Текст книги "Я пережила Румбулу"

Автор книги: Фрида Михельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

После всевозможных предположений, посоветовавшись, мои спасители решают остаться и спрятаться – они ничем не запятнаны перед красными. Конечно, я тоже их уговариваю никуда не уезжать.

В конце концов они останавливаются на том, что выроют внизу в ложбине у лесочка бункер и там будут отсиживаться, пока не сменится власть. Хозяин Фердинанд Вилюмсон уверяет, что в том месте их наверняка никто не заметит.

Юркевичи от этого плана отказываются – они не могут бросить на произвол судьбы своих коров. Вместо этого они предлагают другое: пойти в лес километра за три от шоссе и там на время скрыться. Старик Юркевич утверждает, что знает одно верное место, где они смогут спокойно расположиться, они там выроют землянку, рядом будут пастись коровы и заодно будет вдоволь молока.

Старушке Вилюмсон тоже жалко расстаться со своей буренкой – это все их богатство. Она советует мне идти вместе с Юркевичами и захватить корову с собой.

Юркевичи, в свою очередь, охотно соглашаются с ее предложением, они рады взять меня в компанию.

– Вместе не так страшно, – рассуждают они, – будем друг другу помогать.

С тем же приказом о выселении полицейские явились и к нам. На сборы даются два часа. Нужно спешить. Мы прощаемся.

С небольшими узелками, волоча за собой на цепочках и веревках коров, мы пускаемся напрямик по полям и запутанным лесным тропкам к тайнику Юркевича.

Через несколько километров мы добрались к небольшому поселку, утопающему в дремучем лесу. Здесь нам на сутки приходится прервать наш путь – началась беспрерывная бомбежка и артиллерийский обстрел. Снаряды рвутся со всех сторон, свистят над головами. Словно семена из дырявых мешков, посыпались с самолетов бомбы. Стоит грохот и треск, бушуют вспышки огня.

Мне весело от этой музыки, канонады и жаркого зрелища, хоть все лежим пластом на земле.

Но вот бомбежка стихает, самолеты удаляются. Неожиданно появляются немцы. Увидев нас, они кричат, чтоб беженцам немедленно собраться в одно место и идти к Двине – сейчас подадут пароход для эвакуации в Германию.

Мы с Юркевичами держимся вместе, они ищут во мне поддержки, все еще не подозревая, что я еврейка.

Немцы здесь наводнили все, солдаты выглядывают из засад в лесу.

Как бы мне избежать этой заварухи с Германией, а тут еще корова. Опять начинается пальба. Сущий ад. Завизжали снаряды и посыпались бомбы. Я схватила за цепь корову и побежала с ней изо всех сил назад к Вилюмсонам. Над головой проносится град смерти, мне кажется, что красные простреливают каждый метр. Я примчалась к хлеву и привязала корову. В доме никого. Вилюмсоны в бункере. Я спустилась к ним и предупредила, чтоб береглись и не показывались из ямы – немцы всех встречных угоняют на пароходы. Пробыв с ними недолго, я побежала к Юркевичам назад, но на этот раз с другой стороны деревни. Пришла в самый раз. Немцев не стало. Юркевичи мне говорят, что после этой бомбежки немцы отступили и больше не возвращались.

Мы перебрались еще глубже в лес и, расположившись на поляне, приступили к рытью землянок. Работали до изнеможения, копали ямы, пилили и таскали бревна для стен и покрытия. Через день убежища были готовы. Коровы, лошади, овцы были на привязи и паслись тут же в лесу.

Во всей этой суматохе и неразберихе я чувствовала себя на седьмом небе, как накануне большого праздника – освобождение на носу. Но вот – снова сильная бомбежка. Мужики и женщины бросаются на землю, плачут, трясутся от страха, я тоже ложусь вместе со всеми, но на душе у меня весело и легко. Я лежу и утешаю Юркевичей:

– Не бойтесь, вот увидите, здесь не упадет ни одна бомба, вы думаете, красные не видят, что здесь нет войск, отсюда же никто не стреляет.

Бомбежка удаляется. Снова спокойно. Мои соседи удивляются, откуда у меня столько смелости и уверенности, и вообще, почему я сияю от радости. Но это моя тайна: пока еще они не должны ее знать.

Днем я помогаю хозяйкам доить коров, мы пьем молоко, но его слишком много, некуда деть, молоко выливают целыми ведрами.

Вдали доносится стрельба, но она уже не так пугает, люди свыкаются. Так проходит несколько дней.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Фрида Фрид после освобождения. 1944 г.

Неожиданно за лесом прекратилась и эта отдаленная перестрелка, стало совершенно тихо. Эта тишина как-то даже показалась непривычной для слуха.

Мы долго вслушиваемся, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук фронтовой полосы, но тишина не нарушается.

Жена Юркевича решила выйти из лесу, посмотреть, в чем дело, женщине не так опасно показаться. Минут через десять она возвращается, бежит и в возбуждении зовет:

– Послушайте, вставайте, идут красноармейцы!

Меня это известие обожгло словно пламенем. Я, как безумная, бросилась сломя голову им навстречу и закричала во всю глотку на весь лес:

– Ура! Ура! Наши! Наверное, я была в тот момент и впрямь ненормальной. Ошарашенные моим внезапным превращением, мужики смотрели на меня не то с удивлением,　не то с испугом, полагая, что я засланная коммунистка.

Вдали двигались красные части. Я побежала к Вилюмсонам. Они еще были в бункере.

– Выходите! Выходите! – встретила я их громким криком и бросилась их целовать, мы захлебывались от слез радости.

Немного успокоившись, мы вышли и подошли к дому. На поле возле дома лежит убитый красноармеец. Здесь был тяжелый бой. Изба насквозь изрешечена пулями и осколками, хлев разворочен, крыша сорвана, но корова, к удивлению, уцелела.

Вскоре у дома появляется группа советских солдат. Я выбегаю навстречу благодарить их, расцеловать, но они злы.

Они явились сюда арестовать старика Вилюмсона за убийство солдата. Из объяснений с солдатами я поняла, что Вилюмсонов оклеветали соседи – мол, они немцы и потому специально остались, чтобы вредить. Бедный Фердинанд Вилюмсон, с трудом передвигаясь, опираясь на свою палку, тоже вышел на шум. Один солдат пытается увести его под конвоем.

– Не смейте трогать этих людей! – закричала я в ответ, срывая свою долголетнюю маску, сбрасывая деревенские платки. – Теперь вы видите, кто я?　Я – еврейка и только благодаря этим людям спаслась, и вот я стою перед вами живая. Это они изо дня в день рисковали своей головой из-за меня!

Красноармейцы остановились в нерешительности, все еще не веря моим словам.

Переговорив друг с другом, они решили послать за солдатом евреем – проверить, не обманываю ли я их.

Вокруг нас собралось много народу. Подошел воин еврей и под общее сосредоточенное внимание десятков глаз в напряженной тишине мы заговорили друг с другом на идише[96]96
  Идиш (также новоеврейский, разговорно-еврейский) – один из еврейских языков; относится к германской группе индоевропейской семьи языков, письменность на основе древнееврейского алфавита. Сложился в X–XIV веках на базе одного из верхненемецких диалектов, который подвергся интенсивной гебраизации (присвоению элементов древнееврейского языка), а позднее – славянизации. Перед Второй мировой войной на идише говорили примерно 11 миллионов человек, на нем существует богатая и интересная культура.


[Закрыть] – языке наших расстрелянных матерей, отцов, братьев, сестер… Я расплакалась. Правда была слишком очевидной. Солдаты стали жать нам руки – мне и Вилюмсонам, расспрашивать о подробностях, благодарить всю семью за героизм, обещали представить к награде.

Весть о подвиге Вилюмсонов, спасших еврейку, мгновенно облетела всю деревню. Весь день я рассказывала солдатам о зверствах, о своих мытарствах, о героизме моих спасителей.

К нам еще долго потом приходили разные люди, соседи и знакомые, военные из гарнизона и из Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний фашистов…[97]97
  См. примечание 18.


[Закрыть] Каждому всего не расскажешь – и тогда я решила в дальнейшем записать все по-порядку. Будут у меня дети, прочту им, когда вырастут, чтобы помнили и никогда этого не забывали.

Так постепенно возникли эти тетради.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Фрида Михельсон. 1952 г.

Оливия скончалась у меня на руках через год после освобождения, в 1945 году. Она таяла с каждым днем от чахотки и сгорела за несколько часов в бреду, инстинктивно прижавшись щекой к моей руке. Я знаю, что у меня не будет в жизни более преданного друга, чем эта немецкая девушка с чистой верою и кристальной душой.

Старшего брата Оливии Гейна, кашевара в немецкой воинской части, убило осколком на передовой во время отступления немцев из Латвии в 1944 году.

Жена Гейна Эдит со своей матерью эвакуировалась в Германию. Курта угнали пароходом в сторону Пруссии, и ныне он живет в Западной Германии, а его жена Рути осталась в Риге. Впоследствии она трагически погибла при　автокатастрофе.

Славные старички Вилюмсоны тяжело переживали гибель детей. Они оба скончались у себя на хуторе возле Катлакалнса в 1949 году.

С их уходом не осталось больше никого из этой семьи. Лишь память и вечная благодарность за жизнь живет со мной в моем сердце к этим благородным людям.

Фрау Шейнк вместе с мужем бежали той памятной осенью 1944 года в Германию, и, я думаю, они живут там и по сей день.

Добрая Песла долго мучилась неизлечимой болезнью. Мы ей, чем могли, помогали, лечили, но, как и Оливия, она умерла в 1945 году.

Саша и Грета и поныне рижанки, они – мои лучшие друзья и самые желанные гости.

Из семьи Берзиньшей в 1965 году не стало сына Альфреда и моей первой спасительницы – старушки-матери Эмилии, остальные живы. Мы с радостью с ними часто встречаемся, спаянные жестоким испытанием и четвертьвековой преданной дружбой.

Рига, 1965–1967 годы.

Фрида Михельсон со своим спасителем Фердинандом Вилюмсоном. 1949 г.

Сестры Саша (Александра, слева) и Грета (Маргарита) Клебайс – спасительницы Фриды Михельсон. Фото 1925 г.

Сестры Александра (справа) и Маргарита Клебайс. Фото 70-х гг.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Фрида Михельсон. 60-е гг.

«Звезда Давида». Текст радиопередачи　

Музыка. Диктор: Еще по сей день в Румбульском лесу плачут чистыми смоляными слезами сосны, израненные два десятка лет назад. Сосны еще живут…В их стволах куда меньше свинца, чем пришлось тут на долю людей, зарытых под корнями деревьев.

Еще по сей день тяжело сереет песок Румбульского леса. Еще по сей день. И никогда больше не станет этот песок светлым и не развеется ветром: так густо он напитан человеческой кровью и людским пеплом…

Еще по сей день в седом мхе Румбульского леса рыжеют стреляные патронные гильзы. Безмерно тут их число. И по сей день они источают запах горелого пороха – точно так же, как сосны по сей день хранят в сером песке вопли расстрелянных людей…

…Лишь одна сосна во всем Румбульском лесу засохла, высохла на краю огромной могилы. Предостерегающе вонзила она свои голые сучья в небо. Как странный призрак стоит мертвое дерево между живыми. Его сердцевину располосовала та пулевая сталь, что не пришлась на долю людей. И сосна нема. Сосна молчит. Сосна погибла… Но есть живой человек. Один-единственный человек[98]98
  В день второй акции в Румбуле, 8 декабря 1941 года, помимо Фриды Фрид (Михельсон), спаслись также Элла Медалье (урожд. Гутман) и Матвей Лутрин с женой и еще одна женщина по фамилии Гамбургер, а также неизвестный подросток, которого сначала приютил кто-то из окрестных жителей, а потом выдал. Из спасшихся выжила также Элла Медалье, которая тоже оставила воспоминания: Медалье Э. Право на жизнь. Рига, 2006; 2-е изд. М., 2011.


[Закрыть] из 38 тысяч[99]99
  Такова была распространенная в то время оценочная цифра, впоследствии уточненная по историческим документам в сторону уменьшения (см. примечание 17).


[Закрыть], проглоченных могилой, – он жив сегодня. Один-единственный человек ушел от края своей могилы в Румбульском лесу. Этого человека зовут Фрида Михельсон. Слушайте же ее трагический рассказ о звезде Давида, о гибели тысяч и о единственной уцелевшей жизни.

Михельсон: Это было летом 1941 года… Когда фашисты оккупировали Ригу, один из первых изданных ими приказов был: клеймить людей желтой шестиконечной звездой. Мы не смели ступить на тротуар, не смели перемолвиться словом с теми, кто не были евреями. Затем началось гетто. Мне трудно говорить об этом.

Диктор: Рижское гетто – кварталы Латгальского предместья[100]100
  Латгальское предместье – последующее название Московского форштадта (см. примечание 52).


[Закрыть]. Здесь жизнь многих десятков тысяч была, как разбитый бокал вина: содержимое бокала осталось выплеснутым снаружи, а обломки разбитого стекла – сметены и заперты двойным проволочным заграждением, отрезавшим от неисполненных дел, человечности, будущего. Людям остались лишь воспоминания, нагое существование да иллюзии.

Иллюзии были, как желтый диск подсолнечника, день за днем роняющего, утрачивающего свои семечки жизни. Не утрачивались одни только воспоминания. Взрослые жили ими, но детям был нужен хлеб.

Михельсон: Отчетливо, точно сегодня, помню: было солнечное октябрьское утро…

Дикторша: С крыш падала осенняя роса, и под застрехами ворковали голуби. Люди из-за колючей проволоки тащились на работу. Через проволоку падали яблоки, буханочки хлеба и куски сахара. Какой-то мальчик, просунув руку за проволоку, зацепился рукавом за колючий шип. Его пытался освободить тот, кто принял от него ломоть хлеба. Оба были одного возраста и роста: первый – русоголовый, второй брюнет. Быть может, они соседили на одной школьной скамье, возможно, не были даже знакомы. Не это ведь было важно… Их заметил охранник. Два выстрела разрубили воздух, и двух мальчиков уже не было. Были только два ручья крови, слившиеся в один.

Диктор: …Слившиеся в один.

Михельсон: Пока жива, я этого не забуду. Но и это было только началом. 30 ноября улица Лудзас покрылась сплошной кровью, под которой скрылся с глаз снег. Я жила по улице Лудзас, 37, и через окно видела все, что происходит на улице… Это был кошмар…

Дикторша: 29 ноября[101]101
  В действительности такой приказ был издан 28 ноября 1941 года.


[Закрыть] гетто молнией облетела весть: «Фашисты готовят акцию!» Плакаты на улице Лачплеша возвещали, что все жители гетто будут отправлены в лагерь. Поэтому с вечера уже всем быть на улице в походной готовности. Куда? Далеко ли? В такой мороз! С детьми! И почему от семей отделены мужчины?[102]102
  Отделение работоспособных мужчин от их семей произошло 29 ноября. С утра все работающие мужчины покинули гетто с рабочими колоннами.


[Закрыть]

Те, кого гнали на работу за пределы гетто, рассказывали, что советские военнопленные говорили им, будто их заставили отрыть огромные рвы. Для кого? Для кого? Нет – невозможно! Но почему так много шуцманов и немцев? Нет, нет! Это невозможно!

Всю ночь строились колонны, плакали дети, выл ветер, трещала стужа и гремели пистолеты. Новое извещение: «Пойдет только половина». 30 ноября около шести утра колонна двинулась в путь. Когда рассвело, люди увидели следы зверства. На улицах лежали старики, мужчины, женщины, дети, лежали и уже не чувствовали мороза. Семь сотен трупов. Из брошенных детских колясок время от времени долетал как бы жалобный звук, но то подвывал ветер – дети уже не могли жаловаться и плакать.

Диктор:…Дети уже не могли плакать.

Михельсон: После того многие больше не верили, что угнанные живы, но многие тешили себя надеждой. По гетто циркулировало письмо, написанное на идише, присланное будто бы кем-то из ушедших. В письме говорилось, что мужчины работают в лесу, а женщины заняты на стирке. Это снова всех успокоило. Поэтому, когда и мы, оставшиеся, 8 декабря собрались в путь, все были озабочены только пищей и теплой одеждой. В нашу колонну не стреляли. Словом, все казалось спокойно.

Дикторша: Растянувшись на несколько километров, колонна бурно текла вон из Риги по Московской улице. Ударила оттепель. Земля смешалась с небом. Люди часто падали на обледенелой мостовой, другие спотыкались, падали на упавших. Но ни у кого не вырывается ни вздохов, ни слова. Молчат и стражи. В нескольких километрах от Риги колонна в немом молчании свернула с шоссе влево и двинулась вперед по земляной дороге. Вскоре после того, как голова колонны достигла небольшого сосняка, взахлеб начал трещать пулемет[103]103
  См. примечание 82.


[Закрыть]. Ни у кого больше не осталось иллюзий – эта последний рассвет.

Диктор:…Последний рассвет…

Михельсон: Я глянула назад, но не увидела хвоста колонны: шли и шли люди. Но головы колонна впереди нас уже не было: ею мы были сами.

Дикторша: Окрест леса – солдаты. В лесу – смерть. Десятки бросаются бежать и остаются в снегу без движения. Тогда людям остается только идти путем, указанным штыками. Первый штык в руках очкастого немца. Перед ним ящик. В ящик сыплются золотые часы, монеты, обручальные кольца, ручные браслеты, медальоны. Где-то мелькает улыбающийся капитан с фотоаппаратом. Очкастый заметил, что прошедшая мимо него девушка не сняла с руки кольца.

Диктор: – Ко мне!

Дикторша: – Это кольцо – обручальное!

Девушка успела нагнуться, схватить ивовый прут и один раз ударить. Она успела сделать это один раз…

Второй штык отнимает пальто, третий – пиджак и жакеты, четвертый – платья, пятый, на самом краю рва, – обувь…

Михельсон: И тогда… Пришел мой черед…

Дикторша: У кучи обуви остановилась женщина, умоляя разрешить ей дождаться своих детей. Это длилось мгновение. Шуцман обернулся взглянуть, далеко ли эти дети, и рассудить, может ли себе позволить кандидат в арийцы проявление подобного гуманизма. И в это мгновение Фрида Михельсон кинулась на кучу обуви в трех шагах от могилы. Мимо безостановочно бежали люди. На нее летели ботинки, боты, туфельки, валенки, домашние туфли, полуботинки, галоши, гетры… Мимо непрерывно бежали люди навстречу своей смерти, потому что больше не было куда бежать.

Диктор: Потому что больше им не было куда бежать.

Дикторша: Беглянка слегка приподнялась: «Надо всё это видеть – возможно, удастся спастись!» Щели в стене обуви образовали три оконца: на ров, на бегущих людей и на небо. Нижнее оконце выходило на ров. Все время падали крупные хлопья снега. Они падали на руки и лица людей и не таяли на них.

Диктор: И не таяли на них.

Дикторша: Только не потерять рассудка! Не потерять рассудка! Об этом надо рассказать людям.

Над краем рва непрерывно мелькают лопаты. На трупы летит песок.

Диктор: Летит песок.

Дикторша: Тех, кто швыряет песок, не видно… Кто-то из них споткнулся… Это военнопленный!

Затем пара ботинок закупоривает нижнее окно.

Надо глядеть в то, что повыше. Та же картина: кружение снега и в нем – бег людей. Развеваются рубашки, женщины вздевают руки для проклятия. Звучат мольбы о помощи, крики, взывающие к отмщению, к Богу. Похоже, что сама смерть танцует в черной мантилье чардаш под аккомпанемент кольтов, маузеров и парабеллумов.

Диктор: Пляшет смерть.

Дикторша: А затем и это оконце захлопнулось, и осталась одна-единственная щель сквозь сосновую ветвь на небо. Она оставалась долго. Перестал идти снег, но стрельба не кончалась.

Небо поголубело: значит – солнце.

Рядом с горой обуви присаживаются два шуцмана и толкуют, гадают, когда расстреляют могильщиков – военнопленных и политических из Саласпилса[104]104
  См. примечание 74.


[Закрыть]. Должно быть, сразу, как только тут будет покончено и они выкопают сами себе могилы.

Бесперебойно работает машина смерти.

Течет время. Показывается желтое солнце. Оно медленно катится в сторону Риги и беззвучно садится в розовый закат. Сквозь сосновую хвою солнце пылает кровоточащей желтой звездой.

Диктор: Истекает кровью звезда Давида.

Дикторша: В сумерках захлебываются и умолкают автоматы и пулеметы. Пять человек осматривают свои затворы и обнаруживают в них нерасстрелянные патроны. И тогда в сосну, стоящую на расстоянии одного шага, бьют пять длинных очередей свинца. Уходя, пятеро говорят: «Достаточно на сегодня». На ночь на месте остается немецкая охрана – не то пять, не то семь человек. Они бродят взад и вперед и, как кажется, роются в горах одежды. Морозит. Кто-то играет на губной гармошке, остальные прыгают и переминаются с ноги на ногу. Согревшись, они приступают к дальнейшему сбору контрибуции, как это и подобает победителям. Затем едят и пьют водку. Затем снова рыщут в одежде убитых.

Внезапно где-то поодаль тишину прорезает крик ребенка: «Мама!» И сосны разносят эхо: «Мама!»…

Стража вскакивает на ноги. Звенят прислоненные было к дереву винтовки. Звери бегут в лес охотиться на ребенка. Как только звук их шагов стихает, беглянка начинает осторожно раскидывать обувь и вырывается. Она бежит из лесу, убегает от той стороны, где слышны людские голоса и горят огни станции Румбула.

Диктор: Начинается дорога жизни.

Дикторша: В то время как звери охотятся на дитя человеческое, человек протягивает человеку руку.

Диктор: Ночь и день первый на гумне.

Дикторша: Ночь вторая на сеновале.

Диктор: Третья ночь в копне.

Дикторша: Три ночи на конюшне в пустом стойле.

Диктор: В комнате – шуцманы, в кладовой – еврейка.

Дикторша: Три недели в Шкиротаве, в доме у Берзиньшей.

Диктор: Ночь в Риге на лестничной клетке.

Дикторша: Ночь в погребе.

Диктор: Три недели в пустой квартире.

Дикторша: Три месяца в Чиекуркалнсе.

Диктор: Три года возле Кекавы, на подворье у Вилюмсонов.

Дикторша: Человек человеку дал убежище.

Диктор: Человек стоял на страже человека.

Дикторша: Человек делился с человеком скудным времен войны хлебом.

Диктор: Человек ради человека рисковал своей жизнью…

Дикторша: Долгих три года.

Диктор: Когда в дом к Вилюмсонам вошел первый красноармеец, Фрида Михельсон развязала узел на платке, и ее волосы уже не были черными.

Михельсон: И вот мой рассказ окончен. Порой мне кажется, что затем я только и спаслась, чтобы этот рассказ повторять и повторять вам, люди. Но одно угнетает мое сердце – там, в лесу, суетился улыбающийся капитан, фотографировал и распоряжался стрелками. А что если он жив?!

Фрагмент полосы газеты «Маарив» («Вечерняя») с публикацией о Фриде Михельсон

Диктор: А что если он жив? Если он сегодня жесткими командными словами гонит на полигон новое стадо зверей? И, науськивая, демонстрирует на карте Россию, показывает на Прибалтику, где стояли его родовые усадьбы?

Тогда – он сгорит на этот раз. Капитан, напрасно протрубили к войне. В шаге от границы звери рассыплются отравленным пеплом. И люди, подняв этот пепел от земли, развеют его на все четыре стороны, чтобы не поганить землю.

Текст передачи Латвийского радио (автор Янис Бриедис). [Февраль 1963 года].

Музей «Евреи в Латвии», П1/74.

«Спасенная привела к обвинению нациста, который приказал ей раздеться». Газетная публикация

В память Катастрофы

«Это тот человек! В жизни я его не забуду! Он был одним из тех, кто участвовал в нашем истреблении. Не забуду его до гроба! – Эти слова на идише произнесла в большом волнении старая и болезненная женщина в суде в Балтиморе (США), когда ей была показана фотография 50-х годов. – Этот человек – латышский айзсарг[105]105
  См. примечание 29.


[Закрыть]», – сказала она.

37 лет она носила в себе воспоминания о преступнике, мечтала отомстить ему. В прошлом месяце она достигла своей цели. Фрида Михельсон, 72 лет, способствовала тому, что Карлис Детлавс, 68 лет, был изобличен и признался в участии в уничтожении рижских евреев в декабре 1941 года. Женщина, которая была одной из двух чудом спасшихся женщин при массовом убийстве в Румбульском лесу и которая была свидетелем, слышавшим и видевшим ликвидацию 26 тысяч евреев, – привела к обвинению человека, приказавшего ей снять одежду, как и всем, стоявшим в очереди перед рвом смерти.

29 лет Детлавс проживал в одном из предместий Балтимора тихо и спокойно, как честный подданный. Полгода длилось его судебное дело в американском суде по делам убийств. Он отрицал все и вся – что он был нацистским преступником, несмотря на то, что иммиграционные власти пытались доказать, что именно этот человек очень лгал в 1950 году, когда он поселился в США, утаив от иммиграционных властей свое бандитское прошлое.

Можно сомневаться, вспомнил ли он эту женщину, которая взошла на свидетельскую трибуну, чтобы произнести свой страшный рассказ, обнаживший его деяния. По всей вероятности, для него было сюрпризом услышать, как она перехитрила его и осталась в живых, чтобы поведать миру, что случилось в Румбульском лесу. После ее ошеломляющего рассказа у него не осталось другого выхода, кроме как признать свою вину. Ему пришлось утешиться тем, что наказание, которое его ожидает как соучастника преступлений, не тяжкое – изгнание за пределы США.

Фрида Михельсон. 1977 г.

Фрида Михельсон, возвратившаяся в Ригу сразу после освобождения, приехала в Израиль в декабре 1971 года, но воспоминания и кошмары гетто и Румбульского леса преследуют ее все время.

На Детлавса она вышла, столкнувшись с ним два года назад. Случилось это, когда отдел израильской полиции, занимающийся нацистскими убийцами, искал свидетелей против одного из самых отъявленных латвийских убийц евреев – Арайса[106]106
  См. примечание 2.


[Закрыть]. Среди тринадцати фотографий, которые ей показали, она внезапно обнаружила знакомый образ. «Это тот человек, который заставил меня раздеться», – сказала она взволнованно. Этим человеком был Детлавс. Когда ей стало известно о суде над Детлавсом в США, несмотря на противопоказания по состоянию своего здоровья, она решила поехать в Балтимор и стать свидетелем против него. В поездке ее сопровождала родственница, врач Инна Михельсон, которая также прошла через многие страшные испытания, будучи девочкой во время Катастрофы в Риге. Она оказывала ей и моральную, и медицинскую поддержку.

– Фрида очень больна, – рассказывает она, – и если бы она ехала сама, она бы не добралась до суда.

Мужчина на скамье подсудимых совершенно отличался от того эсэсовца из Румбульского леса. Умышленно изменивший внешность – у него были большие очки и вставные зубы, которые, по всей видимости, несколько изменили его внешность. Но ошибиться в нем было нельзя. Как сказала Фрида следователям, «тогда холодные глаза разбойника смотрели прямо, сегодня они косят…». Будучи портнихой, она точно помнила, какую одежду он носил и каким головным убором была покрыта его голова. Даже его рост она назвала почти точно. Когда адвокат [обвиняемого] попросил нарисовать эту шапку, она сказала: «Рисовать я не умею, но дайте мне ткань и чем шить, и я сошью эту шапку».

Целый день длились свидетельские показания Фриды Михельсон. Перед лицом преступника, перед лицами обвинителя и защитника, перед лицами многих евреев Балтиморы, которые заполнили весь зал, она поведала свой страшный рассказ: сразу после того, как Детлавс ударил ее по руке и заставил раздеться, она спаслась в какую-то долю секунды, ибо никто на это не обратил внимания: она бросилась на землю, погрузив голову в снег и притворившись мертвой. Она рассказала, что те, кто должен был быть убитым, должны были предварительно раздеться, снять обувь. Им было велено бросать эту обувь в то место, где лежала она. «Вскоре я лежала под горой обуви», – продолжала Фрида Михельсон. После наступления темноты, продрогнув до основания, она выползла наружу и бежала с этого места, сопровождаемая внутри криками о помощи обреченных людей – женщин, детей, стариков, которые не дают ей покоя всю жизнь.

На следующий день обе женщины вернулись в суд продолжать свидетельские показания после ужасной ночи, которую они провели в гостинице. Инна рассказала: «В четыре утра мы проснулись и начали друг с другом разговаривать. Внезапно мы почувствовали запах дыма в комнате. Мы открыли дверь. В соседней комнате жил помощник прокурора. Он также открыл дверь и сказал, что дом горит и надо спасаться. Лифт, находившийся напротив, уже не работал. Был запасной аварийный выход, и через него мы почти нагие начали спускаться вниз. Наша комната располагалась на 15-м этаже. Все было окутано дымом. Фрида почти уже лишилась чувств, и тогда ее поднял на свои плечи помощник прокурора и с 13-го этажа снес вниз. Нас перевели в гостиницу напротив нашей. Выяснилось, что это был небольшой пожар, который ликвидировали через некоторое время. Через два с половиной часа мы уже смогли вернуться в нашу комнату. Несколько позже было установлено, что пожар в гостинице распространился из трех очагов одновременно, и, по данным балтиморских газет, прокомментированным местной полицией, это был преднамеренный поджог. Кто его совершил и связан ли пожар с проходящим судом над Детлавсом, газеты не сообщили». Однако все, что произошло с Фридой ночью, только укрепило ее настойчивое стремление вернуться назавтра в суд, чтобы закончить дачу свидетельских показаний.

– Честь и хвала ей, – не удержался сказать судья. Фриду допрашивали еще три часа, и этим была исчерпана ее обязанность, определившая обвинительное заключение против нацистского преступника.

Фрида Михельсон. 1979 г.

Между тем продолжительное стояние на ногах не укрепило ее слабый организм. По возвращении обеих женщин в Нью-Йорк Фриде была предоставлена возможность несколько успокоиться. Инна поместила ее в неврологический институт на четыре дня. Свою родственницу, однако, Фрида попросила как можно быстрее отправить ее в Израиль. И действительно, когда появилось небольшое улучшение в ее болезненном состоянии, врач Михельсон взяла на себя риск, и обе женщины поспешили вылететь в Израиль. Фрида Михельсон вернулась в свой дом в Хайфу. Там она оправилась от болезни и держится твердо, крепясь после тяжелого душевного испытания, которое ей пришлось перенести в Балтиморе. Инна Михельсон также вернулась к своей работе в Институт Гельвица в Тель-Авиве. И когда она возвращается к событиям поездки в США, то вновь не может утаить своих восторженных чувств к Фриде, которая вопреки физической слабости остается «железной женщиной». «Это было тяжкое испытание, – говорит Инна, – но с нами был Бог».

Публикация в израильской газете «Маарив» («Вечерняя»), 9 февраля 1979 года.

Перевод с иврита.

«Свидетельница разоблачает Детлавса». Газетная публикация　

Суд над военным преступником

В западных странах продолжаются судебные процессы над военными преступниками латышского происхождения. Недавно наша газета писала о суде в Гамбурге, где на скамье подсудимых находился массовый убийца евреев, латышей и мирных жителей других национальностей Виктор Арайс[107]107
  См. примечание 2.


[Закрыть] – командир латышских СД во время немецкой оккупации Латвии. В Балтиморе продолжается весьма затянувшийся процесс над Карлисом Детлавсом, одним из участников «зондеркоманды»[108]108
  Зондеркоманды – созданные нацистами специальные отряды полиции, СС или СД, которые занимались массовым уничтожением мирного населения и военнопленных главным образом на оккупированной территории СССР.


[Закрыть]убийцы Арайса, обвинение против которого поддерживает служба иммиграции и натурализации США.

На этом процессе суд проверил доказательства обвинения, опросил очевидцев преступления. Недавно, 11 января, чикагская газета «Чикаго сан-таймс» описала эпизод с этого процесса. Мы предлагаем нашим читателям перевод статьи.

Балтимор. 72-летняя женщина, одна из двух латвийских евреек, оставшихся в живых после массового уничтожения, которое нацисты устроили в Риге во время Второй мировой войны, сообщила при допросе в федеральном ведомстве депортации, что обвиняемый Карлис Детлавс издевался над ее мольбой о милосердии и втолкнул ее в открытый ров, в котором было убито 30 000 евреев.

72-летняя Фрида Михельсон в среду давала показания на допросе в службе иммиграции Соединенных Штатов, что латышский шуцман на месте убийства в Риге толкнул ее в ров навстречу немецким пулеметам, несмотря на ее мольбы. Она опознала в этом шуцмане Детлавса.

Михельсон, которая теперь проживает в Израиле, опознала Детлавса по фотографии 20-летней давности. Иммиграционные чиновники сказали, что на фотографии Детлавс заснят примерно в 38-летнем возрасте.

В среду в зале суда, разглядывая фотографию, Михельсон сказала: «Так как он участвовал, он пытался нас уничтожить, никогда не забуду этого мужчину у моей могилы. Я не верила, что иду на смерть». Михельсон не просили опознать Детлавса в зале суда. Ведомство иммиграции и натурализации США пыталось депортировать 68-летнего Детлавса на том основании, что он 28 лет назад подделал иммиграционные документы, утаив, что был причастен к военным преступлениям нацистов. Против него было выдвинуто обвинение в соучастии в уничтожении жителей Риги еврейской национальности 8–9 декабря 1941 года.

Детлавс, поселившийся в Балтиморе в 1950 году и работавший на заводе компании “General Electric” рабочим до ухода на пенсию в 1973 году, отрицал обвинение, уверяя, что во время войны не находился в Латвии, а был призван в немецкую армию, чтобы воевать против русских.