Текст книги "Снежный пожар"
Автор книги: Филлис Уитни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Когда раздались аккорды гитары, я повернулась и увидела женщину, сидевшую на стуле в противоположном от камина конце комнаты. Это была Шен Мак-Кейб, ее светлые волосы свешивались ниже плеч, когда она наклоняла голову над гитарой. На ней было длинное светло-зеленое шелковое платье, перетянутое в талии золотистым пояском, на шее висела длинная нитка янтарных бус. Руки, перебиравшие струны гитары, были бледны, и, когда она подняла лицо с блуждавшей по нему улыбкой, я вдруг осознала, как она красива. При вечернем освещении ее глаза казались больше зелеными, чем серыми, она не потрудилась подкрасить свои густые золотистые ресницы. Она пользовалась губной помадой яркого абрикосового цвета, которая могла показаться гротескной на любом другом лице, но ей шла, гармонируя со всем ее обликом.
Женщина в красном свитере, с которой я вела беседу, воскликнула:
– Какая радость! Шен в этом сезоне еще ни разу не была с нами. Когда она решает одарить нас своим присутствием, это всегда праздник. Слушайте.
Шен начала петь, обращаясь с гитарой, как с любимым живым существом, не замечая слушателей, сдвинувших вокруг нее свои стулья. Казалось, она находится в комнате одна, и поет только для себя чистым, как кристалл, голосом. Песня называлась «Зеленая, зеленая трава у порога» и исполнялась в медленном темпе; Шен наполняла слова песни своей собственной печалью. Ее пение разрывало сердце.
Я осталась у камина, позади людей, собравшихся вокруг певицы. Находясь в этом конце комнаты, я могла видеть их лица в большом зеркале в позолоченной раме, висевшей на стене лестничной площадки. Я уже спрашивала у Клея об этом тянувшемся от потолка до пола зеркале, и он сказал мне, что оно когда-то, еще в тридцатые годы, украшало фойе кинотеатра. Марго купила его давным-давно на каком-то аукционе. Теперь благодаря зеркалу я могла видеть Шен как бы в двойном свете и оценить чистоту ее профиля, когда она поднимала голову и закрывала глаза, исполняя последние строки куплета.
Когда она закончила, раздались благодарны аплодисменты, и те, кто ее знал, начали называть песни, которые хотели бы услышать. Он окинула комнату своим рассеянным, ни на кого не устремленным взглядом и провела рукой по струнам, остановившись на песне «Куда исчезли все цветы?» На этот раз многие подтягивали певице, и комната наполнилась звуками голосов.
Поискав взглядом Клея, я обнаружила е стоящим у двери столовой; я отметила, с каким трепетным вниманием смотрел он на Шен. Я стала наблюдать за ним, а не за певицей. Когда кто-то попросил спеть «Ручеек», в ее голосе появилось органное звучание, и я увидела на лице Клея странную тоску, заставившую меня задуматься, что значила для него Шен. Все ее песни были о томлении, о чем-то утраченном или напоминающем об утрате – о чем-то оплакиваемом. И это томление было в глазах Клея, в линии его рта над аккуратной бородкой.
Я снова взглянула в зеркало и увидела человека, появившегося на лестничной площадке и наблюдавшего за Шен; мне было видно только его отражение. Я узнала Джулиана – Джулиана, который, по словам Клея, практически никогда не посещал подобных вечеринок. Ко мне вернулись прежние страхи. Сказал ли ему обо мне Эмори? Не пришел ли сюда Джулиан, чтобы поговорить со мной? Но пока он, кажется, меня не замечал.
Он не присоединился к поющим и не привлек к себе внимания ни одного из гостей; просто стоял возле лестницы, смотрел и слушал. У меня было такое чувство, словно он лишь отчасти находился в этой комнате, среди этих людей. Казалось, окруженный стенами, он испытывал скованность. Он принадлежал горам, крутым лыжным трассам, снежной стихии. В отличие от Клея, двигавшегося лениво и склонного к созерцательности, Джулиан напоминал сжатую пружину. Ему необходимо преодолевать препятствия, подобные трамплинам на горном спуске. Я инстинктивно ощущала, что такова его жизненная потребность не только как спортсмена, но и как человека. Он преодолеет все преграды, сметет их со своего пути, достигнет цели, чего бы это ему ни стоило. Оценив его таким образом, я почувствовала, что этот человек представляет для меня еще большую опасность, чем Эмори. Чего хочет Джулиан и почему он настроен против Стюарта? Учитывая личные качества Джулиана, этот вопрос приобретал особое значение.
При исполнении песни «Струись, река…» голос Шен зазвучал раскатисто. Джулиан, которого я видела только в зеркале, повернул голову и сквозь разделявшее нас пространство посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд показался мне до того пристальным, что я отвела глаза и пересела, чтобы не видеть отражения в зеркале. Трудно было определить, что выражал его взгляд, но он вызвал в моей душе отклик, который меня напугал; в этот момент меня обеспокоило мое собственное отношение к Джулиану. Он был нашим со Стюартом врагом, и я не должна испытывать к нему никаких чувств, кроме недоверия и подозрительности. И все же, хотела я того или нет, в тот момент, когда наши взгляды встретились, между нами словно бы протянулась то невидимая нить. Это было нечто физическое, но что именно: притяжение, отталкивание? Мне хотелось отделаться от этого ощущения, выкинуть его из головы, отмахнуться от всего, чем оно могло мне грозить. Никакой симпатии между мной и Джулианом быть не должно.
Поиграв и попев достаточно долго, Шен поднялась со стула и покинула комнату, не говоря ни слова, так же незаметно, как в ней появилась. Никто не пытался ее удержать или заговорить с ней. Кажется, все с благодарностью принимали ее дары, не решаясь ни о чем просить. Я подошла к Клею.
– Поет она чудесно, – восхитилась я. – Какой необыкновенный человек.
Он улыбнулся мне своей обычной смутной улыбкой.
– Дриады всегда необыкновенны. Несомненно, она живет среди лесов и ручьев, когда скрывается из поля нашего зрения.
– Ну, мне она показалась более похожей на нас, смертных, – несколько колко возразила я. – Судя по тому, что я видела, она балует Адрию, чересчур ее опекая. Я уже рассказывала тебе, что сегодня произошло.
– Беда в том, что во всей округе нет других лесных духов, и ей некого любить. И она не очень счастлива в любви со взрослыми смертными. Остается только ребенок.
Он меня удивил. Я уже привыкла думать о Клее как о человеке прагматичном и никак не ожидала, что имею дело с мистиком.
– Ты говоришь как поэт – заметила я.
Он повернул ко мне широкое лицо, слегка улыбаясь.
– Что же тут удивительного, я и есть поэт. Правда, непризнанный. Поэт-неудачник. Я, видишь ли, писатель.
– Я не знала.
Его слова кое-что объясняли. Такая работа вполне подходила для человека, стремившегося заработать себе на жизнь и на досуге заниматься любимым делом, не приносившем дохода. Мне захотелось расспросить его, что он опубликовал, в каких жанрах работает, но его лицо сделалось непроницаемым, он явно не желал говорить на эту тему.
– Ты знаешь, что Мак-Кейб здесь? – поинтересовалась я.
Это, по-видимому, его удивило.
– Где? Я его не встречал.
Отсюда лестничную площадку не было видно, и я повела его к ней.
– Он только что стоял там и наблюдал за Шен.
Но когда мы приблизились к лестнице, на площадке уже никого не было. Клея отозвала какая-то женщина, и я вернулась к исполнению своих обязанностей «хозяйки» Сторожки.
Гости не засиживались здесь допоздна и к половине одиннадцатого все разошлись – кто по коттеджам, кто по своим комнатам в этом же здании. Чтобы получить удовольствие от лыжных прогулок, следовало хорошенько выспаться; в Сторожке ранний подъем был правилом. Гости, приезжавшие посередине недели, обычно останавливались на два-три дня, а затем спешили обратно – к себе в Филадельфию, Нью-Йорк или в какой-нибудь другой большой город.
Когда комната опустела, я помогла Клею навести в ней порядок: вычистить пепельницы, расставить мебель так, чтобы гости, которые придут сюда завтра утром, почувствовали себя здесь уютно. Клей был непривычно молчалив, и я не решилась расспрашивать его о Шен и Джулиане.
Прежде чем подняться к себе в номер, я спросила, нет ли у него каких-нибудь замечаний или пожеланий относительно моей работы.
– Никаких пожеланий, – ответил он. – Держи себя так, как сегодня, и все будет в порядке.
Его слова меня приободрили, однако я чувствовала, что он чего-то недоговаривает. Когда я уже поднималась по лестнице, он меня остановил:
– Постарайся не вступать ни в какие отношения с Мак-Кейбами, Линда. Возле этого огня можно опалить крылышки.
Я колебалась, держа руку на перилах лестницы.
– Что ты хочешь этим сказать?
На этот раз в его ответе не было обычной уклончивости. Он прозвучал прямо, и в нем слышалась забота обо мне.
– Сегодня вечером ты дышала свежим, здоровым воздухом. Вот и держись поближе к этому месту и этим людям. А Мак-Кейбы… Среди них нет никого – включая даже ребенка, – кто не был бы извращен и склонен к душевным вывертам. Не позволяй им втянуть себя в эту болезненную сферу.
Он боялся, что они причинят мне какой-то вред. Видимо, он не подозревал, что я могу представлять для них еще более серьезную угрозу, чем они для меня. Но мне хотелось узнать, что конкретно он имеет в виду и, если Мак-Кейбы вызывают у него такие чувства, почему он продолжает на них работать?
– Благодарю, но не думаю, что мне грозит какая-нибудь опасность, – заверила я его, имитируя безмятежность, от которой на самом деле была очень далека, и пошла вверх по лестнице.
Когда я поднялась на свой этаж и взглянула вниз, он все еще стоял в той же позе и смотрел мне вслед, словно охваченный беспокойством, которого не решался высказать. Я пожелала ему спокойной ночи и пошла по верхнему холлу к своей комнате, расположенной в задней части здания.
К этому времени я почувствовала сильную усталость, которая наложилась на все возраставшее беспокойство. В первый день своего маскарада я не выяснила ничего такого, что могло бы помочь Стюарту. Я внушила подозрение Эмори Ольгу. И я ощущала, как ускользает невосполнимое время. Я не знала, как долго сумею продержаться на этой работе; судебный процесс приближался, а я должна до его начала добыть доказательства невиновности Стюарта. И должна думать только об этом.
В моей комнате было темно; потянувшись к выключателю, я уловила в темноте какое-то движение и слабый звук, и это больно ударило по моим и без того расшатавшимся нервам. Я ожидала чего угодно – вплоть до того, что ужасный Эмори Ольт поджидает меня во мраке. Когда комната наполнилась светом, я увидела большого и уже знакомого мне кота посередине кровати.
Заслышав меня, он вскочил и уставился на меня с высокомерным неудовольствием, как будто и здесь, в своей комнате, я была незваным гостем. От его присутствия у меня мороз пробежал по коже, словно кот заполнил комнату миазмами недоброжелательства и злой воли. Было что-то неладное в присутствии здесь кота. Уходя, я закрыла дверь, и он мог оказаться внутри только в том случае, если кто-то открыл дверь и впустил его. Преднамеренно.
– Тебя сюда никто не звал, Циннабар, – обратилась я к нему. – Это моя комната, а тебя я не считаю своим другом.
Он повел ушами, в желтых глазах зажегся огонек, который отнюдь не свидетельствовал о его симпатии ко мне. Я указала ему на дверь и хлопнула в ладоши.
– Пошел отсюда, это не твой дом. Вон, Циннабар, вон!
Я не посмела бы дотронуться до него; к счастью, в этом не было необходимости, он спрыгнул на пол и, передвигаясь, как дикая кошка в джунглях, подошел к двери, прошмыгнул в холл и исчез как тень. Я надеялась, что Клей найдет его и выдворит из Сторожки. Появление кота в комнате обеспокоило меня. Должно быть, кто-то принес его из Грейстоунза. Кто мог так поступить? Шен? Это казалось наиболее вероятным. Я вспомнила загадочном обмене репликами между Адрией и ее отцом, когда девочка утверждала, кот – это «она». Что все это значило?
Но я устала и желала теперь только одного – поскорее заснуть. Однако, прежде чем я успела раздеться, кто-то постучал в дверь. Открыв ее, я увидела на пороге Клея.
– Извини за беспокойство, – проговорил он с необычной сухостью, – но мистер Мак-Кейб сейчас внизу, и он хотел бы поговорить с тобой, если возможно.
У меня комок застрял в горле; я решила, что меня выгонят из Сторожки прямо сейчас. По-видимому, Джулиану стало известно, кто я такая, и он предложит мне упаковать вещи. Клей смотрел на меня с той же прохладцей, которая прозвучала в его голосе, и мне показалось, что, как бы со мной сейчас ни обошлись, он это только одобрит.
– Если ты не хочешь встречаться с ним так поздно…
Я покачала головой.
– Разумеется, я с ним встречусь. Сейчас спущусь.
Клей шел по холлу впереди меня, но, не доходя до лестницы, я остановила его вопросом:
– Ты нашел кота?
– Кота? – Он удивленно заозирался вокруг.
– Да, Циннабара. Он сидел на кровати в моей комнате. Кто-то его туда впустил. Хотя я оставила дверь закрытой.
Клей несколько смягчился, словно извинялся за кота.
– Боюсь, что это дело рук Шен. Он был с ней, когда она появилась здесь. Очень жаль, но у Шен есть причуды, которые не поддаются объяснению. Кот принадлежал Марго, и он почти дикий. Надеюсь, ты до него не дотрагивалась?
– Я уже дважды с ним встречалась, – призналась я. – Конечно, мне и в голову не приходило его трогать, хотя я и люблю кошек. Просто попросила его удалиться, что он и сделал, хотя и дал мне понять, что хозяин здесь он.
– Я его найду и выставлю за дверь, – пообещал Клей и побежал вниз по лестнице, словно желая избежать дальнейших разговоров о коте.
Я спускалась медленнее и увидела в большом зеркале, том самом – из фойе кинотеатра, отражение угасающего пламени в камине в дальнем конце комнаты и Джулиана, стоящего рядом. Клей еще не выключил свет, в комнате было светло. Теперь мы с Джулианом поменялись местами: раньше я стояла у камина, глядя на него в зеркало; теперь Джулиан стоял спиной ко мне, и во всем его облике сквозила такая тоска, что я неожиданно для себя прониклась к нему сочувствием. Он не из тех людей, что легко могут смириться с поражением, подумала я, направляясь к нему, внутренне укоряя себя за неуместный наплыв эмоций.
Я подошла ближе и ощутила, что он знает о моем присутствии, хотя он не двигался и молчал.
– Вы хотели меня видеть? – спросила я.
Он продолжал изучать тлеющие угли, словно пытаясь найти в них ответ на мучивший его вопрос. Заговорил он неуверенно, что вовсе не было характерно для него.
– Не придете ли вы завтра на ленч к нам, в Грейстоунз, мисс Ирл?
Меньше всего я ожидала подобного предложения и не сразу нашлась, что ответить. Пока я медлила, он повернулся ко мне; его взгляд выражал мольбу, которую ему трудно было выразить словами.
– Пожалуйста, приходите. Я знаю, что мы кажемся вам странным семейством, но нам пришлось пережить довольно тяжкие испытания. Сегодня вы проявили доброту и понимание по отношению к Адрии. Все остальное не имеет значения. Я не могу найти общего языка со своей дочерью. Если вы будете здесь работать, у вас останется достаточно свободного времени, чтобы подружиться с ней. Она чувствует себя одинокой, а моя сестра… – Он замолчал.
При свете угасающего камина его глаза казались почти черными, они выражали муку. Я еще раз убедилась в том, что передо мной глубоко несчастный человек. Какой бы ни была ниточка, которая внезапно протянулась между нами, когда мы обменялись взглядами с помощью зеркала, теперь она оборвалась. Просто я ощутила чужую боль, и мне захотелось прийти на помощь. Я забыла, что он Джулиан Мак-Кейб. Он потерял любимую жену и был крайне обеспокоен состоянием дочери. Как я могла отказать ему? же я заговорила нерешительно:
– Не уверена, смогу ли быть вам полезна. Догадываюсь, что ваша сестра уже настроила Адрию против меня.
– Вы должны ее простить. Она безумно любит Адрию. Но думаю, что Шен не всегда оказывает на нее благотворное влияние. Мне приходилось наблюдать ранее, как подобное обращение с детьми приводило к катастрофическим результатам. И все же мне бы не хотелось причинять боль Шен.
– Может быть, самую острую боль Адрии причиняете именно вы? – тихо сказала я.
Его взгляд выразил еще более горькую муку.
– Я стараюсь вести себя с ней правильно. Но это не всегда удается. Когда я смотрю на нее…
Джулиан замолчал, но я поняла, что он хотел сказать. Когда он смотрел на Адрию, ему виделась Марго – мертвая. Мне было больно за ребенка и жалко отца. Но я должна думать и о Стюарте, напомнила я себе, и о правде, которую следует выяснить, какой бы она ни была, кому бы ни причинила страдания.
– Конечно, я приду, – пообещала я.
Он скорбно улыбнулся, и у меня промелькнуло ощущение вины перед ним: ведь он не догадывался, что я сестра Стюарта, не помышлял, что приглашает в дом врага. Мне теперь вовсе не хотелось быть его врагом, но иначе быть не могло. В первую очередь я должна позаботиться о Стюарте. И никогда не должна об этом забывать.
– Благодарю вас, Линда, – сказал он и протянул мне руку.
Я пожала ее, стараясь помнить, с кем имею дело. Твердя себе, что передо мной человек, который многие годы был кумиром болельщиков, чуть ли не мировым идолом. Человек, который может погубить – или спасти – моего брата. Я не должна поддаваться его обаянию. Мне следует приобрести иммунитет к его привлекательности. Но когда он с чувством благодарности сжал мою руку, я почувствовала себя беззащитной.
Мы попрощались, и я направилась к лестнице. Клея нигде не было видно; не взглянув в зеркало, я поднялась на второй этаж. У себя в комнате я стала готовиться ко сну, ощущая все большее беспокойство, вызванное не только очевидными, но и неведомыми мне причинами. Надев ночную рубашку и халат, я распаковала остатки своего багажа, найдя среди них резную фигурку лыжника, которую Стюарт когда-то мне подарил. Я поставила ее на столик и задумалась. Этой статуэтке недоставало мастерства, которое Стюарт вложил в фигурку, вырезанную для Адрии. Мой лыжник стоял, раскинув палки. В остроконечной вязаной шапочке, черты лица еле намечены, но вас сразу охватывало ощущение, что скульптору известна радость полета на лыжах вниз по горному склону, и ему удалось передать ее зрителю.
Я уже собралась оставить статуэтку на столике, но спохватилась и засунула ее обратно в чемодан. Две фигурки – моя и Адрии – слишком похожи. Человек, видевший статуэтку Адрии, мог догадаться, что у обеих один автор.
Прежде чем лечь в постель, я открыла окно, чтобы впустить в комнату холодный ночной дух. На дворе стояла кромешная тьма. Коттеджей не было видно, а огни Грейстоунза не проникали сюда из-за густого леса. Я не привыкла к такой темноте и поспешила скользнуть под теплые одеяла и закрыть глаза.
Все мои мысли вращались вокруг Стюарта, но за ними таился некий ужас, который мне не хотелось ворошить. Особенно теперь. Я повернулась на бок, потом снова на спину. Я тщетно пыталась думать о чем-либо другом, остановить приближавшуюся ко мне волну моей памяти. Но когда она нахлынула, у меня не было сил бороться с ней. Наконец я закрыла глаза и застыла. И воспоминания хлынули потоком.
Я снова ощущала запах дыма. Слышала треск огня. Стояла зима, и все окна были заперты. Что-то заставило меня проснуться. Я скатилась с кровати и босиком выбежала в коридор. В его дальнем конце, приближаясь с устрашающей быстротой, буйствовало пламя.
Комната моей матери и отчима находилась рядом с моей. Я знала, что должна подбежать к ней и открыть дверь. Накануне они вернулись поздно и теперь, несомненно, крепко спали. Я должна была разбудить их поскорее.
Но я испугалась и вместо этого бросилась к комнате брата. Когда я туда ворвалась, он мирно спал, на его лице играл лунный свет. Растормошив его, схватив за руку, я выскочила в коридор. Стюарт рвался к комнате, в которой вместе с моей матерью был его отец, но я удержала его, и мы вместе закричали, предупреждая родителей об опасности. Не знаю, слышат они нас или нет, но я потащила Стюарта к лестнице и дальше к входной двери. Босиком по снегу мы добежали до наших соседей, которые вызвали пожарных. Что случилось потом, я почти начисто забыла.
Я знаю, что производилось расследование, но восстановить картину происшествия так и не удалось. Наши родители были найдены у порога своей спальни; они задохнулись в дыму. Пламя не позволило им добраться до спасительной лестницы. Если бы я сразу разбудила их, они могли бы уцелеть, но я никогда никому об этом не рассказывала. Все восхваляли меня за то, что я спасла своего младшего брата, и Стюарт с тех пор так и приник ко мне, перепуганный, с разбитым сердцем. Все, что было в его жизни надежным и устойчивым, поглотило пламя. И теперь он был моим сыном, братом, другом. Я должна была достойно играть все эти роли, несмотря на страх и сомнения, охватывавшие меня ежечасно. Сомнения в себе. С тех пор всякий, кто чем-нибудь угрожал Стюарту, имел дело со мной. Ему не приходилось самому вступать в бой, я повергала в трепет всех его возможных и воображаем врагов. По натуре я была мягкой девочкой, но менялась, едва дело касалось брата. Теперь Стюарту грозила страшная и вполне реальная опасность, и только я могла ему помочь.
Я металась в постели. Наконец, снова пережив в памяти кошмарные мгновения своей жизни, я заснула.
Проснулась я среди ночи с ощущение обступившей меня пустоты; я лежала неподвижно, пронизанная необъяснимым холодом. Я вдруг отчетливо осознала, что моя комната изолирована от остального дома. Те гости, которые остались в Сторожке на ночь, разместились в его передней части. Меня же поселили в задних комнатах, и соседние спальни стояли пустые. Но ничего страшного не происходило, И моя тревога постепенно улеглась. Все же мне было холодно, и я никак не могла уснуть снова. Наконец я потянулась к выключателю ночника и, когда комната осветилась, встала с постели, чтобы поискать еще одно одеяло. Оно нашлось в нижнем ящике шкафа.
Затем я вспомнила еще кое о чем. Об одной вещи, которую не вынула из чемодана, а оставила в кармашке на его крышке, а сам чемодан заперла и поставила в шкаф. Теперь я открыла чемодан и достала из него журнал. Я юркнула под одеяла и решила перечитать статью при свете ночника.
Статья появилась пару месяцев назад, журнал был популярным, специализировавшимся на новостях и светской хронике. На обложке размашистый заголовок – «Несчастья Грейстоунза», под ним – цветной фотоснимок Джулиана Мак-Кейба сделанный в славную эпоху его высших спортивных достижений. Но сфотографировали его не во время состязаний. Без очков и шлема. Так он ходил на лыжах ради собственного удовольствия. Он напоминал лыжника, изображенного на статуэтке Адрии – со сжатыми коленями, наклонившийся немного вбок, с выражением торжества на лице, с устремленным вперед, готовым ко встрече с опасностью взглядом.
Я перелистала журнал и сразу нашла статью, поскольку читала ее уже не в первый раз. Статья сопровождалась фотографиями. На первом из них легко угадывался Грейстоунз, снятый в таком ракурсе, что особенно хорошо видна была башня. Хотя снимок запечатлел дом в летний день, он казался холодным, резко контрастируя с горой, возвышавшейся на заднем плане. Далее следовала еще одна фотография Джулиана и две – Марго: одна, очевидно, снята, ателье, другая любительская, сделанная в Лавленде примерно за год до трагического несчастного случая. На последней она смеялась, стоя рядом с человеком, повернувшимся к камере спиной. Кажется, это был не Джулиан. Я стала рассматривать лицо Марго на портрете, сделанном в ателье.
Короткие светлые волосы локонами обрамляли лицо, округлый лоб и трогательный детский подбородок. Голубые глаза доверчиво взирали со страницы журнала, и, хотя Марго не была красавицей, она выглядела очень женственной и привлекательной. Трудно было себе представить, что такое нежное и мягкое существо могло превратиться в злопамятную женщину, так и не простившую мужу, что ему повезло больше, чем ей. Глядя на фотографию, легко было понять, почему он горячо любил жену и почему так жестоко страдал, потеряв ее. Почему испытывал боль, глядя на Адрию, которую считал виновницей ее гибели.
На одной из фотографий была запечатлена Адрия, тоже на лыжах, но не было ни одного снимка Шен. Возможно, дриада избегала камеры фотоаппарата. Был там, конечно, и снимок Стюарта, сделанный в то время, когда Эмори выдвинул против него свои обвинения. И, наконец, снимок самого Эмори Ольта, злобно отгоняющего фотографа рукой. Сторожка в статье упоминалась мельком, а Клей Дэвидсон не упоминался вовсе.
Но меня больше интересовали не фотографии, а текст статьи. Я снова перечитала его, хотя делала это далеко не первый раз. Однако теперь, когда я познакомилась со всеми действующими лицами драмы, разумеется, за исключением Марго, статья произвела на меня несколько иное впечатление. Тема трактовалась без всякого налета скандальности или вульгарности, читать статью было интересно. Автор достаточно объективно излагал факты. Джулиан был главным героем, что в данных обстоятельствах казалось естественным. Некоторое внимание уделялось его заботам о сохранении лесов, много говорилось о его вкладе в развитие лыжного спорта.
Стюарт, однако, не был представлен злодеем, о Шен упоминалось кратко и туманно. Я только теперь поняла, что нарушало в целом объективный тон изложения. Автор неприязненно относился к Марго Мак-Кейб. Ничто не утверждалось прямо, но на страницах статьи возникал образ человека, еще в детстве избалованного и испорченного, требующего к себе внимания и восхищения и обернувшегося грубым, нестойким и крайне озлобленным перед лицом несчастья.
Закончив чтение, я снова взглянула на имя автора. Оно ни о чем мне не говорило, но теперь я знала, что это всего лишь псевдоним. У меня возникла и вскоре окрепла уверенность, что прекрасно знаю, кто написал статью о Грейстоунзе: сделать это мог только Клей Дэвидсон. Я безо всякого восторга отнеслась к своему открытию. Мне показалось не слишком достойным, работая на Джулиана Мак-Кейба, использовать личную трагедию своего шефа в качестве материала для коммерческой статьи, скрывшись за псевдонимом.
Я обратила особое внимание на очевидную неприязнь автора к Марго и на то, что он практически исключил Шен из числа действующих лиц драмы. Вспомнила глаза Клея, устремленные на Шен во время ее пения, но так и не решила, имеет ли все это какое-нибудь отношение к единственно важному для меня делу – оправданию Стюарта. Интересно было бы узнать, читал ли Джулиан эту статью, знает ли он, кто ее написал, и если да, то, что он думает по этому поводу.
Клей показался мне теперь еще более загадочным, чем прежде.
Пожалуй, не стоит доверять ему и подробно делиться своими впечатлениями о Грейстоунзе и его обитателях. Я должна как можно скорее выяснить, что связывает его с семейством Джулиана и какую позицию занимает он по отношению к моему брату. Но на сегодня хватит. Взглянув на часы, я увидела, что уже половина четвертого, а мне следовало поспать хотя бы немного. Но когда я уже протянула руку, чтобы выключить ночник, в дверь легонько постучали.
Я соскочила с постели, натянула халат и в тапочках подошла к двери.
– Кто там? – прошептала я.
– Это Клей, – услышала я в ответ.
Я отворила дверь, которую до этого тщательно заперла. В коридоре стоял Клей, полностью одетый.
– С тобой все в порядке? – спросил он. – У меня бессонница, и я гулял во дворе, когда увидел свет в твоем окне. Я подумал, уж не заболела ли ты. Или если… – Он оборвал фразу, так и не дав мне понять, что подразумевал под этим
Как бы то ни было, я не могла его прогнать, и нам неудобно было разговаривать шепотом в коридоре. Я открыла дверь пошире.
– Зайди на минутку, – предложила я ему, – У тебя кое о чем спросить.
Он не без колебания принял мое приглашение. Я взяла журнал с кровати и протянула его Клею
– Где ты его нашла?
– Привезла с собой. Я уже говорила тебе, что меня уже давно интересует Грейстоунз. Сегодня ты назвал себя писателем, а эта статья написана человеком, который знает жизнь Грейстоунз изнутри. Я уверена, что никто из Мак-Кейбов не стал бы давать такую информацию журналистам. Ведь верно?
Он пересек комнату, ступая так же мягко, как Циннабар, и подошел к окну.
– Надо бы поставить фонарные столбы и с этой стороны. Между коттеджами есть один, и этого недостаточно.
– Ты хочешь сказать, что не будешь отвечать на мой вопрос? Читал ли эту статью Джулиан? Он знает, кто ее написал?
Он отвернулся от окна, на что-то решившись.
– Конечно, он ее читал. Он сам попросил меня ее написать. Он знал, что подобная статья появится все равно, и решил, что я сделаю это лучше, чем какой-нибудь падкий на сенсации репортер. Скажу больше: я не хотел ее писать. Она далась мне нелегко.
Я почему-то вздохнула с облегчением, узнав, что Клей не действовал за спиной у Джулиана.
– Я рада, что Джулиан знает, – призналась я. Клей спросил:
– А что ты думаешь о статье?
– Что автор объективно изложил факты. За исключением того, что касается Марго. Кажется, ты ее недолюбливал.
– Терпеть не мог! Я даже не могу искренне сожалеть о ее смерти. Такое отношение, видимо, сказалось на интонации статьи, хотя я к этому и не стремился.
– И это не разозлило Джулиана? Кому понравится, если так изображают его жену.
– Не знаю. К тому времени, когда появилась статья, он был в Мэне. А по возвращении обошелся без комментариев. Во всяком случае, ты должна признать, что я из кожи вон, чтобы сохранить объективность по отношению к твоему сводному брату, Стюарту Перришу.
Я могла только глотать ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу.
Он мягко рассмеялся и помог мне сесть на стул.
– Вот так, посидишь – успокоишься. У тебя небольшой шок. Вообще-то я не собирался разоблачать тебя так скоро.
– Как… как ты узнал? – спросила я сдавленным голосом.
Над квадратной бородкой снова заиграла насмешливая улыбка.
– Я узнал тебя, как только ты позвонила по рекламному объявлению. По имени. Вот почему и попросил тебя приехать сразу. Не хотел, чтобы ты пропала. Собирая материалы для статьи, я перечитал все, что писалось в газетах относительно смерти Марго. Там была даже твоя фотография, хотя по ней я бы тебя не узнал, но имя я запомнил.
– Джулиан знает?
– Я уверен, что нет. Он не стал бы читать подобные заметки в газетах; кроме того, он следил, чтобы публикации такого рода не попадали на глаза Шен и Адрии. Поэтому можешь считать, что твоя хитрость пока не раскрыта. Если бы Джулиан догадался, кто ты, он тебя сразу бы тебя уволил. Он никогда бы не потерпел твоего присутствия здесь в качестве… извини, шпиона.
– Я всего навсего пытаюсь помочь Стюарту, – сказала я. – Что ты собираешься делать?
Он с деланным недоумением развел руками, не переставая насмешливо улыбаться.
