разрыдалась, но скорее от боли душевной, чем физической. На углу стоял полицейский-шуцман. Я поднялась и подошла к нему пожаловаться на подростка.

– Кто это был – еврей или нееврей? – спросил он, как будто готовый заступиться.

– Но кто бы это ни был, это же хулиган. Посмотрите, вот он еще стоит там, кажется, он латыш, – продолжала я возмущаться. В ответ он рассмеялся и самодовольно сказал:

– Он мог с тобой сделать что угодно – плюнуть в лицо, задушить – все, что ему вздумается, это его право. Он здесь хозяин.

Мне делается страшно: такие могут пойти на все.

*

Мой офицер живет в веселье и довольстве. Ежедневно к нему приходят латышские фрейлейн. Они запираются, кутят день и ночь.

Однажды утром, придя на работу, я застала нескольких девок, которые так нагадили в туалете, что туда просто невозможно было войти.

Увидев меня, они злорадно завизжали, и одна из них, перед тем как хлопнуть дверью, нагло бросила мне:

– Ну, «юдша»! Иди убери все в уборной, чтоб все было чисто, тебя ждет работа! – Девки заржали весело с издевкой.

Как-то офицер пришел расстроенный и, будто нехотя, сказал, что мне придется оставить его: вышел новый приказ – уволить евреев, работающих на частных лиц. Он ходил взад-вперед по комнате, размышляя вслух:

– Жаль, жаль, очень прилежная женщина. Послушай, а может быть, ты не совсем еврейка? Может быть, в тебе течет хоть немного арийской крови? А? Я бы смог тогда добиться, чтобы тебя оставили у меня, сказал бы, что ты моя любовница. Ну как? Ты же красивая женщина, не так ли?

– Нет, нет! Что вы? – отрицательно покачала я головой. – Я чистокровная еврейка.

– Жаль, очень жаль, тогда нам придется расстаться, – сокрушенно повторил он несколько раз.

Так я потеряла рабочее место и одновременно с ним пропуск в город – «аусвайс»[61]61
  Нем. Ausweis – удостоверение личности.


[Закрыть]. Спустя несколько дней я узнала, что　это было связано с приказом об обязательном переселении всех евреев в гетто где-то на Московском форштадте[62]62
  О создании в Риге гетто было объявлено 23 августа 1941 года. Переселиться в него рижские евреи должны были до 25 октября 1941 года.


[Закрыть].

Никто не понимал еще тогда даже смысла слова «гетто»: оно казалось каким-то всеобщим, крылатым, было у всех на устах. Кого ни встретишь – только и слышишь: «гетто», «гетто», «надо переезжать в гетто», «как будем жить в гетто». И все в этом же духе.

Мы с Соней Бобровой решили держаться вместе и впредь. Мы пошли посмотреть гетто, подыскать себе жилье.

Для гетто отгораживали колючей проволокой небольшой район от улицы Лачплеша вдоль Лудзас до Старого еврейского кладбища.

Район гетто – самый бедный, это запущенная часть города[63]63
  Начальные границы Рижского гетто («большое гетто») проходили по улицам Лачплеша, Екабпилс, Католю, Лаздонас, Лиела Кална, Лаувас, Ерсикас и Маскавас (Латгалес).


[Закрыть]. Здесь и раньше проживало много бедных евреев, но в основном в этом районе жили русские рабочие, кустари, ремесленники. Жилищные условия в этом районе гораздо хуже, чем в других районах Риги. Во многих домах нет ни водопровода, ни канализации, ни электричества, не говоря уже о газе, центральном отоплении. Домишки здесь старые, низкие, много ветхих деревянных.

Черным обозначены кварталы, в которых предусматривается разместить всех рижских жидов». План из газеты «Тевия» (23 августа 1941 г.)

Так как неевреи не имеют теперь права жить бок о бок с евреями, видимо, всех их переведут из отгороженного гетто в освободившиеся квартиры евреев в «арийской» черте города[64]64
  Из выделенных для создания гетто кварталов потребовалось переселить в другие места около 7000 человек нееврейского населения.


[Закрыть].

Конечно, найдутся и такие, кто не захочет покинуть насиженные места – собственный дом с огородом, садом – и с кем-то меняться. Во всяком случае никто из них не будет в накладе, напротив, большинство выиграет, перейдя в центр, в богатые еврейские дома с обстановкой, удобствами, со всем годами нажитым добром.

Разве смогут евреи перенести все свое имущество в тесноту гетто:　30 тысяч человек на нескольких улицах?[65]65
  Число узников гетто на 20 ноября 1941 года составило 29 602 человека.


[Закрыть] В гетто полагается четыре квадратных метра на человека – не больше.

Мы ходим по улицам, где будет гетто, осматриваем каждый угол. Фашистская антисемитская газета «Тевия»[66]66
  "Tēvija" («Отечество») – нацистская ежедневная газета, издававшаяся на латышском языке на оккупированной гитлеровцами территории Латвии в июле 1941 – апреле 1945 года (сначала в Риге, затем в «Курляндском котле»).


[Закрыть] описывает существующее уже два года Варшавское гетто[67]67
  Варшавское гетто, на территории которого в разное время в 1940–1943 годах проживало от 400 тысяч до 500 тысяч евреев, было беспрецедентным по своим масштабам. Для подавления начавшегося в нем 19 апреля 1943 года восстания гитлеровцам понадобилось несколько месяцев.


[Закрыть], как сущий рай для евреев: все там к их услугам, есть даже кафе и театры. Глядя на то, что творится вокруг, как перебираются сюда и ютятся обездоленные семьи и сироты, мы понимаем, что все эти описания – просто издевка.

Ограда Рижского гетто. Надпись на немецком и латышском языках: «По лицам, которые перелезут через забор либо попытаются через забор установить связь с жителями гетто, будут стрелять без предупреждения»

Соня Боброва страшно переживает: у нее семья, старая мать, дочка – как они будут жить в гетто? У меня самой на сердце тревога, тысячи вопросов мучают меня, но я стараюсь утешить подругу, говорю ей, что постепенно устроимся здесь, будем жить, как тысячи других, помогать друг другу, работать и надеяться…

В гетто мы, наконец, разыскали квартиру на Лудзас, 37, и через несколько дней перебрались. Мне удалось взять еще кое-какие вещи из своей квартиры, а мебель и часть вещей я отдала соседке Ламберт и дворнику.

У еврейского магазина. Фото в газете «Тевия» (23 августа 1941 г.) сопровождает подпись: «Эта　картина у жидовского магазина показывает, как они не умеют поддерживать порядок и в своей среде. Пока некоторые стоят в очереди, другие пытаются попасть в магазин без очереди»

Из гетто в сопровождении гражданских латышей и немцев-военных ежедневно отправляются на различные работы в город　большие колонны мужчин и женщин. Я не зарегистрировалась и отсиживалась дома: за работу все равно не платят и не кормят. К 24 октября гетто было полностью отгорожено от внешнего мира двойным высоким забором из колючей проволоки, ворота центрального входа с улицы Садовникова тоже были перекрыты, рядом в будке поставили стражу, так называемую «вахе»[68]68
  Нем. Wache – караул, стража.


[Закрыть]. С этого дня свободное движение из «арийской» части в гетто и обратно было запрещено под страхом смерти[69]69
  Ворота Рижского гетто закрылись 25 октября 1941 года.


[Закрыть].

Часто в гетто появляются пьяные эсэсовцы и вовсю орудуют. Горе тому, кто попадается им на дороге под горячую руку. Немцы и латыши-фашисты безжалостно избивают, калечат прохожих, а то и просто пристреливают. С наступлением темноты, они врываются в дома, грабят, издеваются, уводят с собой людей, которых больше никто никогда не увидит.

У «вахе» строго контролируют и возвращающиеся колонны. Если фашисты обнаруживали у кого-нибудь продукты, их отбирали и на провинившихся обрушивали град ударов шуцманских дубинок. Многих таким образом засекли насмерть, многих пристрелили. С продуктами становилось все хуже, в магазин «выбрасывали» лишь немного гнилых овощей. Люди держались в основном на запасах, которые удалось пронести с собой в гетто, однако во многих домах уже начинался голод. Зима в 1941 году, как назло, была ранняя и суровая. С дровами было туго, так что к голоду должен был прибавиться еще и холод. «Как будем жить дальше?» – мучил всех вопрос.

Фашисты, однако, вскоре «избавили» гетто от подобных забот.