Текст книги "Солнцезащитный крем и гримуары (ЛП)"

Автор книги: Флер ДеВиллейни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Я смотрю сквозь окна на аккуратно упакованные и подписанные коробки, забитые в багажник и на заднее сиденье. Всё моё имущество поместилось в мою машину. Всё, что я сделала за последние семь лет с тех пор, как уехала отсюда, по-прежнему составляет то, что я могу унести с собой.

Даже большая часть мебели в квартире не моя, за исключением того, что я купила для Манго.

Что это говорит обо мне?

Входная дверь распахивается, и выходит тётя Мирабелла, с волнистыми светлыми волосами и голубыми глазами, почти идентичными моим. Её энергия излучает тепло и счастье так сильно, что я практически чувствую это, стоя на месте. Она сияет, её улыбка становится шире, когда она спешит вниз по ступенькам крыльца и крепко обнимает меня, несмотря на свою миниатюрную фигуру.

От неё пахнет клубникой и шампанским, летними ливнями и волшебством.

Я делаю глубокий вдох, моргаю, и ностальгия накрывает меня разом.

– Добро пожаловать домой, Кэт, – она отстраняется, оглядывая меня с головы до ног. – Ты выглядишь ужасно голодной. У меня в духовке ужин – твоя любимая запеканка из курицы и клёцок. Не беспокойся о своих вещах. Заходи внутрь с Манго и устраивайся поудобнее. На столе тебя ждёт стакан холодного чая.

Она хлопает в ладоши, и все двери моей машины распахиваются. Мои тщательно упакованные коробки взлетают в воздух, а затем, словно хорошо смазанный поезд, въезжают в дом.

– Рада тебя видеть, тётя, – я слабо улыбаюсь, чувствуя, как в груди бурлят эмоции: тоска и сожаление переплетаются в уюте знакомого места.

Манго виляет хвостом, пока я вынимаю его из переноски, высовывая язык, чтобы проверить воздух.

Переступив порог дома, я чувствую странное покалывание, от которого волосы на руках встают дыбом.

«Это было странно…»

Я направляюсь на кухню и жадно осушаю стакан чая со льдом, стакан влажный от конденсата в моей ладони. В помещении тепло и уютно, яркий летний солнечный свет проникает сквозь занавески золотистыми лентами. Насыщенный, маслянистый аромат булочек, окутывая меня, словно воспоминание.

Всё выглядит так, как я помню.

Только тише.

Пока воздух не наполняется лаем, и пушистый голдендудль не сворачивает за угол на кухню. Она подбегает ко мне, обнюхивает мою протянутую руку, тщательно её облизывает и позволяет погладить себя по голове. Её шерсть поседела больше, чем я помню, и она двигается медленнее, чем в прошлый раз, когда я её видела, но её хвост виляет из стороны в сторону, словно ей всего год.

– Привет, девочка. Рада тебя видеть.

Я опускаюсь на колени рядом с ней и зарываюсь пальцами в её мягкие золотистые локоны, что вызывает у неё поток собачьих поцелуев. Манго, однако, это не впечатляет, и он забирается с моего плеча на макушку, его крошечные когти в знак протеста впиваются мне в кожу головы.

Я смеюсь и поднимаю глаза, чтобы увидеть тётю Мирабеллу, стоящую в дверном проёме, скрестив руки и прислонившись к раме, словно она здесь достаточно долго, чтобы увидеть все происходящее.

– Я буду скучать по ней, пока меня не будет, но ей будет лучше здесь, с тобой.

Кухонный таймер звенит, и она проходит мимо нас, вынимая запеканку из духовки.

– Я рада, что свободна…

Эти слова, хотя я бы хотела, чтобы всё произошло при других обстоятельствах, застревают у меня в горле.

Это не вина моей тёти, что меня уволили. Скорее, моя вина.

Если бы только я работала усерднее. Сделала что-то другое, чтобы выделиться.

– Так, прекрати это прямо сейчас, – упрекает она меня, размахивая сервировочной ложкой.

– Прекратить что? – я поднимаюсь на ноги, беру свой стакан, наполняю его из кувшина на столешнице и избегаю зрительного контакта.

Не может быть, чтобы она услышала мои мысли.

Мы были семьёй ведьм, каждая из которых была благословлена богиней разными способностями. Мы обе разделяли семейную склонность к магии воды и телекинезу.

Ну… раньше я тоже разделяла.

Пока не бросила это и не поклялась, что больше никогда не буду заниматься магией.

– Перестань винить себя в том, что ты недостаточно старалась, – говорит она. – Ты работаешь усерднее, чем кто-либо из моих знакомых.

Странная волна электричества пробежала по мне, и я чуть не уронила стакан.

У меня зазвенело в ушах.

Мирабелла говорит, но я не слышу её из-за шума, пронизывающего меня. Вся комната озаряется переливающимся светом, мерцание света по краям, словно сам воздух стал жидким.

Но моя тётя продолжает говорить.

Продолжает двигаться.

Как будто ничего и не происходит.

А потом, так же быстро, как и появилось, исчезает.

Кухня снова затихает, как будто ничего странного не произошло.

– Что это было? – я поднимаю взгляд, затаив дыхание.

– Я спросила, хочешь ли ты одну или две порции, – она поднимает миску с полной ложкой запеканки, на которой лежит дымящийся, слоёный бисквит.

– Нет, что это было? – я указываю на комнату вокруг меня. – Этот шум. Это ощущение. Как статическое электричество, но сильнее. Везде.

Она хмурится, на мгновение изучая меня, прежде чем добавить вторую порцию в тарелку и отнести обе на стол.

Я иду следом, сажусь на сиденье, беру вилку и откусываю кусочек.

Бисквит тает во рту, маслянистая, слоистая корочка сменяется пикантной запеканкой под ней.

Может, мне это показалось.

Я ничего не ела весь день, что, я знаю, было глупо, но дел было слишком много – упаковать коробки в машину, заехать на почту, чтобы переслать почту, оставить ключи от квартиры, а потом ехать несколько часов вдоль побережья.

По крайней мере, я не забыла выпить воды.

– Когда ты в последний раз использовала свою магию, Кэт?

«До этого момента».

– Я не использую магию. Больше нет. С тех пор, как…

Мои слова обрываются, когда я смотрю на свой ужин.

Её тёплая рука накрывает мою и нежно сжимает её, молчаливо заверяя, что я не одна. Что она понимает.

И часть напряжения в моих плечах спадает.

Я так боялась её реакции.

Особенно после семи лет работы, где каждое движение, каждый вздох оценивались и ранжировались, я боялась, что она разочаруется во мне. Или рассердится на то, что я заперла такую важную часть себя и оттолкнула её.

Но магии не было места в «обычном» мире.

А именно такой жизни я хотела.

Чего-то, что можно продать.

Осязаемого.

Достижимого.

Но даже это меня подвело, не так ли?

И вот она, неподвижная и постоянная, как океанский прилив.

– У тебя был долгий день, а я первым делом утром уезжаю в аэропорт, – она жестом указывает на стопку багажа.

Затем она поднимается на ноги, наклоняется ко мне и крепко обнимает, после чего целует меня в макушку.

– Но даже когда меня не будет, – тихо говорит она, – я надеюсь, ты обретешь покой.

Она отстраняется, кладя руки мне на плечи.

– И я всегда на связи.

Глава 4

Кэтрин

Я облокачиваюсь на перила из красного дерева, огибающие заднюю веранду дома – потёртое дерево гладкое под босыми ногами, отполированное годами солнца, песка и солёных брызг. Лёгкая дрожь пробегает по мне в тени дома, пока последние золотые лучи заходящего солнца скользят за угол, поджигая песок и превращая океан в расплавленное стекло.

Я вздыхаю, пытаясь избавиться от тяжести, цепляющейся за меня после очередного дня, проведённого в безрезультатных поисках работы. Я вернулась всего несколько дней назад, но увольнение и возвращение в мой летний дом детства без плана оставили меня беспокойной, мои мысли кружат, как чайки над берегом.

Джин лежит у моих ног, её голова покоится на передних лапах, задние лапы время от времени подёргиваются, пока она спит. Она не отходила от меня с тех пор, как ушла Мирабелла, словно вторая тень. Хотя я не была неблагодарна. Быть одной в большом доме было странно. Я прожила одна почти семь лет, если не считать Манго, но быть одной в квартире-студии, постоянно отвлекаясь на работу, было совсем не то. Совсем не то, что быть одной в слишком большом доме, полном воспоминаний.

По крайней мере, здесь не было призраков.

Только воспоминания.

Я прислоняюсь к перилам и делаю глубокий вдох, пытаясь распутать клубок мыслей и тревог в голове. Поиск новой работы требует времени, и всё – даже в деловом мире – замедляется летом. У меня было блестящее резюме, многолетний опыт и сертификаты. Не говоря уже о том, что я была готова переехать.

Я найду работу. Правильную работу. Это был лишь вопрос времени.

И терпения.

Навык, которым я не особенно владела.

Может быть, это был знак, как сказала Мирабелла, наполнить свой внутренний сосуд или как она его там называла.

Разрешить себе замедлиться.

Я фыркаю при этой мысли, и Джин поднимает на меня взгляд, прежде чем встать, медленно и долго потягиваясь, и боднуть мою руку.

– Прости, девочка, – я похлопываю её по голове, затем поворачиваюсь обратно к океану.

Волны накатывают в угасающем свете, отлив, солнце садится за горизонт, отбрасывая длинные тени от пальм, разбросанных вдоль пляжа. Насколько я могу судить, сегодня вечером на прибое никого нет, но это меня не удивляет. Бабушка купила этот большой участок пляжа за домом несколько десятилетий назад, и участок простирается достаточно далеко по обе стороны, чтобы оставить нам почти полмили частной береговой линии.

Весь мир словно затих.

Замер.

Джин снова толкает меня локтем, и я отталкиваюсь от перил, чтобы посмотреть на неё сверху вниз.

– Хорошо, ладно. Я приготовлю тебе ужин.

Я иду внутрь, лениво поглаживая Манго, который уснул, устроившись у меня на плече в теплом вечернем солнце, и осторожно укладываю его в открытый террариум.

По крайней мере, кто-то наслаждается солнцем и даёт волю своим чувствам.

Повернув краны, я опускаю руки под воду, и вода взрывается брызгами во все стороны. Она брызгает мне прямо в лицо, мгновенно промочив рубашку, перелетая через голову и разбрызгиваясь по столешнице.

Джин начинает лаять, бешено бегая кругами вокруг кухонного острова. Я бросаюсь к кранам и с силой закручиваю их, затем наклоняюсь над раковиной, вся мокрая, волосы прилипли к щекам.

Что. За. Чёрт.

Я хватаю два кухонных полотенца из ящика, вытираю лицо и волосы, а затем мою столешницу и пол, чтобы не поскользнуться.

Отлично.

Теперь придётся вызывать сантехника.

После этого я двигаюсь автоматически, позволяя мышечной памяти взять верх, наполняю миску с водой и еду Джин, затем беру буханку хлеба и делаю себе бутерброд с арахисовым маслом и Нутеллой, а также двойной джин-тоник.

Обычный ужин.

Хотя мне действительно нужно было съездить в город за продуктами на этой неделе. Я просто избегала выходов из дома. Я ещё не была готова ни с кем столкнуться. Не была готова объяснять, что заставило меня вернуться в Бухту Полумесяца на всё лето.

Я даже не написала Джунипер, чтобы узнать, осталась ли она в городе.

Я уже наполовину доела свой сэндвич, когда Джин легонько толкает меня в руку.

– Это нельзя есть. В нём шоколад, – говорю я, доедая вторую половину и слизывая крошки и Нутеллу с кончиков пальцев.

Я допиваю свой джин-тоник и делаю второй, просто чтобы заглушить ночные тревоги. А после всего этого инцидента с водяным гейзером мне это как раз и нужно. Я не собиралась никуда ехать сегодня вечером.

Это было бы безрассудно.

После увольнения у меня и так было слишком много импульсивных, безрассудных планов, но та часть меня, которая жаждет баланса и рутины, на этой неделе просто разрывалась на части. Этот период пустоты лишил меня покоя.

Джин снова толкает меня, затем коротко лает и кружится, яростно виляя хвостом.

– Я тебя уже покормила. И мы уже были на улице. Чего ты хочешь?

Она снова кружится и лает. Я не видела её такой энергичной с тех пор, как приехала.

Может, её расстроило то, что вода разбрызгивалась повсюду.

Или, может, она скучает по Мирабелле.

– Знаю, – бормочу я. – Я тоже по ней скучаю. Но тебе придётся терпеть меня. Она не вернётся почти два месяца.

Я смотрю на часы. Она звонила накануне вечером из отеля, чтобы сообщить мне новости, и сказала, что позвонит снова сегодня вечером.

Как по команде, из кухни доносится потрескивающая музыка.

«Ты веришь в магию…»

Я замираю.

Потому что это не мой телефон.

Это радио.

Старая антикварная копия, которую я подарила ей на Рождество перед отъездом, стоит на столе.

Странно.

Я медленно подхожу и нажимаю кнопку включения.

Радио щёлкает.

Тишина.

Джин начинает носиться туда-сюда между кухней и гостиной, лая.

– Что с тобой случилось? – я иду за ней в гостиную, где она прыгает на диван и снова спрыгивает, совершая безумные круги.

– Джин! У тебя что, приступ бешеной активности?

Она тут же игнорирует меня и продолжает свои хаотичные круги.

Такими темпами она вот-вот поранится, и тогда мне придётся везти её к ветеринару скорой помощи, на что у меня нет ни времени, ни сил – не говоря уже о том, чтобы объяснять тёте Мирабелле, как я повредила её собаку меньше чем за неделю.

Она, наверное, сядет на ближайший самолёт домой.

А потом кухонное радио снова включается.

На этот раз громче.

Клянусь, громкость увеличивается.

Холодок пробегает по спине.

Ладно. Нет.

Мне нужно выбраться из этого дома.

Я не знаю, что происходит, но, может быть, прогулка на свежем воздухе пойдёт нам обеим на пользу.

Как только я беру поводок Джин, она перестаёт кружиться и садится совершенно неподвижно, не отрывая от него глаз, насторожив уши – воплощение невинности.

Я смотрю на неё. А потом смеюсь от души.

– По крайней мере, в одном я оказалась права.

***

Пять минут спустя я иду по пляжу в лунном свете.

В детстве мы так делали: тайком выбирались после ужина, босиком наперегонки бегали по прибою, бросали друг другу вызов, пытаясь пробежать дальше вдоль береговой линии, где дюны становились дикими. Но никогда не одни. По коже пробегает дрожь, когда поднимается ветерок, развевая волосы на лице. Не совсем страх. Скорее, ночной пляж обладает своей особой магией, более древней и тихой, чем дневной свет, той, которая заставляет чувствовать, что за тобой наблюдают, даже когда ты знаешь, что ты здесь один.

Я не боюсь темноты. Незнакомцы редко появлялись на нашем участке пляжа днем, не говоря уже о ночи. Скорее, большее беспокойство вызывали акулы на мелководье или медузы, приносимые приливом.

Не то чтобы я собиралась купаться.

Это было бы безрассудно.

Мои сандалии проваливаются с каждым шагом, влажный песок просачивается между пальцами ног. Мне следовало надеть что-нибудь практичное перед прогулкой с Джин, но мне не хотелось доставать носки и кроссовки, когда я и так большую часть недели бродила босиком в пижаме.

Я даже оставила девочек на свободе сегодня вечером.

Рядом никого не было, кто мог бы меня осудить, так что это была небольшая свобода перед тем, как я вернусь к городской жизни в выглаженных блузках, юбках-карандашах и туфлях на каблуках – безупречный образ женщины, у которой всегда есть план.

Одевайся для той роли, которую хочешь получить, – говорят они.

Ну, сейчас я решила одеться для ленивого лета.

Джин лает и бросается так сильно, что вырывает меня из мыслей, и я спотыкаюсь на песке. Я не так уж много выпила.

Поводок выскальзывает из моих пальцев.

Ладно, может быть, две двойные порции – это было плохим решением перед прогулкой с собакой. В темноте. На пляже в одиночестве.

– О нет, ты не…

Она убегает.

– Притормози, девочка! Мы не торопимся возвращаться.

По крайней мере, я не тороплюсь. Я бегу за ней, пока она набирает скорость.

Перед уходом я отключила радио. Вероятно, оно закоротило из-за взрыва раковины и продолжало самопроизвольно включаться. Если к утру оно всё ещё будет барахлить, я выброшу его и закажу тёте Мирабелле новое.

Проблема решена.

В отличие от размытого пятна шерсти, несущегося к береговой линии.

Я гонюсь за Джин, мои сандалии всасываются в мокрый песок с каждым шагом, пока я не ругаюсь, не срываю их и не бегу босиком за ней.

Влажный песок прилипает к моим икрам.

Она смотрит на меня в ответ, высунув язык в собачьей насмешке, затем продолжает лаять в сторону кромки воды, а затем внезапно поворачивается обратно и обнюхивает мои ноги, как будто она только что чуть не довела меня до остановки сердца.

– Больше так не делай, – ругаю я, наклоняясь, положив руки на колени и пытаясь вдохнуть воздух.

Боже мой. Я не в форме.

Я медленно выпрямляюсь и оглядываюсь вокруг. Прилив начался с тех пор, как мы сидели на веранде, купаясь в лунном свете, но песок здесь более твёрдый и гладкий под моими ногами. Передо мной простирается серебристо-черный океан, волны которого покачиваются в лунном свете.

Потом я понимаю, что это не просто лунный свет.

Это свечение.

Крошечные светящиеся водоросли мерцают в прибое, едва заметные в свете полной луны.

Я почти забыла.

Каждое лето в определённые ночи океан выглядит зачарованным.

Тёплая волна омывает мои ноги, и я смотрю вниз, зачарованно наблюдая, как вода светится голубым светом вокруг моих лодыжек. Джин пятится назад, лая на мерцающую пену.

Я смеюсь. На самом деле смеюсь.

Затем я широко раскидываю руки и поворачиваюсь, глядя на бархатное небо, сверкающее звёздами, словно рассыпанные бриллианты.

Как я это пропустила.

В городе огни поглотили половину неба. Здесь я до сих пор могу проследить созвездия, по которым меня научила ориентироваться бабушка. Есть Орион. Кассиопея. Полярная звезда.

Бабушка.

Эта мысль словно рана. В груди сжимается. Но я едва успеваю это почувствовать, как волна обрушивается мне на ноги почти до колен и сбивает с ног.

Я замираю.

Я не зашла дальше, и прилив не поднимается так быстро. Я поворачиваюсь к берегу за Джин.

Ещё одна волна обрушивается на меня. Сильнее.

Она сбивает меня с ног и я падаю на колени в воду. Соль заливает рот. Я задыхаюсь и поднимаюсь, роняя одну сандалию.

– Чёрт возьми.

Я нащупываю её в освещённой воде на четвереньках, лунный свет играет на поверхности.

Ничего.

Забудь про сандалию. Я могу купить ещё десять. Мне просто нужно выбраться.

Я ставлю ноги на землю и пытаюсь встать. Подводное течение дёргает мои промокшие спортивные штаны.

Затем вода тянет.

Не толкает.

Тянет.

Назад. У меня аж живот сжимается.

Нет.

«Нет, нет, нет…»

Ещё одна волна обрушивается на меня, прежде чем я успеваю пошевелиться, и внезапно я снова падаю, меня уносит дальше, когда прилив отступает. Паника подступает к горлу.

Вот. Вот почему бабушка предупреждала нас никогда не плавать в одиночку. Сегодня ночью меня поглотит океан.

Кто будет кормить Джин?

Я заставляю себя подняться, сердце колотится так сильно, что болит.

Один шаг.

Два…

Следующая волна бьёт, как стена. Она врезается в меня, и на этот раз я погружаюсь под воду.

Всё темнеет и становится синим.

Светящийся планктон кружится вокруг меня, словно звезды, сорванные с неба.

Вверх.

Где верх?

Я бью ногами.

Или мне кажется, что я бью ногами.

Течение крутит меня так сильно, что я теряю всякое чувство направления.

Песок царапает мне ногу.

И затем ничего подо мной.

Только вода.

Бесконечная вода.

Я пытаюсь подняться, но ещё один прилив сносит меня, как тряпичную куклу. Лёгкие горят. Соль обжигает глаза. Паника становится чем-то животным.

Первобытным.

Я открываю рот и морская вода заливает его.

Нет.

Не так. Не здесь.

Где-то над приглушённым миром я слышу лай Джин.

Безумный. Далеко.

«Пожалуйста, не лезь за мной», – мои мысли лихорадочно мечутся. – «Не глупи».

Моя грудь отчаянно нуждается в воздухе. Руки тяжелеют. Течение снова тянет.

Сильнее.

И на один ужасный миг, когда луна над головой расплывается в размытое пятно, а тьма надвигается со всех сторон, мне кажется, что океан может меня удержать.

Тёплые руки сжимаются вокруг моих рёбер, твёрдые, непоколебимые, настоящие в мире, который почернел и стал горьким от солёной воды. В одну секунду я тону, лёгкие цепляются за воздух, который не выходит, океан проталкивается мне в горло, словно владеет мной, а в следующую меня тащат.

Песок царапает колени. Холодный воздух прорезает грудь. Я сжимаюсь, кашляю так сильно, что кажется, будто вот-вот сломаюсь, меня тошнит от морской воды, дешёвого алкоголя и всех плохих решений, которые привели меня сюда.

«Горит. Всё горит».

Я снова давлюсь, слюна капает на песок, и смутно чувствую твёрдую руку на спине, которая удерживает меня, поддерживает, когда мои руки грозят подкоситься. Другая рука хватает мои волосы, отводя их от лица с удивительной нежностью.

– Спокойно. Я с тобой, – шепчет голос, низкий, тёплый и слишком спокойный для человека, который только что вытащил незнакомку из океана.

Я делаю прерывистый вдох, который прерывается на полпути и переходит в очередной приступ кашля. У меня болит грудь. Горло. Глаза щиплет, и не только от соли.

Отлично. Меня уволили меньше недели назад. Гуляла по пляжу в одиночестве после того, как выпила, чтобы заглушить мысли о неудаче. Чуть не утонула к полуночи.

Отличный жизненный выбор.

Когда худшее остаётся позади, Я оседаю на пятки, меня колотит дрожь, вся мокрая, трясущаяся, униженная.

– Эй, – говорит он тише.

Я поднимаю взгляд.

И… о.

Его глаза ловят лунный свет, карие, пронизанные золотом, словно светящиеся изнутри. Тревога пронизывает каждую черту его лица, открытого и беззащитного, которая болезненно тянет что-то в моей груди.

Он всё ещё держит меня за волосы. Всё ещё поддерживает, словно я могу упасть, если он отпустит.

Словно я важна.

– Какого чёрта ты делала? – спрашивает он не грубо, а просто… встревожено, почти задыхаясь от этого, – плавая там посреди ночи?

Я провожу тыльной стороной ладони по губам – на вкус соль и стыд – и сверлю его взглядом, потому что так проще, чем признаваться в чём бы то ни было.

– Я и не думала, – хриплю я.

Глава 5

Эллиот

– Я и не думала, – хрипит женщина между кашлем, стоя на четвереньках на мокром песке и выплёвывая морскую воду на берег.

Её волосы цвета индиго прилипли к лицу и спине, лунный свет посеребрил пряди, всё её тело дрожит от холода или шока, или от того и другого.

Если бы я не патрулировал после того, как сёрферы свернулись на ночь, пытаясь отследить Странный магический пульс, пульсировавший в воздухе, и если бы её собака не лаяла, как одержимая, с берега, она была бы мертва.

Эта мысль ударила меня сильнее, чем следовало бы.

Тогда что, – спрашиваю я, пытаясь, но безуспешно сохранить нейтральный тон, – ты называешь кувырканием в отливном течении?

Она поднимает лицо и пристально смотрит на меня, голубые глаза сверкают в лунном свете.

Внутри меня вскипает что-то первобытное, древнее и инстинктивное.

«Моя».

Это слово пронзает меня так внезапно, что я чуть не пошатнулся.

Невозможно.

Я даже не знаю, кто она.

И все же что-то во мне узнает её.

Или хочет.

– Я гуляла с собакой, когда она убежала по пляжу, – она обвиняющее указывает на голдендудля, которая теперь сидит рядом, как картина невинности, и хвост бьётся по песку.

– Это всё ещё не объясняет, как ты оказалась в воде, – настаиваю я. – Ты разве не знаешь, что плавать там одной опасно? Ночью? Там могут быть акулы. Сильные течения. Морские львы, которые только и ждут, чтобы укусить первое вкусное, что увидят.

Как только эти слова слетают с моих губ, мне самому хочется утопиться в океане.

«Вкуснятина?»

«Серьёзно?»

Я внутренне стону.

Несмотря ни на что, она поднимает брови.

– Морские львы не живут на Восточном побережье.

Я моргаю.

Ну что ж.

– Точно, – признаю я. – В основном, правда. Но есть небольшая колония возле Бухты Полумесяца.

Её выражение лица говорит о том, что она решает, серьёзно я говорю или шучу.

Я сам не уверен.

– Это не относится к делу, – добавляю я, потому что почему-то я здесь единственный, кто смущён. – Что ты здесь делаешь одна?

Она неуверенно поднимается на ноги и пытается стряхнуть песок с промокших спортивных штанов – безуспешная битва. Вода прилипает ко всем изгибам, и мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы не пялиться на неё.

Она замечает, что я это замечаю.

Делает один осторожный шаг назад.

Интересно.

– Я гуляла, – медленно говорит она, теперь разглядывая меня так, будто я могу быть опасным объектом на этом пляже. – Что ты здесь делаешь один?

– Я патрулировал.

– Ты что, какой-то герой-спасатель? – сухо спрашивает она. – Ищешь девушек в беде?

В этом есть что-то едкое.

Мне нравится едкость.

– Вообще-то, – отвечаю я, скрестив руки, – вроде того. Морская спасательная служба.

Её взгляд сужается.

– Ты проник на частную территорию.

Я громко смеюсь.

– Это общественный пляж.

Она указывает вверх по берегу на старый викторианский дом, возвышающийся над дюнами.

– Это дом моей семьи. Это наш пляж.

Дом Прескоттов.

Ну, надо же.

Уважаемая внучка Прескоттов.

И вдруг всё становится немного понятнее.

– Ваша семья не владеет всем пляжем.

– Вообще то, вроде как владеет. Как вы думаете, почему на протяжении полумили в обе стороны нет домов?

Она вызывающе скрещивает руки на груди.

Мокрая. Разъярённая. Прекрасная.

И почему-то чем больше она спорит, тем прекраснее становится.

Это кажется несправедливым.

– Ну что ж, – бормочу я, не в силах сдержать улыбку, – хорошо, что я ваш сосед.

– Мой что? – бормочет она.

Я протягиваю руку.

Она смотрит на неё так, словно я предложил ей живого электрического угря.

– Эллиот, – я киваю в сторону дюн. – Мне принадлежит дом в миле к северу от твоего.

Её взгляд метнулся к моему, подозрительный.

– Значит, можно сказать, – протяжно говорю я, – я просто выполнял свой соседский долг.

Её взгляд снова опускается на мою руку.

Не пожимает её.

Интересно.

– Поскольку мы оба находимся южнее наших домов, – продолжаю я, наклоняясь достаточно близко, чтобы она это заметила, – было бы по-джентльменски с моей стороны проводить тебя домой.

Она поднимает подбородок.

– Мне не нужна помощь, чтобы дойти домой.

– Нет? – я многозначительно смотрю на неё. – Ты вся промокла, наполовину пьяна, у тебя нет ботинка, и тебе ещё нужно выгуливать собаку.

Её взгляд виновато скользит по собаке.

Один балл в мою пользу.

– И, – добавляю я, понижая голос, – ты мне должна за то, что я тебя спас.

– Я не должна…

Она обрывает себя, сжимая челюсти.

Боже, какая она очаровательная, когда раздражена.

Наконец она резко выдыхает.

– Хорошо. Проводи меня домой, и мы будем квиты. Меньше всего мне нужно быть в долгу перед случайными незнакомцами.

– Договорились.

Она наклоняется, чтобы схватить поводок, и мой мозг, предательское создание, улавливает изгиб её ягодиц, очерченный мокрыми спортивными штанами.

Святой бы отвернулся.

Я не святой.

Эта женщина могла бы быть в мешке из-под картошки и всё равно погубить мужчину.

Она выпрямляется и замечает мой взгляд.

Одна тёмная бровь приподнимается.

Пойман.

Я прихожу в себя с ухмылкой.

– После тебя, девица в беде.

Она невольно фыркает от смеха и идёт дальше.

Джин бежит между нами, словно наблюдая. Я видел Мирабеллу, выгуливающую её, несколько раз за годы, проведённые в Бухте Полумесяца. Достаточно, чтобы знать имя собаки, но не больше, чем дружелюбный сосед.

И когда я иду рядом с этой невероятной, остроязычной женщиной, которую только что вытащил из моря, одна мысль приходит с тревожной уверенностью.

Эта женщина меня погубит.

***

«Почему ты не пригласил её к себе? Ты действительно хочешь оставить нашу пару одну после того, как она чуть не утонула?»

В сотый раз с тех пор, как я оставил её на задних ступеньках пляжного домика в Прескотте, мой внутренний морской лев не прекращает свои непрестанные комментарии о десятке способов, которыми я должен был закончить ночь – за исключением одного, что я действительно сделал.

Прийти домой в одиночестве.

Я выдыхаю и упираюсь руками в кухонный остров, гранит прохладен под ладонями, глядя на часы на плите. Половина одиннадцатого. В доме слишком тихо, такая тишина, которая давит на уши, пока ты не слышишь только собственный пульс.

И она.

Она заполняет каждую мысль, как прилив, медленно и неумолимо подкрадывающийся.

И её запах.

Можно было бы подумать, что после того, как она чуть не утонула в океане, от неё бы веяло солью и водорослями, но даже сквозь это, сквозь соль и шторм, её сладкий жасмин и бергамот заглушали всё остальное. Она прилипла к моей коже, к моим легким, словно я проглотил её целиком.

От нее просто пахло… правильно.

Как весенний дождь на цветах.

Как что-то, чего мне, как оказалось, не хватало, пока это внезапно не появилось.

Не говоря уже о количестве магии, исходящей от неё. Что она вообще пыталась сделать, привлечь внимание всех магических существ на многие мили вокруг? Даже вода её услышала. Она парила, застыв в дрожащих каплях, когда я вытащил её из прибоя, волны тянулись к ней, словно голодные пальцы, которые не хотели отпускать. Воздух практически вибрировал, стихийная магия без направления, без контроля. Хаос, окутанный чем-то мягким и ничего не подозревающим.

Я хотел спросить.

Но то, как она на меня посмотрела, с затуманенным взглядом, рассеянная, словно между мирами, заставило меня задуматься, знает ли она вообще.

Шок. Она, должно быть, была в шоке. И ещё слабый запах джина от её дыхания.

Со стоном я провожу пальцами по своим густым каштановым волосам, откидывая их от глаз. Они слишком длинные, завиваются на кончиках, касаются ресниц. Мне следовало подстричься несколько недель назад, но работа имеет свойство заставлять время пролетать незаметно.

«А что, если ей нравятся наши длинные волосы?»

– Мы не пытаемся произвести впечатление на ведьму, с которой только что познакомились, – бормочу я, слова резко звучат в пустой кухне. – Тем более что она непреднамеренно излучает запредельный уровень магии.

«Но она наша. От неё приятно пахло».

– Да… приятно, – признаюсь я, теперь уже тише, бормотание просачивается сквозь мой голос, когда я смотрю в окно.

Дом Прескоттов едва виден сквозь темноту, его очертания размыты ночной темнотой. Один за другим гаснут огни, пока в доме не воцаряется тишина.

Хорошо.

По крайней мере, кто-то высыпается.

Ей это нужно. После Джин. После того, как она чуть не утонула. После… чего бы это ни было, когда океан отвечал ей, словно знал её имя.

Интересно, вспомнит ли она сегодня ночью?

«Как она может забыть? Ах да. Ты оставил её на пороге и даже не объявил её своей. Даже не пометил её запахом».

– В последний раз, – резко говорю я, отталкиваясь от стойки, – я никого не мечу запахом и не заявляю на него свои права. Я только что с ней познакомился, и это едва ли можно так назвать.

«Мы её спасли».

– Мы бы спасли кого угодно.

Эта ложь тяжело давит на мою грудь, как только слетает с моих губ.

Потому что никто – ни животное, ни человек, ни бесчеловечное существо – никогда не оказывал на меня такого влияния. Быть рядом с ней, чувствовать её запах, прикасаться к ней. Это пробуждало во мне что-то первобытное. Защитные инстинкты вспыхнули так быстро, что чуть не сбили меня с ног.

Мне стоило огромных усилий, чтобы не перекинуть её через плечо и не отнести домой. Чтобы убедиться, что она выспалась. Чтобы накормить её. Чтобы обеспечить ей безопасность там, где я мог бы её видеть.