Текст книги "Мастерство ворон (ЛП)"

Автор книги: Флуд Эвелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Эвелин Флуд
Мастерство Ворон

Информация

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Предупреждение о триггерах

Эта книга содержит упоминания о насилии, убийствах, физическом и сексуальном насилии, износилование (за пределами страницы) и детях.

Глоссарий

Grazie – спасибо

Tentazione – скоровище, искушение

Quel figlio di puttana. – Этот сукин сын

Prego – Пожалуйста

Ti amo – Я люблю тебя

Ti amo. Voglio passare il resto della mia vita con te, Данте. – Я тебя люблю. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь, Данте

Resta con me per sempre – Останься со мной на всегда

Si – Да

Cuoricino – сердечко

Fratello – брат

Benvenuta, signora – Добро пожаловать, синьора

Et tu, brutes – И ты, Брут? Эта крылатая фраза принадлежит римскому полководцу Гаю Юлию Цезарю и связана с предательством его близкого друга Марка Юния Брута.

Figlia – дочь

Testa di cazzo – идиот

Merda – дерьмо

Il mio cuore – моё сердце

Padre, papa – отец

Madre, mama – мать

Stronzo – мудак, придурок

Tesoro mio – моё сокровище

Principessa – принцесса

Benvenuto – Добро пожаловать

Piccola – малышка

Cugina – кузина

Bella – красавица

1. Доменико

– Кэт.

При моем бормотании между ее бровями появляется небольшая морщинка, но глаза она не открывает.

Осторожно я подтягиваю голубое флисовое одеяло, прикрывая ее потрепанное платье. На данный момент это всего лишь лохмотья и кровь. Мой взгляд задерживается на моих собственных руках, так близко от ее лица.

Все в шрамах и крови.

Как и все мы.

Я снова окидываю взглядом ее неподвижную фигуру, оценивая ее, даже когда убираю руки.

Здесь.

Она здесь, в безопасности и далеко от поля боя, которое мы оставили позади.

До следующего раза.

Проведя рукой по лицу, как будто я мог стереть свою усталость, я рухнул в кресло напротив Данте. Его пальцы скользят по смятой фотографии в его руке, но он смотрит в окно, его лицо ничего не выражает.

Я опускаю взгляд на фотографию, улавливая намек на бронзовые завитки. Моя грудь начинает сжиматься.

А потом я отворачиваюсь.

Когда он наконец заговаривает, его голос хриплый, возможно, из-за дыма или драки. Темные следы засохшей крови все еще на его лице, когда он обращает на меня свои чертовски знакомые зеленые глаза. – Она спит?

Я киваю, и он наклоняется вперёд, заглядывая через меня, будто хочет сам убедиться, что с Кэт всё в порядке.

Или, возможно, просто проверяет, действительно ли она здесь.

Как будто события этой ночи, а сейчас уже, наверное, прошлой, были лишь жестокой шуткой, призванной заставить нас поверить, что мы могли победить… после всех потерь, которые мы пережили снова и снова.

Проверка ее состояния – это то, от чего никто из нас не смог удержаться в эти последние спокойные часы.

Она свернулась в кресле и позволила нам это делать, без своей привычной дерзости. Просто… сидела там, бледная, в окровавленном платье, молчаливая, с холодными пальцами, сжимающими мою руку, так же крепко, как я держал её.

Мы просто сидели. Я смотрел на неё, а она в окно, безмолвно наблюдая, как за стеклом кромешная тьма постепенно сменяется золотым светом рассвета, и мир проносится под нами.

И впервые я понятия не имел, о чем она думает. Какие кошмары могли скрываться за этими глубокими карими глазами.

Я снова смотрю на неё: интересно, кого она пытается обмануть, сжав веки так крепко.

Я знаю её, знаю, как она двигается, знаю её жесты. Знаю её, возможно, даже лучше, чем она знает себя. И она не обманет меня.

Ни Данте. То же осознание отражается на его лице, челюсть сжимается. Он заставляет себя отвести взгляд и снова посмотреть на меня.

Интересно, чувствует ли он себя таким же беспомощным, как я, теперь, когда не осталось врагов, с которыми можно сражаться? Не в этом самолете, хотя напряжение в воздухе говорит об обратном.

Вцепившись в подлокотник, я делаю глубокий вдох. – Сколько еще осталось до того, как мы туда доберемся?

Он смотрит на часы. – Может быть, час.

До приземления в Палермо остается час, и тихий покой, который мы обрели за эти часы под открытым небом, снова разрушается.

Когда на этот раз я встречаюсь с ним взглядом, мой собственный голос звучит мрачно. – Нам нужно перегруппироваться.

– Именно это мы и собираемся сделать.

Отвечает не Данте. Джио садится на свободное место рядом со мной, пустой стакан болтается в его руке. Он выглядит хуже, чем Данте, глубокий порез над его левой бровью уже затягивается, даже несмотря на то, что синяки вокруг глаз продолжают приобретать ярко-фиолетовый оттенок. – Но мы заслужили несколько дней отдыха, Дом.

Мои руки сжимаются на подлокотниках. – Маттео не нужно несколько дней. Каждый час, который мы ждем, – это преимущество для него.

Нет, ему не нужно дополнительное время. Не тогда, когда он даже не участвовал в этом бою. Невредимый, сидящий на своем гребаном троне в доме семьи Кэт, а его приспешники пьют, трахаются и дерутся вокруг него.

Ты ушел.

Эта мысль снова и снова крутится у меня в голове, сопровождаемая тяжёлым грузом вины, оседающим в животе, как свинец.

Я просто… ушёл. Оставил его там, развернулся и ушёл.

Я мог бы попробовать, мог бы попытаться ради Кэт, но всё, о чём я тогда думал – добраться до неё как можно скорее.

Какой же из меня гребаный силовик.

Интересно, что он чувствует, когда его ручной убийца пропал.

Джио пристально смотрит на меня. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он проводит рукой по подбородку. – Мы встречаемся с Люком. Это... это должно быть нашим приоритетом прямо сейчас.

Мы оба старательно избегаем смотреть на Данте. Он крепко сжимает фотографию.

– А потом, – уверенно продолжает Джио, его тон не допускает возражений, – мы отдохнем. Мы никому не принесем пользы, если будем измотаны. Мы отдохнем, восстановим силы, а потом... тогда мы сможем планировать.

Отдых.

Мои руки сжимаются сильнее. Я не могу придумать ничего хуже гребаного отдыха, чем погрузиться в собственные мысли.

Я хочу драться.

Хочу почувствовать кровь под ногтями, хруст костей. Мне нужно это, напряжение в моих венах, даже сейчас побуждающее меня ввязаться в драку.

Если я не найду способ выпустить наружу ярость, бурлящую у меня под кожей, то она вырвется наружу.

Джио смотрит на меня. Моя голова дергается в знак согласия. – Где Азанте?

Голубые глаза сужаются. – В задней комнате. Проверяет, как там его мать.

И, без сомнения, избегает нас.

Позади меня раздаются шаги, и мужчина, о котором идет речь, появляется, когда я оглядываюсь через плечо. Мы все наблюдаем, не пытаясь скрыть это, как он наклоняется к Кэт и откидывает ее волосы назад, его широкие плечи ненадолго скрывают ее, прежде чем он выпрямляется.

Он не уклоняется от наших взглядов. Вместо этого он встречает их, прежде чем кивнуть на пустой стакан Джио. – Еще что-нибудь осталось?

Стефано Азанте выглядит таким же измученным, как и любой из нас, но мои плечи напрягаются, когда Джио машет рукой в сторону стойки с одной стороны самолета. – Угощайся сам.

– Grazie. – Бормотание, когда он проходит мимо нас, почти беззвучно. Мы ждем, пока он вернется, наполняя граненый хрустальный бокал янтарной жидкостью на несколько пальцев. Он опрокидывает его, как воду, выпивая большую часть одним глотком, прежде чем повернуться к нам лицом. Он не утруждает себя тем, чтобы сесть, занять пустое кресло рядом с Данте. – Итак.

Значит, вот мы и здесь. Без одного.

И я бы хотел, чтобы Люк был здесь, со своим гребаным непочтительным обаянием и сарказмом, чтобы поднять настроение. Странно чувствовать такую потребность, когда я провел большую часть последних трех месяцев, отчаянно желая, чтобы он был где угодно, только не рядом со мной.

Он сыграл свою роль. Безупречно разыгрывал легкомысленного плейбоя, так хорошо, что мы все усомнились в нем, подумали, что он отвернулся от нас, от Кэт, в пользу того, чтобы присоединиться к победившей стороне в этой чертовой войне.

Интересно, какие шрамы это на нем оставило.

Я поднимаюсь с кресла, протискиваясь мимо Стефано, чтобы взять свой напиток. Я не утруждаю себя стаканом, вместо этого хватаюсь пальцем за горлышко бутылки, и он напрягается, когда я протискиваюсь мимо него, чтобы пройти на свое место. Как будто готовясь к ссоре.

Как ему, блядь, и следовало.

Я не забыл.

Я никогда забуду.

Метка Азанте, выжженная на ее гребаной коже. Обещание, которое я дал.

И когда наши взгляды встречаются, я знаю, что он думает о том же.

Бренди обжигает, и я радуюсь этому, этому легкому уколу боли. Я делаю второй глоток, потом третий, пока Джио не начинает неразборчиво ругаться. – Потише, Дом.

Игнорируя его, я перевожу взгляд на Стефано. – Почему ты здесь, Азанте?

Напряжение нарастает. Данте выпрямляется на своем кресле, его взгляд также останавливается на Стефано, в то время как Джио переводит взгляд между нами.

Стефано не отводит взгляда. Он встречает мой пристальный взгляд, расправляя плечи. – Потому что, куда она, туда и я.

Красный.

Наплывает туман, угрожая застлать мне глаза, и я борюсь с ним, борюсь каждой клеточкой своего тела. – Ты ходячий мертвец, мать твою, если думаешь, что я позволю тебе приблизиться к ней. Будь благодарен, что ты все еще жив, Азанте, и это только потому, что у тебя есть они.

Я указываю на Джио и Данте, когда он напрягается. – Не называй меня Азанте.

– Теперь ты получишь свое наследие, – указывает Джио, нахмурившись. – От этого никуда не деться.

Но Стефано только смотрит на меня немигающими темными глазами. – Я не хочу никакой долбаной части этого наследства. Оно может сгореть дотла, мне все равно. Возьмите это. Заберите все, что осталось. Я никогда не хотел этого.

Я делаю еще глоток, разглядывая его. Я никогда не слышал, чтобы он говорил так много сразу, не говоря уже о такой горячности в его тоне, никогда не видел, чтобы его лицо залилось краской, как сейчас.

– Такой чертовски преданный, – бормочу я, и на этот раз на его лице появляется ярость, когда он подходит ближе. Ярость, которая почти, почти совпадает с той, что бурлит у меня под кожей, когда он наклоняется.

– Я верен тем, кто мне дорог, Росси. Катарина попросила меня пойти с ней, поэтому я здесь. И единственный способ заставить меня уйти от нее – это приставить пистолет к моей голове и нажать на гребаный курок. Хочешь покончить с этим прямо сейчас?

Я выхожу из себя. – Не искушай меня, черт возьми...

Я вскакиваю со своего места, мы оба прижимаемся друг к другу. Джио тоже вскакивает, протискиваясь между нами с приглушенным проклятием. – Basta! Хватит. У нас достаточно гребаных сражений. Она выбрала его, Дом. Возьми себя в руки, и побыстрее.

Я поворачиваю к нему голову, гнев поднимается стремительными волнами, отчего мои руки трясутся, когда я сжимаю их в крепкие кулаки. – Ее, блядь, вынудили к этому. О каком выборе ты говоришь?

Что бы Катарине ни пришлось сделать, чтобы остаться в живых, пока она была погребена в этой гребаной адской дыре, что бы она ни чувствовала, что должна сделать, сказать, чтобы выжить, будь я проклят, если позволю ему держать ее заложницей этого еще хоть мгновение.

Не тогда, когда я уже так сильно подвел ее.

Но Джио качает головой, и в выражении его лица есть что-то похожее на боль, что заставляет меня остановиться.

– Стефано вытащил ее, – тихо говорит он. Его рука лежит на моем плече, сжимая так, как будто он удержит меня на месте, на случай, если я вцеплюсь этому засранцу в яремную вену. – Я был там, за стенами, ждал ее. Я видел ее, говорил с ней. Но она не хотела... она не хотела уходить. Она вернулась, Дом. Не было никакого принуждения. Она решила вернуться на территорию Азанте, и никто ее не заставлял.

Мои глаза устремляются к нему. Она бы не…

– Она вернулась. – Джио колеблется. – Из-за него.

Мой взгляд скользит к лицу Стефано. И оно искажено, искажено чем-то, что удивительно похоже на агонию, сжимающую мою собственную грудь.

– Я бы хотел, чтобы она ушла, – хрипло произносит он, глядя мне в глаза. И в его взгляде читается недоверие, когда он качает головой. – Но он прав. Она вернулась. Она не бросила бы меня и не стала бы рисковать Алессией. И цена...

В моей груди появляется дыра, когда его голос запинается на этом слове.

Его голос становится жестче. – Я не оставлю ее сейчас. Что бы за этим ни последовало.

Мне приходится закрыть глаза.

Она вернулась.

– Итак, – тихо говорит Данте. – Их стало шестеро.

Я отрываю взгляд от Стефано, чтобы вопросительно взглянуть на него. Он машет рукой. – Шесть человек, включая Морелли. Если только мы не ожидаем кого-то еще?

В его голосе слышится дрожь. Что-то грубое, но он смотрит на меня так, словно не прочь дать мне отпор, которого я так отчаянно жажду.

– Что? – Мой тон граничит с насилием.

Он только насмешливо приподнимает бровь. – Я просто уточняю. Есть ещё какие-то неожиданные гости, о которых мы должны знать? Может, бонусы? Есть ли у меня ещё дети, которых ты от меня утаивал, Доменико? Или ты соврал только насчёт моей дочери?

Все вокруг замирают.

Удар Данте попадает точно в цель, и оттого, что он был неожиданным, кажется особенно сильным. Я будто физически отшатываюсь, чувствуя на себе ту ярость, которую он наконец позволяет себе показать, теперь, когда непосредственная опасность миновала.

Предстоит еще одна расплата.

И я знал, что это будет. Знал, что мне придётся ответить и за это, но, чёрт возьми, почти успел забыть, захлебнувшись в боли последних месяцев. И это чувство вины обвивается вокруг моей шеи удушающей хваткой.

Какую бы дружбу мы ни начали строить… Я не вижу, чтобы что-то из этого отражалось на его лице, когда он встает, его пальцы поправляют покрой пиджака, хотя он весь в саже и порван с одной стороны.

Это капо В'Ареццо. Холодный и злой, и он имеет на это право. У меня нет оправданий – кроме одного: я защищал Кэт.

И она всегда будет моим главным приоритетом.

– Данте...

В моём голосе звучит извинение. Тихое и искреннее. Или, по крайней мере, его зачаток. Те слова, которые я ему должен, слишком велики, чтобы уместиться в одном предложении, и слишком хрупки, чтобы озвучить их здесь, под взглядом всех остальных.

Но его собственный гнев слишком силен, чтобы позволить мне что-либо вообще, и я, черт возьми, не могу винить его за это, когда он подходит ближе. Я не двигаюсь, даже когда его палец тычет мне в грудь.

– Тебе не терпится подраться, Доменико. – Я вздрагиваю, но он не сдается, его слова похожи на низкое рычание. – Я, блядь, вижу это, все из нас это видят. И я, блядь, с радостью дам тебе это, но не здесь. Если я могу сдержать свое желание врезать тебе по гребаному лицу за то, что ты держал от меня в секрете мою дочь, тогда ты сможешь сидеть спокойно, пока мы не сойдем с этого самолета и не доставим ее в безопасное место.

Его слова переходят в шипение, когда он оглядывается мне за спину.

Мы все поворачиваемся, как будто все мы синхронизированы с женщиной, которая свела нас вместе в первую очередь.

Но ее глаза остаются закрытыми, даже несмотря на морщинку на лбу.

Бодрствующая, но молчаливая.

И Катарина ничего не говорит.

2. Катарина

Я чувствую на себе их взгляды, напряжение вокруг нас растет, грозя перерасти во что-то физическое, когда Данте и Доменико смотрят друг на друга, перекидываясь словами.

Они все смотрят. Ждут чего угодно. Чтобы я вскочила, растолкала их, показала им острый язычок и еще более остроумный ум.

Но я ничего им не даю. Я не могу.

Все, что я могу делать, – это дышать.

Продолжай дышать.

Вдох, выдох.

Еще раз.

Еще раз.

И лед – это холодное, онемевшее ощущение, которое пробежало по моему телу, когда я в последний раз выходила из поместья Азанте, оно крадет все слова, которые я могла бы им сказать, душит их у меня в горле, пока я лежу здесь с закрытыми глазами, слушая, но оцепенев.

Такая чертовски онемевшая.

Так много нужно сделать, так много сказать им всем. И я не знаю, с чего начать. Куда смотреть в первую очередь, чтобы попытаться восстановить наши сломанные части.

Поэтому вместо этого я дышу.

– Кэт. – Теплые руки нежно касаются моей холодной кожи, откидывают волосы. – Мы на месте.

Хлопок в ушах уже сказал мне об этом. Мы приземлились в Палермо, яркий свет на фоне моих закрытых век говорит мне, что уже утро или что-то близкое к нему.

Мне нужно встать. Чтобы размять ноющие мышцы и сесть прямо.

Двигайся.

Это причиняет физическую боль. Я так устала, истощение давит на меня, когда я заставляю себя открыть глаза и встретиться с темным взглядом Стефано.

Даже это требует усилий. Как будто я должна приказывать своему телу, что делать, иначе оно вообще не будет двигаться.

Его губы сжимаются, когда он изучает мое лицо. Но его голос мягок. – Ты готова?

Моя голова дергается вверх-вниз, и он выглядит так, словно собирается что-то сказать. Но он колеблется. – Мне нужно забрать маму.

Илиана. Я тоже думала о ней, когда лежала здесь, притворяясь спящей, чтобы избежать разговоров, которые мне нужно было вести.

Мне было интересно, чувствовала ли она то же, что и я сейчас, до того, как решила полностью отгородиться от мира. Интересно, что стало последней каплей, сломившей ее дух, превратившей ее из энергичной, счастливой женщины в пустую оболочку.

Мне стало интересно, была ли ее капля, такой же, как моя.

Черный балдахин.

Голая спина.

Холодные руки на моей коже…

Стефан выглядит облегченным, когда я снова киваю, отгоняя эти мысли. Многие другие вскакивают со своих мест. Я мысленно заставляю свои конечности разогнуться, ощущения возвращаются жгучими импульсами, когда я выпрямляюсь, одеяло, которым Дом укрыл меня, спадает, когда я смотрю вниз.

Кровь. Засохшая, отслаивающаяся кровь покрывает меня, бледную ткань, в которую я оделась, чтобы доставить удовольствие своему мужу, прежде чем прикончить его.

Я не могу покинуть самолет в таком виде. – Мне нужно что-нибудь надеть.

Они все замолкают при моих словах. Даже мой голос кажется не моим. Пустой, монотонный.

Джио подходит к Стефану с толстовкой с капюшоном в руках и извиняющимся выражением в глазах. – У нас мало что есть, пока мы не доберемся туда.

– Туда? – Я беру ее у него и натягиваю через голову, стягивая вниз, чтобы прикрыть ободранные остатки моего платья.

Он поджимает губы. – В поместье Морелли.

Мои пальцы сжимают материал, такой теплый на моей холодной коже, что я задаюсь вопросом, снял ли он ее с себя, прежде чем отдать мне. Я медленно киваю в знак понимания.

Люк.

И...

Отбрасывая прочь и эти мысли, я заставляю себя слегка улыбнуться, как будто это могло кого-то обмануть. Джио пристально смотрит на меня. Дом проходит мимо него, чтобы снова взять меня за руку. Крепко сжимая ее, как будто только этим он может удержать меня вместе.

Они ждут меня. – Тогда пошлите.

Джио занимается приготовлениями, пока я выхожу из самолета, иду впереди и что-то бормочу ожидающим нас мужчинам. Взлетно-посадочная полоса маленькая. Частная. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что мы все выглядим так, словно нас должны арестовать на месте.

Тепло итальянского рассвета целует мою кожу, когда Дом спускается передо мной по металлической лестнице. легкий ветерок касается моих щек, когда я останавливаюсь наверху и делаю глубокий вдох.

И еще один.

Позади меня чьи-то пальцы касаются моей спины, и я напрягаюсь. Дом оборачивается через плечо, замечая, что я задержалась, и я тут же двигаюсь вперёд, не оборачиваясь.

Не сейчас.

– Катарина. Пожалуйста.

Игнорируя низкий голос, игнорируя боль в нем, которая угрожает расколоть окутывающую меня оболочку оцепенения, я опускаю глаза, следуя примеру Дома, когда он направляется к одной из двух черных машин, ожидающих нас.

Он открывает дверь, придерживая ее, и я проскальзываю внутрь, в помещение с кондиционером.

И я жду.

Слушаю бормотание, доносящееся снаружи машины, низкие голоса повышаются и понижаются, пока я сижу молча.

И затем знакомое тепло касается меня, когда кто-то еще садится рядом. Я жду, но к нам больше никто не присоединяется. Вместо этого дверь передо мной открывается и закрывается.

Серо-стальной взгляд Дома встречается с моим через небольшой проём между передним и задним сиденьем. Он не сел со мной, вместо этого выбрал место рядом с водителем.

Он смотрит то мне в лицо, то на стекло, которое можно было бы поднять, чтобы отгородиться.

Предлагая нам уединиться для этого разговора, от которого я больше не могу уклоняться.

Нет, я хочу сказать. Оставь его открытым. Пожалуйста.

Я не готова.

Но я киваю. Снова вдыхаю, когда он закрывает окно, оставляя меня одну.

С Данте.

Я не видела его с той ночи.

Сто дней без него, а я даже не могу смотреть на него.

Мы едем уже несколько минут, когда он нарушает тяжелое молчание. – Tentazione.

Я пытаюсь. Пытаюсь дотянуться до чего-нибудь, до чего угодно. Но паника сжимает мое горло, перекрывает доступ кислорода, обволакивает легкие, пока я не перестаю дышать.

И он напрягается, когда становится слышно мое прерывистое дыхание. Хриплые, задыхающиеся вдохи наполняют пространство между нами моей паникой.

Я так долго отказывалась думать о возможности этого момента, что не могу.

Не могу говорить.

Это моя расплата. Момент, когда я встречаюсь с ним лицом к лицу, когда я теряю его из-за лжи, которую я говорила снова и снова.

Он отдал мне свою любовь, свою страсть, свою верность, все, что делает Данте В'Ареццо тем, кто он есть. И что я дала ему взамен… это всегда было всего лишь дымовой завесой, и теперь мы оба это знаем.

Я сделала выбор, и это был не он. Это была она, всегда она.

Алессия.

Наша дочь.

Закрытое окно передо мной загораживается лицом Данте, когда он отстегивает ремень и опускается передо мной на колени. Он обхватывает мое лицо ладонями, его дыхание почти такое же неровное, как у меня.

– Tentazione, – выдыхает он. И его голос грозит сорваться, когда он смотрит на меня. – Поговори со мной. Пожалуйста.

Он прерывается на этой последней мольбе, и жидкость, застилающая мои глаза, выливается наружу, стекая по щекам, когда я вдыхаю. – Я...

Мне очень жаль.

Мне так жаль.

Но ничего не выходит, когда он сканирует меня своими зелеными глазами. Он всегда видел меня. Но сейчас он смотрит на меня так, словно пытается разглядеть ту Катарину, которую, как ему казалось, он знал. Как будто он понял, что, возможно, вообще никогда меня не знал.

Как будто мы незнакомцы, он и я.

И эта мысль причиняет боль.

Мне жаль. Мне очень жаль.

Но мои губы не шевелятся, пока я слепо смотрю на него. Мои слезы впитываются в его руки, когда он обнимает мое лицо, его темные брови хмурятся в агонии.

Он убирает руки, и я готовлюсь к этому. К суду. Гнев заслуженный, за правду, которую я скрывала от него все это время.

Ты скрывала ее от меня.

Ты лгала мне.

Я заслуживаю его порицания. Потому что я не сказала ему. Не сказала ему, когда узнала, не доверяла ему. Вместо этого я побежала к своему отцу, вместо того чтобы довериться человеку, который должен был быть моим врагом, и это единственное решение стоило нам обоим большего, чем я могу когда-либо выразить словами.

Его хриплое дыхание наполняет машину, когда он хватает меня за руку. Данте разжимает мои сжатые пальцы и что-то вкладывает в них.

Я сморгиваю влагу, застилающую мне зрение, когда смотрю вниз, разглаживая изображение дрожащими пальцами.

И я смотрю на это долгими минутами. По мере того, как моя дрожь усиливается, капли жидкости падают на фотографию маленькой девочки, улыбающейся мне.

Его голос звучит хрипло, когда его рука возвращается к моему лицу. Он проводит по моей щеке кончиками пальцев, стирая слезы.

– Послушай, – наконец шепчет он. Его голос низкий. Эмоциональный, поскольку Данте В'Ареццо и я наконец вместе смотрим правде в глаза. Когда он заставляет меня взглянуть правде в глаза о нас и о ней. – Посмотри, что мы сделали, tentazione. Посмотри, какая она красивая.

У меня вырываются рыдания, а он продолжает говорить. Продолжает ломать меня, разрушая всю защиту, которую я месяцами выстраивала против него, одну за другой, когда они рушатся, как костяшки домино.

Все это время я всегда боролась, чтобы поддержать их, даже когда он не отпускал меня.

– Посмотри на нашу дочь, – шепчет он. – У нее твои кудри и мои глаза, Катарина Корво. Она само совершенство.

Мое горло горит от наплыва слез, когда я сжимаю в руках эту фотографию.

– И она в безопасности. – Его слова звучат яростно, когда он сжимает меня. – Ты сделала это, Кэт. Ты сохранила ее в безопасности. Ты сделала все, что могла, и теперь она в безопасности. Люк вытащил ее, но ты сохранила ее в безопасности.

Все мое тело обмякает, но Данте ловит меня. Его руки обвиваются вокруг меня, когда я зарываюсь лицом в его шею. Его рука скользит по моим волосам, крепко удерживая меня, когда я выпускаю все это наружу.

Слова вырываются из моего горла, хриплые. – Я должна была сказать тебе.

– Да. – Он понимает, что я имею в виду. – Ты упрямая, приводящая в бешенство женщина.

Я делаю глубокий вдох, возможно, в знак согласия, но он еще не закончил.

– Я понимаю, Кэт. – Я не спорю, когда он тянется, чтобы расстегнуть мой ремень, когда тянет меня вниз и поворачивает нас так, что я оказываюсь у него на коленях на полу, а его руки крепко обнимают меня.

Мои пальцы впиваются в его запястья, где он держит меня, пока я слушаю, позволяя ему сказать все, что ему нужно.

– Я знаю, почему ты не сказала мне об этом сразу. Но после, Кэт, после того, как ты вернулась, когда мы это строили, ты должна была сказать мне. Мы должны были столкнуться с этим вместе, ты и я. Ты предпочла сделать это в одиночку, а не довериться мне. Я не понимал, почему ты всегда держала меня на расстоянии, всегда отталкивала меня, всегда возводила эту чертову стену, и теперь я знаю. И я в ярости на тебя.

Там есть боль. Боль, которую я причинила.

– Я не знала как. – Я изучаю пол машины, когда признаю это, смотрю на темные резиновые коврики со следами ботинок, отпечатанными на них, пока ищу нужные слова. – Я так долго держала это в себе, Данте, а потом… Я не знала, как сказать тебе, с чего даже начать. Было легче продолжать бороться, продолжать спорить. И мой отец, он наблюдал.

Всегда наблюдал. Мне всегда приходилось идти по этому пути.

– Она была заложницей, – говорю я хрипло. – Чтобы держать меня в узде, и у меня не было выбора, потому что я бы никогда не рискнула ее безопасностью. Так долго, что я даже не позволяла себе думать о ней. Даже сейчас это тяжело.

Даже сейчас мой разум ускользает от мыслей о ее имени.

Наша дочь была заложницей со дня своего рождения.

Сначала, у моего отца.

Затем у Маттео.

Но не больше.

Данте переводит дыхание. На его лице ярость, искажающая черты лица во что-то дикое. – Больше никогда.

И мой собственный голос звучит жестко, когда я смотрю на него в ответ. Впитывая решимость в этих зеленых глазах, яростную потребность защитить, которая угрожает снова разбить мое сердце, потому что я отказала ему в этом. – Нет. Больше никогда.

Никогда больше ее не будут использовать против нас. Я могу прочесть это по его лицу, почувствовать это в огне, который разгорается в моей собственной груди, когда я задаюсь вопросом, разгорится ли он когда-нибудь снова.

Между нами больше нет секретов.

И наша дочь больше никогда не будет пешкой в играх Cosa Nostra.

Пальцы касаются моей кожи, когда он делает глубокий вдох и сглатывает. – Я все еще зол на Росси.

За ложь, которая разрушила дружбу, которую они пытались построить.

– Он сделал это ради меня. И ради нее. Ты не можешь простить меня, а не его. – Затем я замолкаю, страх снова сжимает мою грудь. – Если только...

– Да, – просто говорит он, без колебаний отвечая на мои невысказанные опасения. – Да.

Мне приходится закрыть глаза. Его прощение, данное так легко, без вопросов и оговорок.

Черт, но у меня не было ни единого шанса выстоять против этого мужчины. Все эти месяцы я отталкивала его, держала на расстоянии вытянутой руки, даже когда он проник в мою жизнь и мою постель. Как бы сильно я ни давила, он всегда давил в ответ.

Данте В'Ареццо никогда не собирался уходить от меня.

И мне надоело отталкивать его.

Он сжимает мое запястье в знак подтверждения или предостережения. – Я разберусь с Домом. Но больше никакой лжи, tentazione. Мы начинаем сначала, ты и я. Больше не прячься от меня. Пожалуйста.

Я медленно киваю. – Больше никакой лжи.

Больше никаких пряток.

Затем пальцы Данте опускаются под мой подбородок, приподнимая его, пока он изучает мое лицо. – Я спрошу только один раз. Есть что-нибудь еще?

Я наблюдаю за ним. Замечаю морщинки в уголках его глаз, едва заметные морщинки на лбу, которых не было несколько месяцев назад. Глубокие круги под ними, щетина, которую он не потрудился сбрить.

Он больше не мальчик. В Cosa Nostra мы стареем молодыми, стареем через насилие и смерть, и свидетельство этого я вижу на лице Данте.

Как и у всех нас.

Его глаза угрожающе закрываются, когда он читает выражение моего лица. – Расскажи мне.

Это правда.

Эта последняя, окончательная истина.

Я облизываю губы, заставляя себя произнести слова, которые скрывала даже от Дома. Окончательная правда о тех часах и днях после того, как у меня забрали мою дочь.

Правда, которая оставалась безмолвной даже во время моего пребывания в комплексе Азанте. Через ужасные, мучительные часы, которые я провела с Ридом и Сальваторе, пока они исследовали мое тело, оценивая его, обсуждая его, пока я лежала там, пойманная в ловушку и связанная, я цеплялась за эту мысль всем что во мне было.

Потому что была одна вещь, которую они не проверили. Один тест, который изменил бы все, если бы они до этого додумались.

Но они этого не сделали. И я держалась за эту мысль, держалась за нее даже тогда, когда проснулась с обрывочными воспоминаниями о черном балдахине и обнаженной коже.

Мое дыхание начинает учащаться.

Затем теплые пальцы на моем лице, обводящие кожу. Бесконечно нежные. – Вернись ко мне.

Я моргаю, прогоняя эти мысли прочь, когда их заменяет лицо Данте. И я не отрываю от него взгляда, позволяя этим словам вырваться наружу.

– Мой отец... после того, как я родила Алессию. Он перевязал мне трубы, Данте.

Мера предосторожности, сказал он. Чтобы предотвратить любые проблемы в будущем.

Но мы оба знали, что это еще одно наказание.

У Алессии не будет братьев и сестер. По крайней мере, не из моего тела. Никто из них, эти мужчины, которые так много отдали для меня, никто из них никогда не увидит меня такой, никогда не увидит, как меняется и развивается мое тело, как это было в те месяцы, раньше.

Этот выбор был украден у меня, у всех нас.

Если мы победим Маттео, у линии Корво больше не будет наследников.

И в Cosa Nostra, где семья – это все... может быть, это что-то меняет.