Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

ВАРАКЛЯНЫ

Я прибыла в Варакляны к нашим родственникам Тальвинским. Они были мне рады, но радость эта была мимолетной: и над Вараклянами появились гитлеровские бомбардировщики.

Прошло еще несколько тревожных дней. По главной дороге теперь массами без конца идут на восток красноармейцы. А вместе с ними множество грузовых машин, битком набитых беженцами: женщинами, детьми, мужчинами. Все бегут. Несется беспрерывный людской поток.

Я спрашиваю у некоторых, откуда и куда они едут. Никто ничего толком не говорит, все уклоняются от прямого ответа.

Вскоре на шоссе становится тише, редеют толпы. Как-то днем вижу: еле бредет по дороге красноармеец, измученный, согнутый, волочит винтовку. Чуть дальше движется еще несколько таких же изможденных солдат. Ясно, что фронт близко, они – последние. Приближаются немцы. Рождается тревога, возникает паника. Отсюда надо бежать, надо спасаться. Все собирают вещи. Кое-кто уже уезжает. Но все это происходит как-то странно секретно. Никто ни с кем не делится.

И моя тетушка Тальвинская, охваченная общим настроением, тоже собирает вещи. Ее сын приводит лошадь, запрягает телегу и складывает разный скарб.

Я сажусь в телегу и жду остальных. Моя тетушка все не может оторваться от знакомых, те отговаривают ее:

– Мы старые люди, куда нам ехать? И она колеблется. А в этот момент к нам подходит какая-то еврейская девушка и говорит, что ехала поездом и была уже у границы под Зилупе[24]24
  Зилупе – пограничная железнодорожная станция у латвийско-российской границы.


[Закрыть], но через границу никого не пропустили, никому из большой массы беженцев не разрешили уехать в Россию[25]25
  После присоединения Латвии к СССР передвижение людей через прежнюю латвийско-советскую границу не было свободным на протяжении всего года советской власти (1940–1941) – для пересечения границы требовалось специальное разрешения. Таковым положение оставалось до 3 июля 1941 года, в результате чего многие люди, желавшие эвакуироваться в глубь территории Советского Союза, возвратились, не дождавшись открытия границы.


[Закрыть]. Вот она и вернулась в Варакляны. Мы не знаем, что делать.

Рынок в Вараклянах. 20-е гг.

Еврейская школа в Вараклянах (здание сожжено во время войны). 30-е гг.

Проходит час, два… Узнаём, что на лошадях уже вообще невозможно уехать, все дороги обстреливаются местными фашистами и диверсантами[26]26
  Имеется в виду пронацистское подполье, организация и деятельность которого координировалась германскими спецслужбами через своих агентов – бывших офицеров латвийской армии (А. Пленснерс, В. Деглав и др.). Некоторые отряды (в Латвии их было до 20), насчитывавшие до 300 боевиков, нападали на отступавших красноармейцев и расправлялись с пытавшимися эвакуироваться в советский тыл мирными жителями или передавали их гитлеровцам. Череда огневых точек у Центрального вокзала и вдоль главной магистрали Риги – улицы Бривибас недвусмысленно свидетельствовала о том, что в последние дни июня 1941 года здесь велась организованная охота на людей. Затем некоторые из этих отрядов преобразовались в «силы самоохраны», деятельность которых, по замыслу германских секретных служб, должна была быть кратковременной и ограничиться расправами с советскими активистами и еврейскими погромами, однако какой-либо роли в завоевании и контроле территории для них предусмотрено не было. Поэтому с 8 июля, когда вся территория Латвии была уже в руках немцев, эти формирования были ими распущены.


[Закрыть]. Значит, нужно остаться и довериться судьбе. Мои родственники решают ехать в деревню к знакомым крестьянам и там переждать, пока не стихнет стрельба.

Деревня примерно в трех километрах от Вараклян. Мы едем туда на своей лошади.

Вот и деревня.

Уже вечер. Знакомый крестьянин ведет нас в комнату, устраивает

на ночлег. На другой день поутру мы выходим из дому оглядеться, выяснить, что творится вокруг. Из соседнего леса выходит молодой краснолицый мужчина лет двадцати, здоровяк, заросший, обутый в лапти. Не глядя на нас, он направляется прямо к нашему хозяину. Они отходят в сторонку и шепчутся, а затем хозяин подходит к нам и говорит:

– Вы можете вернуться в город, там уже тихо, и никто вас не тронет.

Нам этот парень кажется подозрительным, и мы не знаем, стоит ли ехать. Тогда хозяин обещает, что сам пойдет в город выяснить обстановку. Через несколько часов он возвращается и говорит, что в городе спокойно, советует нам ехать, не задерживаясь.

Напоследок хозяин накормил нас, моя тетя его благодарит, щедро расплачивается, и мы возвращаемся к Варакляны. Там действительно тихо, мирно, все улеглось.

Я пошла по городу проведать других моих родственников и знакомых. Большинство из них еще в укрытиях.

Один из моих двоюродных братьев – Гутман со своей семьей все же эвакуировался, об остальных рассказывают, что они разбежались – кто в окрестные деревни, кто прячется в подвалах. Но в основном никто ничего не знает о других, каждый сам по себе.

На следующий день в городе появляются первые немцы. Говорят, что это десантники-парашютисты. Они начинают хозяйничать в городе. Прежде всего они пускаются по еврейским домам, требуя продукты: яйца, масло, молоко и пр.

К колодцу через дорогу напротив нашего дома подошел напиться немец-солдат, но, прежде чем зачерпнуть воды, он подозвал нас и предупредил:

– Если вода отравлена и пострадает хоть один немец, то будут уничтожены сотни евреев.

На другое утро я направилась к своим дальним родственникам, жившим недалеко за городом. У них была дочка лет шестнадцати. Мы с ней расположились на полянке возле дома. Вскоре появился полупьяный немец с красным испитым бандитским лицом. Моя подружка бледнеет от страха, прижимается ко мне, прячет лицо за мое плечо.

Немец подходит ближе и спрашивает, являемся ли мы “zum haben”, т. е. «постельными». Бедняжку девушку лихорадит еще сильней, но я держусь спокойно и хладнокровно отвечаю ему:

– Пойдите вот туда, в тот дом, я знаю, там много женщин, они вам понравятся, уверяю вас, вы получите большое удовольствие. Они вам бросятся сразу на шею, – и рукой указываю ему на высокий дом.

Немец, с трудом держа равновесие, грозит рассчитаться со мной, если я его обманула. Все же он уходит вперед.

Мы вдвоем стремглав бежим домой и прячемся на чердаке, глядим на улицу сквозь щели досок, ждем, что будет дальше. Немец действительно зашел в указанный дом, но вскоре вышел, стреляя из пистолета в воздух. Он ищет нас, расспрашивает прохожих, куда мы делись. Нас обеих от страха лихорадит. Мы приходим в себя лишь после того, как убеждаемся, что немец, прекратив, наконец, поиски, убрался восвояси.

Позже в тот же день мы видим другое: местный латыш показывает какому-то немцу-начальнику, где спрятались советские солдаты. Он направляет немца в сторону большого ржаного поля.

Немного погодя появляются несколько вооруженных немцев. Они уходят в сторону поля и вскоре приводят под конвоем целую группу раненых и изможденных военнопленных.

Такие сцены повторяются и на следующий день. Пленных гонят группу за группой. Мы провожаем их с болью в душе, не отрывая взглядов от обреченных. Не оставляет мысль, что нас ждет та же судьба.

Советские военнопленные на улицах Риги. Июль 1941 г. Фото из газеты «Тевия».

Спустя несколько дней было объявлено, что евреи не имеют более права общаться с неевреями, например лечиться у нееврейских врачей, пользоваться услугами «арийцев», стоять вместе в очередях и т. д. Отныне евреи могут закупать продукты лишь в специально отведенном для них магазине на базарной площади.

У этого магазина теперь ежедневно выстраиваются длиннейшие очереди. Магазин снабжается хуже остальных – явно, чтоб нам жить впроголодь.

Бывает, что в очереди начинается ссора из-за места, за количество продуктов в одни руки и просто, ни с того ни с сего. Проходящие мимо немцы и местные «арийцы», наблюдая эти сцены, отпускают злорадные шуточки.

Однажды в очереди стояла еврейская девушка лет девятнадцати-двадцати, психически больная. Немцы обратили внимание на ее чудаковатость и придрались. Они пытались заставить ее петь, танцевать. Девушка отказалась, скривила гримасу. Тогда немцы безжалостно обрушились на нее с нагайками. Та дико закричала под ударами, садисты от удовольствия покатывались со смеху.

Ежедневно немцы хватали на улицах случайно проходивших евреев, преимущественно пожилых, и гнали их на работы. В основном их заставляли по многу раз подметать и чистить одни и те же улицы, дворы, помещения и др.

Было очевидно, что это делается не по необходимости, а исключительно с целью издевательств и унижений.

Несколько позже стало известно, что немцы изнасиловали молодых еврейских девушек, забрали у них ценные вещи, избили и выбросили из окон. Такие события стали нормой жизни евреев под властью фашистов.

Однажды появилось официальное сообщение: крестьян из вараклянской округи приглашали собраться в следующее воскресенье на базарной площади. Я тоже пошла посмотреть, переодевшись, чтоб меня не опознали.

Вдруг немцы начали бросать из магазина прямо в толпу разные вещи, преимущественно мелочи: пачки папирос, спички, кофе, нитки и т. д. Люди бросились на пакеты, начали рвать друг у друга из рук, некоторые подрались, началась свалка, неразбериха. Из толпы донеслись крики – кого-то раздавили.

Немцы выстрелили несколько раз в воздух и прекратили подачки. Толпа наэлектризовалась, загудела, взбудоражилась до предела. Все чего-то еще ждали.

Немцы, видимо, задумали организовать знакомство с местным населением, выступить с пышными речами в роли «освободителей». Обещаниями и подарками они намеревались подкупить народ, расположить к себе и натравить на «большевизм и жидов». А тут толпа вышла из-под контроля. Никто не выступил, встреча так и не удалась.

Продержав толпу еще недолго на площади, немцы объявили, что знакомство окончено, и приказали людям быстро разойтись по домам.

*

По городу распустили слухи, что всех евреев будут убивать. Латыши – знакомые и соседи – перестали с нами разговаривать, при встрече проходят мимо, отворачивая голову, не замечают, словно мы уже не существуем, все старое перечеркнуто. Теперь они уверены, что ранее существовавшие добрососедские отношения им больше не понадобятся, а расплаты за предательство не будет.

Мы чувствуем по всему, что неотвратимо надвигается смерть, охватывает оцепенение и мучительный страх. Ни о чем нельзя думать, от любого стука или чужого голоса вздрагиваешь. Все кажется, пришли за нами, уже начинается…

Мы договорились одновременно всем отравиться, прежде чем нас поведут на бойню, если увидим, что к нам идут полицаи. Тетя раздобыла сильный яд и раздала всем нам.

А пока, чтобы немцам после нас ничего не досталось, мы портим вещи и мебель, режем кур, уничтожаем все хозяйство.

Как и все остальные, я тоже чувствую себя живым трупом, хоть стараюсь что-то делать, куда-то днем ухожу; но ни на минуту не оставляет чувство обреченности, безысходности, надвигающейся смерти.

Так проходит еще несколько дней. 15 июля разнесся слух, что беженцы, приехавшие в Варакляны, могут возвращаться в свои города. Я пошла в полицейский участок спросить, правда ли, что дозволено ехать домой, и можно ли получить какой-нибудь документ с разрешением на поездку в Ригу.

– Вы можете ехать куда угодно, – ответил мне полицейский, – но никаких разрешений мы не выдаем и за дорогу не гарантируем.

Я твердо решила сейчас же ехать. Теперь мне нужно было как-то добраться до вокзала. Я обратилась к местному латышу-извозчику с просьбой подвезти меня за хорошую плату, но он наотрез отказался: «арийцам» возить евреев строго запрещается, он не имеет права.

Пришлось разыскивать еврейского фурмана[27]27
  Извозчика (идиш).


[Закрыть]. Мне указали адрес еврея-извозчика, я пошла туда с той же просьбой, но и он не отважился ехать: по дороге могут расстрелять нас обоих, он боится – у него семья, дети. После долгой беготни я, наконец, умолила другого еврея – владельца лошади, и он отвез меня после полудня на ближайшую станцию Стирниене, в восьми километрах от Вараклян.

На станции я встретила большую группу евреев – мужчин, женщин, детей (это были, видимо, застрявшие беженцы).

– Как вы попали сюда? – спрашиваю я их.

– Так же, как вы, – отвечают они нехотя. Они скрытны, сторонятся людей, держатся семьями, ни из кого не выжать лишнего слова.

Скоро подошел поезд на Крустпилс[28]28
  Крустпилс – город в тогдашнем Даугавпилсском уезде в 150 км от Риги, железнодорожный узел. С 1962 года часть города Екабпилса.


[Закрыть]. Столпившиеся на перроне пассажиры сели в вагоны. Поезд тронулся. В моем вагоне, в соседнем купе, едут две еврейки – мать с дочерью.

Мать все время плачет, всхлипывает и причитает, видимо, кого-то из их родных убили. Соседки, латышские пассажирки, ворчат: они недовольны соседством евреек и демонстративно пересаживаются на другое место.

Вечереет. Поезд прибывает в Крустпилс, дальше он не идет. Большинство пассажиров остаются в вагоне, я тоже не выхожу. Поезда на Ригу обещают только завтра.

Медленно тянется время. Всматриваюсь в окно и вижу: перед окошком кассы на вокзале стоит очередь евреев, их регистрируют. Мне кажется, что некоторые из них приехали тем же поездом из Вараклян. Меня мучает вопрос: что все это значит? Я выхожу из вагона, начинаю прогуливаться вдоль поезда и всматриваюсь в то, что происходит у кассы. Одна женщина из очереди делает мне знаки рукой, чтобы я не подходила к ним. Я бы и так ни за что не подошла, а теперь немедленно забираюсь назад в вагон и начинаю скрепя сердце «непринужденно» беседовать со своими соседками. Вдруг одна обращается ко мне:

– Вы не видели, как евреев загнали в товарный вагон и замкнули?

От ее слов меня пробирает дрожь, но я ничем не выдаю себя. Через несколько минут я снова выхожу на перрон. Действительно, стоит забитый досками товарный вагон.　Неужели там евреи? И что с ними сделают? С тяжелым чувством я возвращаюсь в вагон и не выхожу всю ночь.

Меня не оставляет мысль о людях, томящихся взаперти в товарном вагоне, об их судьбе. От волнения не могу всю ночь глаз сомкнуть. Соседки в вагоне спят. На меня никто не обращает внимания, видимо, не принимают за еврейку.

Светлеет. Наступает утро. Поднимается яркое солнце, но на душе у меня мрак и уныние. Я думаю все о том же. Пассажиры просыпаются, приводят себя в порядок, они ожидают рижского поезда.

Мои соседки, по примеру других, направляются за вокзал на зеленую лужайку и располагаются: разворачивают свои дорожные пакеты, едят, пьют, беседуют, шутят. Я тоже решила пойти к ним: я не должна казаться чужаком. Какая-то средних лет латышка, окруженная несколькими женщинами, держит в руках колоду карт и раскладывает их на платке, разостланном на траве: она хочет знать, жив ли ее сын. Другая спрашивает, можно ли по картам узнать, не случилось ли чего худого с ее мужем и дочерью и где они находятся в данное время.

Я вступаю в беседу, говорю, что умею гадать. Они обрадовались, просят меня в середину. Мне передали колоду, и я начала. Конечно, я толкую все карты к добру: их родные живы, они скоро увидятся, будут счастливы – и всем женщинам в том же духе. За этим занятием проходит все время.

В час дня подали поезд на Ригу. Пассажиры со вчерашнего поезда суетливо перебираются в вагоны, толпятся с пакетами, но держатся компаниями. Я тоже держусь вместе с латышками и сажусь у окна рядом с ними.

Раздался свисток, взревел паровоз, и поезд, шипя, нехотя тронулся, постепенно разгоняясь. Мы поехали в Ригу. Монотонно стучат колеса, мы уже оставили за собой добрый отрезок пути.

Но я замечаю, что пассажир, стоящий напротив в дверях, не спускает с меня глаз. Пытаюсь не смотреть на него, отворачиваюсь к окну. Но когда наши взгляды на миг встречаются, меня пронизывает холод и страх. Я чувствую его злое желание разоблачить меня, во всеуслышание объявить «жидовкой» – тогда я погибла. Я набираюсь духу и начинаю бойко говорить по-латышски со своими соседками и даже отпускать шутки. Я вижу, как взгляд моего преследователя становится мягче, теперь он не такой злой и пронизывающий.

Мы приезжаем на станцию Гостини. Навстречу из Риги идет длинный состав открытых платформ, на них сотни латышских добровольцев, в основном молодых ребят.

Добровольцы одеты в серо-зеленую форму айзсаргов[29]29
  Айзсарги (латыш, aizsargs – защитник) – массовая военизированная националистическая организация в Латвии, созданная в марте 1919 года для борьбы с большевиками. Действовала сначала на обязательной основе, а с 1921 года – на добровольной. Послужила основной силой в осуществлении антиконституционного государственного переворота 15 мая 1934 года, совершенного латышскими национально-консервативными силами под руководством Карла Ульманиса (1877–1942), и была главной опорой установленного им этнократического авторитарного режима. Вместе с женскими и детскими организациями к июню 1940 года достигла численности около 68 тысяч человек и практически пронизывала все общество. Была разоружена и ликвидирована советской властью в июле 1940 года, часть членов организации были репрессированы. Во время германской оккупации бывшие айзсарги явились одним из основных резервов нацистских коллаборационистов. В мае 1990 года организация возобновила деятельность как общественная, однако она малочисленна и ее популярность ничтожна.


[Закрыть]и старой ульмановской армии. Их кожаные ремни и портупеи обвешаны оружием. Я слышу, как они кричат:

– У вас в вагоне есть жиды?

Мое сердце замирает от страха, кровь ударяет в голову – сейчас ворвутся и меня схватят. Но тотчас впереди у окна раздается громко в ответ:

– У нас в вагоне жидов нет.

Пассажир, столь подозрительно сверливший меня злым взглядом, тоже повторяет эти слова.

Я перевела дыхание, чуть отлегло. Наш поезд трогается дальше. Наконец, через несколько часов, Рига. Прямо с вокзала направляюсь домой.

РИЖСКАЯ ПРЕФЕКТУРА

Сегодня 16 июля. Иду по знакомым улицам Риги, на них всегда было много прохожих-евреев, теперь изредка встретишь еврея. Они бредут в одиночку с печальными лицами, согнувшись от горя и страха. Зато на каждом шагу видишь расфранченных немецких военных, с сияющими лицами прогуливающихся с нарядными латышскими фрейлейн в светлых платьях и белых шляпках. Они прохаживаются, шутят, смеются, флиртуют.

А у меня на душе тоска и траур. Сажусь в трамвай. Здесь – ни одного еврея, видимо, запрещено. Приезжаю к себе на улицу Кришьяня Барона. В квартиру попасть не могу, у меня нет ключа. Иду к дворнику Козловскому, он живет в этом же доме. Меня встречает его жена, самого дворника нет. Я расспрашиваю ее, не знает ли она о моих сестрах.

– В последний раз я видела их незадолго до прихода немцев, кажется, за день, – отвечает она. – Покидая квартиру, ваши сестры хотели оставить у нас ключ, но я его не взяла. – Больше я ничего о них не знаю.

– И они ничего мне не передали?

– Нет. Они не сказали, куда едут. Но если они пытались эвакуироваться, – добавляет равнодушно Козловская после короткой паузы, – их наверняка схватили и убили, здесь творилось ужасное.

– Боже мой! – меня ошпарили ее слова, потемнело в глазах. Стою пригвожденная к месту, не могу прийти в себя, не знаю, что предпринять, что делать, куда пойти. Она предлагает остаться у нее переночевать: у них свободная комната. Я остаюсь.

Утром, оставив у дворника чемодан с вещами, я решила выйти в город, встретить знакомых, узнать о положении дел. Но только я пересекла улицу, как меня схватили двое вооруженных здоровенных латышских полицаев с красно-белыми повязками на левой руке[30]30
  То есть с цветами латвийского флага. С 8 июля 1941 года нацистский оккупационный режим запретил латышам использование национальной символики и распустил созданные ими после начала войны организации («силы самоохраны» и др.) как самочинные. Вместо них нацистами стала создаваться латышская вспомогательная полиция (вступившие в нее носили зеленые повязки с надписью Hilfspolizei – вспомогательная полиция).


[Закрыть].

– Попалась птичка! – возбужденно закричал один. – Ведем ее!

– Что же я за птичка? – спрашиваю недоуменно их, ошарашенная неожиданным нападением. – Вы, наверно, меня с кем-то перепутали.

– Меньше разговаривай и иди! – буркнул другой полицай, и меня потащили в префектуру[31]31
  Имеется в виду здание на бульваре Аспазияс, 7, выходящее другими своими фасадами на улицу 13 января и городской канал и ныне занимаемое управлением полиции Риги. Здесь в первые дни нацистской оккупации находился руководитель эйнзацгруппы (оперативной группы) А полиции безопасности и СД Вальтер Шталеккер и назначенный нацистами префект (начальник) рижской полиции Роберт Штиглиц – бывший руководитель агентуры Политического управления (спецслужбы) Латвии (после войны бежал в Бразилию) – основные организаторы Холокоста в Латвии в первые месяцы нацистской оккупации. Здесь же находились штаб и боевики «самоохраны».


[Закрыть].

Привокзальная площадь в Риге. 30-е гг. Слева видно трехэтажное здание префектуры

В префектуре было много задержанных евреев – мужчин, женщин, молодых, старых. Я начала упрашивать охранников разрешить мне сбегать домой, чтобы взять кое-что из необходимых вещей: я была в одном легком платье.

Мои слова словно не доходили до них, не пускали даже матерей, которые оставили без присмотра грудных младенцев.

Женщины плачут, умоляют разрешить им отлучиться хотя бы на несколько минут, чтобы предупредить родных, устроить детей, взять что-нибудь из еды. Но ничего не может смягчить сердца жестоких полицаев: ни слова, ни слезы, они продолжают издеваться над беззащитными задержанными.

В префектуре евреи-рижане рассказали мне о чудовищных злодеяниях немцев в первые несколько дней их господства: тысячи мужчин, женщин разного возраста были схвачены и брошены в застенки Центральной[32]32
  В рижскую Центральную тюрьму (улица Маза Матиса, 3) уже начиная с первых дней нацистской оккупации стали свозить арестованных евреев-мужчин, большинство из которых потом были расстреляны в Бикерниекском лесу (см. примечание 1 на с. 51). Небольшая их часть были расстреляны на тюремном дворе и зарыты на находящемся прямо у стен тюрьмы кладбище Матиса. По неполным немецким данным, только за первые две недели оккупации (с 1 по 15 июля 1941 года) в эту тюрьму были заключены около 2400 евреев; почти все они были расстреляны.


[Закрыть] и других тюрем. Никто не знал еще тогда об их дальнейшей судьбе.

Людей хватали на улицах, на работе, но преимущественно ночью, вытаскивая их из постелей, без одежды, еды, в одном белье, как застигали[33]33
  Речь идет о так называемых «ночных акциях», после того как гитлеровцам не удалось спровоцировать в Риге «стихийные» еврейские　погромы. Посредством этих акций был достигнут эффект террора, чтобы подавить волю евреев к сопротивлению и удержать окружающее население от помощи евреям. Группы грабителей в составе двух-трех вооруженных лиц вламывались в квартиры, загоняли жильцов в одну комнату, требовали от них деньги и драгоценности, обыскивали и громили квартиры. В первые дни июля эти акции часто сопровождались арестами евреев-мужчин, однако для их участников, помимо устрашения, эти акции не имели иных мотивов, кроме грабежа. Впоследствии из участников «ночных акций» сложились банды грабителей, которые в поисках добычи продолжали налеты на еврейские квартиры вплоть до закрытия ворот гетто.


[Закрыть]. В те дни были уничтожены многие видные представители еврейской интеллигенции: инженеры, юристы, врачи, руководители промышленных и торговых предприятий. На глазах у всех их выводили из рядов задержанных и тут же, неподалеку, расстреливали. Бывшие их коллеги-латыши в большинстве своем выражали свое удовлетворение таким оборотом дела.

Тысячи евреев, включая детей, схваченных на улицах или в домах, были согнаны, чтобы собирать и хоронить трупы, очищать улицы от развалин. Но многих заставляли выполнять ненужную, бессмысленную работу только для удовлетворения страстей садистов и насильников.

Проходя по городу, направляясь к местам принудительных работ или к ямам, где их расстреливали, еврейские колонны подвергались диким издевательствам не только со стороны сопровождавших их шуцманов[34]34
  Нем. Schutzmann – полицейский (в Германии – до 1945 года). Так называли полицаев из числа нацистских коллаборационистов.


[Закрыть], так называемых «повязочников», но и со стороны прохожих, гражданской публики.

Принудительные работы длились с раннего утра до темноты, люди обязаны были напряженно трудиться под палящим солнцем, не получая ни еды, ни питья.

Лишь некоторую часть угнанных отпускали на ночь домой, строго наказывая наутро снова явиться в префектуру для отправки на работу. Многих после работ приводили прямо в префектуру, где они, изможденные, оставались всю ночь в страшной давке, спертом воздухе, кое-как примостившись на полу подвалов, чтобы с рассветом снова приняться за непосильный труд.

Сотни евреев в первые дни были приведены в префектуру единственно с целью издевательств и насилия.

«Повязочники» и их жертвы. Июль 1941 г.

Убеленных сединой бородатых стариков под дулами пистолетов заставляли облачаться в талес[35]35
  Талес (идиш; др. – евр. талит – мантия, плащ) – прямоугольное молитвенное покрывало из шерсти (или шелка) с черными или голубыми полосами вдоль коротких сторон и с цицит по углам (в идишистском варианте цицес) – кистями из сложенных восьми шерстяных или шелковых нитей с пятью узлами, прикрепляемыми к талесу или одежде и носимые как напоминание о 613 заповедях иудаизма.


[Закрыть] и тфиллин[36]36
  Тфиллин (др. – евр.) – филактерии (гр. phylakterion – оберегатель, хранитель) – амулет в иудаизме, представляющий собой две маленькие кожаные коробочки с цитатами из библейских книг Исход и Второзаконие; с помощью ремешков прикрепляются совершеннолетними мужчинами на левую руку и на лоб во время утренней молитвы в будни.


[Закрыть], плясать и распевать советские песни. Девушек, молодых женщин в присутствии мужчин, близких, знакомых заставляли раздеваться догола и совершать на глазах всех омерзительный половой акт,　многих изнасиловали шуцманы. Некоторые из женщин от ужаса сходили с ума.

Евреев заставляли в диком темпе бежать по лестнице вверх-вниз без остановки, смертельно избивая их на ходу, пока пожилые, менее здоровые, не падали замертво. Изуверски были замучены евреи, оказавшиеся в застенках штаба организации латышских фашистов «Перконкрустс»[37]37
  «Перконкрустс» (латыш. «Громовой крест») – политическая организация в Латвии (образовалась из основанной в 1922 года организации «Латышский национальный клуб»), включала главным образом студенческую молодежь (руководитель Г. Целминьш). Программа и атрибутика были заимствованы у итальянских и немецких фашистов. В 1934 году была запрещена латвийскими властями. В начале нацистской оккупации (июнь 1941 года) возобновила свою деятельность, и ее члены добровольно участвовали в массовых расправах над советскими активистами и евреями; в августе 1941 года была запрещена оккупационными властями, а ее члены влились в нацистский репрессивный аппарат.


[Закрыть] по улице Валдемара, 19[38]38
  Дом на улице Валдемара, 19, до начала 1940 года принадлежавший еврейскому банкиру Арону Шмульяну, в годы нацистской оккупации служил штабом «Перконкрустса».


[Закрыть]. «Перконкрустовцы» были застрельщиками разжигания антисемитизма, главарями-палачами в акциях массовых убийств еврейского населения и обер-грабителями оставшегося имущества жертв.

Практически свою программу злодеяний в отношении мирного еврейского населения немецкие хозяева вершили руками латышских фашистов, перещеголявших по бесчеловечности и садизму своих господ и превзошедших самые смелые ожидания и прогнозы гитлеровцев.

Ужас овладел мною, когда я слушала в префектуре о неслыханном чудовищном варварстве немцев и их прислужников. Мне рассказали, что на днях была расстреляна после полевых работ целая группа еврейских женщин якобы за то, что они плохо работали.

Не западня ли это для нас? Возможно, нас попросту сюда привели, чтоб назавтра расстрелять? Что делать? Я начала искать лазейку, чтобы вырваться отсюда, но напрасно, все двери были на замке и охранялись.

Прошло еще несколько часов мучительных ожиданий. Открылась дверь, вошел какой-то солдат и объявил: 12 женщин поедут на полевые работы. Он принялся отбирать – я попала в　это число. Среди отобранных оказалась одна худенькая, согнутая, совсем седенькая старушка.

Стало еще страшней. Говорили, что старых, как правило, вовсе не ведут на работу, а отправляют прямо к ямам. Шуцман приказал выходить и строиться в колонну.

Нас повели через Двину к станции Засулаукс. Подошел товарный состав. Шуцман приказал нам влезть в вагон.

Вскоре мы прибыли в Елгаву[39]39
  Елгава – город в 40 км от Риги; историческое название Митава, в составе Российской империи – центр Курляндской губернии, ранее – столица Курляндского герцогства.


[Закрыть]. Нас вывели и снова построили. Здесь у вокзала нашу колонну полицай записал в какой-то список. Я пристально вглядываюсь по сторонам: быть может, увижу знакомых – в Елгаве я многих знала. Но гражданских вообще в городе мало, встречаются одни лишь немецкие военные и полицаи. Но вот вижу, ведут под конвоем группу арестованных местных жителей, видимо, это коммунисты-активисты. Они оборваны, измучены, на них нельзя смотреть без сострадания.

Полицай заканчивает регистрацию и командует трогаться. Шагаем теперь, изнуренные, по пыльной дороге. Некоторые уже совершенно выбились из сил.

Солнце садится за лесом. Куда идем, неизвестно. Вечереет. Наконец после десятикилометровой ходьбы нас приводят к какому-то богатому хутору. Уже поздний вечер.

Из дома навстречу выходит хозяин, пожилой латыш. Переговорив с охранником, он указывает нам место на чердаке коровника, там мы должны расположиться на ночлег.

Измученные за целый день ходьбы, напуганные всем пережитым, мы начали карабкаться наверх, на чердак. Большинство из нас уже сутки ничего не ели, мучает жажда, душит страх. Что ждет впереди?

На полу чердака слой соломы. Укрыться на ночь совершенно нечем. Мы собрали в кучу солому, сгрудились вместе и, кое-как примостившись, смертельно усталые, скоро забылись тревожным сном.

До восхода солнца нас разбудил громкий крик:

– Вставайте, пора на работу!

Мы спустились, охранник уже ждал и повел нас в кухню. Нас, наконец, накормили. Наша работа – прополка сахарной свеклы. Далеко простирающееся поле сплошь заросло сорняками, листья свеклы едва из-за них проглядывают.

Земля глинистая и твердая, рвать траву трудно. Для евреев – городских жителей такая работа непривычна и очень утомительна. Вскоре руки у всех покрываются кровавыми царапинами, волдырями. Охранник часто проверяет, следит, быстро ли мы работаем.

Ежедневно он отмеряет определенный участок-норму и строго предупреждает: если мы будем плохо работать, нас расстреляют. Нам, конечно, ясно, что угрозу он может в любой день привести в исполнение, и мы стараемся не вызывать нареканий, добросовестно трудимся из последних сил. Когда мы закончили обработку полей у одних хозяев, нас перебросили в соседнюю деревню, к другим хозяевам. Работа та же.

Рабочий день длится от зари до темноты, запрещается умываться, запрещается стирать пропотевшее единственное платье. Грязь и пот въелись до зуда в тело, развелись вши. Волосы не расчесать – нет гребенки, нет перерывов в работе. Счастье, что еще кормят.

Иногда выдаются холодные ночи, и тогда мы прижимаемся друг к другу, сворачиваемся в комок, но не помогает: мерзнем, невозможно заснуть. Каторжный труд и нечеловеческие условия, палящее дневное солнце и ночные холода делают свое разрушительное дело – изматывают силы, вспыхивают болезни.

Однажды наша старушка свалилась на работе в глубоком обмороке. Мы оттащили ее в тень, уложили на траву, укрыли от посторонних глаз и холодной водой привели в чувство.

На другой день девушка Боброва получила солнечный удар, невыносимо разболелась голова, началась сильная рвота – казалось, она умирает. Мы едва упросили охранника увести ее в тень, чтобы оказать ей помощь, конечно, при условии, что остальные выполнят ее норму.

Мне тоже раз стало плохо на работе, потемнело в глазах, голова закружилась от нестерпимой боли, из носа хлынула кровь. Я зажала рукой нос и холодной мокрой тряпкой остановила кровотечение, немного отдышалась и снова за прополку. Лежать, отдыхать запрещено, за это можно поплатиться жизнью.

Так тянутся дни за днями.

Как-то раз около полудня мимо поля, где мы работали, проходил какой-то нездешний полицай-айзсарг, вооруженный автоматом. Разглядев нас, он истерично закричал:

– Откуда здесь жидовки? – И, словно дикий пес, забегал вокруг нашей группы, пронзая нас безумным взглядом. Его лихорадило, руки судорожно дрожали, казалось, вот-вот он　начнет нас косить из автомата. Страшно было видеть, как он жаждет нашей крови.

Но, к счастью, наш охранник-«повязочник» был на месте и «заступился». Вступив в перебранку с коллегой-фашистом, наш охранник достал из кармана бумагу и показал, что он полновластный хозяин этой группы евреек. Недовольный и злой, пришелец-фашист, буркнув ругательства, убрался с поля. Позже хозяйка нам сказала, что не будь в тот момент нашего стража на месте или не сумей он доказать, что власть над нами дана ему префектурой, фашист наверняка уложил бы нас всех там же в поле.

Вскоре после этого случая среди местных жителей разнесся слух, что в деревнях работают городские еврейки. Не получив пока возможности нас уничтожить, местные фашистские холуи были рады поиздеваться. Толпами собирались они по ночам у нашего хлева, стреляли в воздух, бесились, дико хохотали. Это подорвало вконец наши и без того взвинченные нервы и расшатанное здоровье.

У нас в группе была молодая учительница, она совершенно упала духом и постоянно твердила, что здесь в деревне нас сперва до смерти измотают, а затем перебьют, уж лучше сразу покончить с собой.

Я спорила с ней, старалась утешить других, особенно слабых, убеждала, что труд является для нас спасением, что он поможет нам пережить несчастье и мы вернемся домой.

Учительница дулась на меня, не разговаривала со мной из-за того, что я настраивала всю группу на свой лад. Но кроме того я еще «воевала» с девушкой лет восемнадцати из Краславы[40]40
  Краслава – город в тогдашнем Даугавпилсском уезде, в 265 км от Риги (историческое название – Креславка).


[Закрыть]. Та систематически отлынивала от работы, зарывалась в высокую траву и отлеживалась. Меня это злило. Ведь в то же самое время наша старушка надрывалась, не разгибая спины. Все возмущались поведением девушки, но никто с ней не хотел связываться. Я же, напротив, решила прекратить это и попросила охранника выделить норму для каждой в отдельности. Он согласился. Это заставило и молодую работать со всеми наравне.

У меня работа спорилась, я трудилась быстро и хорошо. Справившись со своей нормой, я помогала старушке, но время у меня еще оставалось. А тем, кто выполнил норму, «повязочник» разрешал подойти к речке, умыться, постирать платье, оно высыхало на теле, но зато было без слипшейся грязи, пота　и вшей. Так мы проработали шесть недель, пока не пропололи в округе все поля сахарной свеклы.

В день окончания работ охранник сказал, что вышел новый приказ: все евреи обязаны носить желтые нашивки с изображением шестиконечной звезды, и в соответствии с этим приказом велел нам тоже смастерить и пришить к одежде эти «звезды Давида»[41]41
  См. примечание 20. 25 июля 1941 года в Риге началась регистрация евреев. Зарегистрированным выдавалась особая регистрационная карточка с предписанием носить на груди слева желтую шестиконечную звезду диаметром 10 сантиметров. (Это правило было введено с 28 июля.)


[Закрыть]. У нас не было желтой материи, пришлось прицепить к платью звезды из картона. Некоторые заплакали, надев впервые по два желтых ярлыка, клейма «неполноценной расы». Учительница тотчас напустилась на меня:

– Я же говорила вам, что все ровно нас ждет горький конец, очень нужно было еще на них надрываться, перед тем как получишь пулю… Охранник повел нас строем к реке, там уже ждал небольшой речной буксир.　Вот увидите, – снова завелась учительница, – нас завезут подальше и будут топить!

– Не слушайте ее, не поддавайтесь панике, этого не будет, – вступилась я, – мы ведь хорошо работали и вернемся домой! Переговорив с рулевым, охранник велел подняться на буксир. Как только все уселись, пароходик отчалил.

– Куда нас везут? – попеременно спрашивали стражника смертельно напуганные женщины. Он уклонялся от ответа. Мы сидели подавленные, ожидая в любой момент ужасной расправы. Но судно все шло, мотор монотонно гудел, и, наконец, вдалеке показались знакомые очертания Риги. Мы так обрадовались в тот миг, как будто в этом городе совершенно не было фашистов.

Буксир подошел к берегу, и охранник объявил, что можем идти по домам. Мы засияли, бросились целовать друг друга, даже учительница и та переродилась: плакала от радости, казалось, не веря еще словам охранника. Мы сердечно простились и разошлись по домам.

Я пошла на свою старую квартиру, надеясь встретить сестер или хоть найти записку от них, узнать, пытались ли они бежать, догадаться по каким-нибудь приметам, уехали ли они. С такими мыслями я подошла к дверям своей квартиры, на них висела бумага, где крупным немецким шрифтом было написано: “Beschlagnahmt”. «Опечатано».

Значит, моя квартира и имущество теперь принадлежат немцам. Как быть? Я решаюсь пойти в префектуру. Захожу туда и обращаюсь смело к дежурному «повязочнику». Объясняю ему, что с группой евреек только сегодня приехала с полевых работ у Елгавы, мы там добросовестно трудились полтора месяца, а теперь не могу попасть в свою квартиру, она кем-то занята, я хочу лишь взять кое-что из самых необходимых вещей: пальто, платье, полотенце; остальное: обстановка, мебель да и сама квартира – меня не интересует. «Повязочник» пристально осмотрел меня и принялся рыться в каких-то книгах, листая страницы, сверяя списки. Затем он сказал:

– Да, точно, сходится, вы действительно сознательно работали. Подождите здесь немного, я пойду вместе с вами, посмотрю, в чем дело.