Текст книги "Снежный пожар"
Автор книги: Филлис Уитни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
– Успокойтесь! – воскликнула я. – Замолчите хотя бы на секунду – вы оба.
Видимо, они не ожидали от меня подобной наглости; Джулиан замолчал, а Шен, издав последний вопль, свалилась в кресло. Циннабар сразу примостился у нее на коленях, прижав уши и помахивая хвостом. Я с трудом сдерживала дрожь и заговорила, обращаясь к одной Адрии.
– Мы сейчас все им покажем, дорогая. Покажи, как ты в тот день поставила на тормоза кресло своей матери. Действуй, Адрия. Покажи это своему отцу.
Она бросила на Джулиана испуганный взгляд и опустила оба рычага.
– Отлично, – похвалила я Адрию и попыталась сдвинуть кресло с места. Оно стояло как вкопанное. – Теперь ты толкнешь кресло точно так, как сделала это, когда поссорилась со своей мамой. Конечно, ты толкнула кресло только тому, что знала, что оно на тормозах и толчок не причинит Марго никакого вреда. Ты просто хотела показать маме, как ты сердита, не правда ли, Адрия? А теперь приступай к делу.
Девочка встала за моей спиной, и я ощутила усилия, которые она прилагала, чтобы сдвинуть кресло с места. Оно продвинулось не более чем на один дюйм. Джулиан стоял неподвижно. Шен всхлипывала.
– В тот день ты видела, что произошло с креслом после твоего толчка? – спросила я Адрию.
– Нет, не видела. Я выбежала через другую дверь в гостиную. Я подошла к дальнему окну и стала смотреть на мертвые деревья. Я… я ждала, что мама позовет меня к себе. Только… она не смогла…
– Из того окна были видны балкон и скат?
– Нет, их оттуда не видно.
– Значит, ты не видела, как кресло скатывается вниз. Ты не видела, как упала твоя мама и кто ее поднял?
Адрия покачала головой.
– Я видела только деревья и отражение на стекле – что-то двигалось, словно призрак.
– Когда закричала твоя мама? Сразу после того, как ты толкнула кресло?
– Нет. Она знала, что я не могу причинить ей вреда, потому что кресло было на тормозах. Она начала кричать, когда я уже стояла у окна.
– Подойди ко мне, дорогая, – попросила я ее, Адрия обошла кресло и встала передо мной; я взяла ее за обе руки, заглядывая ей в лицо. – Ты понимаешь, что все это значит?
В ее глазах засветилась отчаянная надежда.
– Да. Да, понимаю! Линда, эти сны не должны больше меня мучить. То, чего я боялась, на самом деле не произошло. Ведь так? Правда?
– Этого просто не могло произойти, – заверила ее я.
Она повернулась и подбежала к своему отцу.
– Папа, я не могла причинить Марго никакого вреда. У тебя больше нет причин меня ненавидеть. Ты можешь опять меня любить, папа.
Джулиан казался не только потрясенным, но и пристыженным. Он с нежностью взял Адрию на руки, прижал ее к себе, уткнув лицо в ее волосы. Я встала и подошла к неподвижно сидевшей на кресле Шен.
– Уйдем отсюда, – предложила я. – Пускай они побудут одни. И я думаю, ты не должна больше запускать сюда кота.
Шен поднялась, и Циннабар спрыгнул с ее колен. Она шла рядом со мной как лунатик, трудно было понять, сердилась ли она на меня теперь или восприняла с облегчением свидетельство о невиновности Адрии. Казалось, она целиком погрузилась во внутренний, недоступный моему пониманию мир. В коридоре она оставила меня одну, выбежав из дома через переднюю дверь. Я поднялась к себе наверх и рухнула на кровать. Я добилась своего, но чувствовала себя опустошенной.
У меня в ушах до сих пор раздавался мой собственный крик, когда я приказала замолчать людям, которым принадлежал этот дом. Я вспомнила резкие вопросы Джулиана, стоявшего передо мной в негодующей позе, и почувствовала, как меня охватывает душевное изнеможение. Я надеялась, что сумела помочь Адрии, но не знала, что будет теперь со мной. Мне была непонятна даже моя собственная реакция на то, что сейчас произошло. Если Джулиан предложит мне покинуть этот дом, в его решении не будет ничего неожиданного. Тогда почему я так расстроена?
Я попыталась хотя бы ненадолго освободиться от всех размышлений и переживаний, но из этого ничего не получилось. Мое сознание не желало превращаться в чистую доску, на нем то и дело возникали письмена. Самое яркое из них гласило: «Тормоза».
Тормоза кресла на колесах! Почему мысль о них так меня пугала? Они были отпущены, когда нашли кресло, зацепившееся за сломанную ограду. Кресло неслось вниз по скату с отпущенными тормозами. Почему? Когда Марго почувствовала, что съезжает вниз, почему она не воспользовалась тормозами? Может быть, потому, что, оставшись одна, она сама ослабила тормоза, чтобы съехать по скату? Может быть, никто и не толкал ее сверху, а все ужасное произошло уже после того, как она оказалась на земле, у подножия ската. Возможно, кто-то настиг ее там и швырнул кресло на изгородь с такой силой, что Марго вывалилась из него и разбилась об острые камни в лощине, а кресло повисло на изгороди, зацепившись за одну из перекладин. В это время некто – Эмори? Джулиан? – обнаружил внизу бездыханное тело Марго.
Многое в этой картине меня пугало, я снова и снова пыталась выкинуть ее из головы. Несколько пугал меня и облик той женщины, какой я становилась. Женщины, всегда готовой выступить в защиту чужих интересов, не заботясь о своих. Почему я всегда с опаской уклонялась от заботы о собственной личной жизни? Почему боялась ответственности перед собой? И почему так смертельно боялась Джулиана?
Через некоторое время до меня донесся невнятный гул голосов. Я выглянула в окно и увидела за крышей кухни, во внутреннем дворе дома, Эмори, стоявшего рядом с трактором. Он разговаривал с Шен, которую я видел со спины. Они оживленно беседовали, и меня поразило выражение лица Эмори. Его большая голова немного наклонилась вперед, он смотрел на Шен с чувством, похожим на обожание. Оказывается, Эмори был предан не только Джулиану.
Разумеется, я не слышала, о чем они говорили, но у меня возникло ощущение, что обо мне и о том, что произошло недавно в комнате Марго. И это не предвещало ничего хорошего.
Глава 12
Я все еще смотрела в окно, когда Адрия постучала в дверь. Я пригласила ее войти, и она бросилась ко мне на шею с трогательной безоглядностью, какую стыдилась проявлять раньше. В этот момент я чувствовала себя счастливой. Может быть, я все же не зря коптила небо и кому-то здесь помогла.
Снова оказавшись на полу, Адрия отступила на шаг и, глядя мне в глаза, сказала:
– Мой папа просит тебя спуститься к нему в библиотеку. Пожалуйста. Ты ведь сможешь пойти прямо сейчас, Линда?
Я решила выиграть время, чтобы овладеть собой; Адрия наблюдала, как я причесываюсь перед зеркалом, достаю губную помаду.
– Ты знаешь, чего он хочет? – спросила я Адрию.
– Я… я думаю, что он расстроен. Но я не позволю ему отослать тебя из дома, Линда. Обещаю.
Ее слова служили мне слабым утешением, но, выходя из комнаты, я весело улыбалась.
Джулиан ждал меня, сидя в своем большом кресле у камина в библиотеке. Когда я вошла, он мрачно взглянул на меня и указал рукой на кресло, стоявшее рядом, затем вернулся к созерцанию пламени в камине. Я смотрела на его точеный профиль, на тронутые сединой виски, твердую, выражавшую решимость линию рта. За его спиной видна была закрытая дверь в комнату Марго.
Он заговорил низким и довольно резким голосом, который чем-то напомнил мне голос Эмори.
– Трудно найти нужные слова, чтобы выразить то, что должен вам сказать, – начал он.
– Вы пригласили меня в этот дом, чтобы я помогла Адрии, – напомнила я. – Но вы, кажется, недовольны тем, что произошло.
– Вы помогли ей. Помогли в самом главном – избавиться от чувства вины, которое подтачивало душевное здоровье Адрии со дня смерти ее матери.
– Надеюсь, что мне это удалось. Время покажет, права ли я.
Он молчал, продолжая смотреть на огонь. Я почему-то вспомнила о другом огне, который я видела в хижине Эмори.
– Не поверили мне вчера вечером, когда я сказала, что не убегала от Эмори, – сказала я. – Может быть, поверите сейчас? Я утверждаю, что он убегал прочь, оставив меня одну в разгар снежной бури.
Джулиан поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.
– Как я могу поверить в такую несуразицу? Я знаю Эмори всю жизнь. Он, по существу, член нашей семьи. Зачем ему причинять вред тому, кого я пригласил пожить в Грейстоунзе? Вы могли погибнуть в лесу. Хотите сказать, что Эмори способен на убийство?
В этот момент я была близка к тому, чтобы сознаться в своем родстве со Стюартом. Но я еще ничего толком не выяснила, живя в этом доме. Я должна приложить все усилия, чтобы остаться в нем хотя бы на некоторое время. Кроме того, мне не хотелось покидать Джулиана.
– Думаю, что на этот вопрос может ответить только сам Эмори, – заметила я. – Но ведь вы пригласили меня не для того, чтобы говорить о Эмори.
– Вы правы. Я хотел извиниться за те моменты, когда был резок и груб. Я не выдержал напряжения. Вы сделали для Адрии большое дело. Вы отнеслись к ней с любовью, и она, кажется, ответила взаимностью.
Несмотря на смысл слов Джулиана, они прозвучали мрачно; он вовсе не выглядел умиротворенным.
– Понимаю, – сказала я, хотя и не понимала, к чему клонит Джулиан. Я ощущала за сдержанными манерами внутренний огонь, который иногда путал и тревожил меня. Временами он казался изваянным изо льда, но и тогда внутренний жар давал о себе знать, и я не догадывалась, что путает меня больше – огонь или лед. И вес же я с трудом подавляла в себе непрошеное желание утешить его, помочь избавиться от одолевавших его укоров совести, смысл которых оставался для меня невнятным.
– Боюсь, что мне больше нечего сказать в свое оправдание, – продолжал он, – Вы принимаете мои извинения?
Его слова прозвучали как вызов.
– Вы опечалены тем, что ваша дочь оказалась невиновной? – спросила я, поднимая брошенную перчатку.
Он окинул меня ледяным взглядом.
– Вы прекрасно знаете, что это не так.
– Иногда я сомневаюсь, знаю ли хоть что-нибудь.
– Ваш эксперимент удался. Но он мог привести к катастрофическим последствиям.
– Не более катастрофическим, чем то, что уже произошло с Адрией. Может быть, вам казалось, что вы хотите помочь ей. Но на самом заставили ее свыкнуться с мыслью, что, оплакивая Марго, вы не сможете больше любить дочь.
– Неправда! – От его ледяной сдержанности не остаюсь и следа.
Но я уже не могла остановиться.
– Бедная девочка читала это в каждом вашем взгляде! Я и сама видела такое выражение на вашем лице. А Адрия все прекрасно осознавала, с самого начала, как только она, не без вашей с Шен помощи, уверила себя, что виновна в смерти матери.
– Я был выбит из колеи осознанием собственной вины. – Джулиан снова говорил холодно и отчужденно. – Как я мог вести себя естественно со своей дочерью, если ощущал себя главным виновником смерти Марго?
Меня охватило смятение, сразу припомнилось то, что Эмори и Клей говорили о Джулиане. Кое-что говорил мне о себе и сам Джулиан. Прежде всего, он первым нашел Марго. Далее: он имел все основания подозревать жену в неверности. Он знал от Эмори, что Марго заигрывает со Стюартом.
Он продолжал говорить, ни к кому не обращаясь, словно пытаясь вслух ответить на вопросы, которые задавал ему какой-то внутренний голос.
– В течение многих лет я не испытывал к ней ничего, кроме отвращения. Между нами все было кончено задолго до несчастного случая. Я знал, что она имела любовников; она была несытна и безжалостна. Но к тому же хитра и коварна. Я не мог уличить ее ни в чем. И Адрия была очень к ней привязана.
Его речь наполняла меня ужасом. В ней звучал неукротимый гнев. Человек, способный на такие чувства, вполне мог…
Он прервал течение моих мыслей.
– После несчастного случая обстановка в доме сделалась невыносимой. Я не просто ее раздражал – она ненавидела меня лютой ненавистью, обвиняя во всех смертных грехах. И я ничего не мог предпринять в свою защиту, потому что она была беспомощна. Я потерял надежду на освобождение, ибо обязан был заботиться о ней. Но и я не безгрешен… Я выказывал ей свое презрение и отвращение. Мне трудно было дышать с ней одним воздухом, не то что жить в одном доме.
Его голос затих на этой ноте самоосуждения. Я выслушала его с содроганием, мне ничего больше не хотелось знать об интимной стороне его жизни. Даже если это помогло бы мне спасти брата.
– В последние годы Марго многое недополучила от меня, – сокрушался Джулиан. – Мое неприкрытое отвращение способствовало разрушению ее личности. Она искала новых жертв, завязывала любовные интрижки прямо у меня на глазах. И использовала Адрию как могла. Она являлась постоянным источником… зла.
И поэтому он убил ее… не это ли хотел сказать Джулиан?
– Теперь я понимаю, что основная доля вины лежит на мне. Я имею в виду месяцы после несчастного случая. Я вынашивал злобу, вместо того чтобы ее укрощать. Я обнаружил в себе душевный изъян. Если бы кресло толкнула Адрия, я все равно считал бы виновным прежде всего себя. Именно это чувство охватывало каждый раз, когда я смотрел на Адрию.
Я восприняла эти слова с облегчением. Он, по крайней мере, не подразумевал, что толкнул кресло Марго собственными руками. Он приоткрыл передо мной такие душевные раны, о которых я и не подозревала. Меня снова охватило безотчетное желание приободрить его, даже приласкать. Я заговорила, еще не вполне оправившись от шока, вызванного его признаниями.
– Нельзя и дальше предаваться подобным чувствам. Вы подвергаете наказанию не того, кто этого заслуживает. Я почти ничего не знаю о ваших взаимоотношениях с Марго, но мне представляется очевидным, что основная доля вины лежит на ней. Вы не должны так мучить себя. К тому же существует реальный вопрос, который требует ответа: кто убил Марго? Адрия не виновата. Тогда кто убийца? Стюарт Перриш?
Он вяло опустил голову.
– Я в этом не уверен. Откуда мне знать. Стюарт стал для меня младшим братом. Я любил его. Но теперь я не знаю, могу ли ему доверять.
Смотреть на Джулиана было невыносимо, я подошла к окну, откуда открывался вид на чистый, покрытый пышной снежной пеленой мир. Джулиан за моей спиной молчал. Я знала, что не должна больше бередить его раны, и все же заговорила, не оборачиваясь.
– Кто отпустил тормоза на кресле Марго? Некто, вошедший в комнату из дома? Или она отпустила тормоза сама, чтобы спуститься по скату, а убийца поджидал ее внизу, во дворе?
Лицо Джулиана стало еще более мрачным, оно даже показалось мне угрожающим.
– Какое вам до этого дело?
– Теперь я в него замешана. Вы забыли, что прошлой ночью я едва не погибла из-за Эмори. Как вы не понимаете? Почему вы не хотите замечать, что он вам лжет? Может быть, он боится того, что я близка к разгадке? И поэтому попытался от меня избавиться? Шен сейчас рассказывает ему во дворе о том, что произошло сегодня утром в комнате Марго. Он любит Шен, не так ли?
Джулиан ответил только на последний вопрос.
– Эмори любит нас всех. Он был с нами всю нашу жизнь. Он знал нас еще детьми.
– Он имел возможность совершить преступление. Он находился тогда во дворе. И проявил осторожность – не подбежал первым к телу Марго, лежавшему в лощине.
Я почувствовала, что последние слова произвели на Джулиана впечатление, хотя он и молчал.
– Клей сказал мне, что Эмори не был первым, кто подбежал к Марго, – продолжала я. – Этим человеком были вы. Эмори тогда нашел себе другое занятие – набросился с обвинениями на Стюарта Перриша. Вы так и будете стоять в стороне, полагаясь на ход вещей?
Казалось, Джулиан слишком глубоко погружен в свои душевные муки, чтобы заметить мою партизанскую вылазку. Он мотал головой из стороны в сторону, силясь избавиться от нестерпимой боли.
– Стюарт заменил мне младшего брата. И все это время… с Марго…
– Неужели вы и впрямь этому верите? Всем диким обвинениям Эмори?
– Эмори отдаст за меня жизнь. Если я не могу доверять ему, значит, вообще никому не могу доверять.
– И поэтому он лжет с вами в унисон? Насчет того, кто нашел тело?
Я испугалась собственных слов, мгновенно осознав, что зашла слишком далеко.
Теперь он потерял интерес к созерцанию пламени в камине. Джулиан смотрел прямо на меня, и я с ужасом ожидала взрыва. Но тут он, к моему изумлению, начал смеяться. Нельзя сказать, что это был смех счастливого человека, но он разрядил обстановку.
Я вздохнула с облегчением. Кто бы ни оказался убийцей Марго, я знала, что это не Джулиан. Он нашел мои намеки настолько дикими, что они вызвали у него смех.
Через некоторое время он встал с кресла и крепко сжал мне руку, но не причинил боли, как в свое время Клей. Он просто подвел меня к ближайшему окну, и мы стояли рядом, глядя на занесенные снегом деревья. Совсем близко к дому подходила березовая роща; белое царство стройных стволов и заснеженных крон казалось сказочным.
– После окончания снежной бури, примерно с середины ночи, специальные бригады приступили к расчистке лыжных трасс, – сообщил мне Джулиан. – Но кое-где еще лежит пелена нетронутого снега. Она не очень глубокая и не достигает восемнадцати дюймов, как на Западе после снежной бури: там кончики ваших лыж сразу зарываются в снег, и, чтобы спускаться по склону в такую погоду, нужно обладать немалым мастерством и опытом. Это немного напоминает полет – снег кажется бездонным. А здесь толщина снежного покрова не превышает трех-четырех дюймов, но в этом и вся прелесть! Чистая, девственная снежная пелена.
Его настроение полностью переменилось. Казалось, он забыл о своих душевных муках, и я не знала, чего от него ждать.
Джулиан еще крепче сжал мою руку.
– Идите и наденьте лыжный костюм, Линда. Довольно с нас Грейстоунза и неразрешимых проблем. Пойдемте со мной. Адрия сейчас обойдется без нас.
Наверное, я разинула рот от удивления, потому что он от нетерпения слегка меня подтолкнул.
– Поторопитесь!
На этот раз я повиновалась. Он мог быть очень переменчивым, но перепады в его настроения оказались заразительными. Я обнаружила, что бегу вверх по неровным и скользким ступенькам винтовой башенной лестницы, торопливо переодеваюсь. Возбуждение во мне нарастало, равно как и стремление отрешиться от мучительных забот хотя бы на время. Может быть, горные склоны прочистят мне мозги.
Спустившись вниз, я увидела, как Джулиан, орудуя пробкой, смазывает мои лыжи.
– Они у вас в запущенном состоянии, – упрекнул он. – Канты не заточены, есть щербинки… Вообще лыжи нуждаются в уходе.
– До приезда сюда в эту зиму я вообще не ходила на лыжах, – пыталась оправдаться я. Обычно за моими лыжами присматривал Стюарт. Меня нисколько не интересовала эта сторона дела. Здесь мне, очевидно, придется пересмотреть свою позицию.
Джулиан оставил служанке записку, сообщавшую о нашей лыжной прогулке, но мы ухитрились покинуть дом, не попавшись на глаза ни Адрии, ни Шен. Подъезд к дому был уже расчищен, но мы по этой дороге не поехали. Вместо этого Джулиан свернул на другую, тоже недавно расчищенную дорогу, совсем незнакомую мне.
Мы ехали по колее, проложенной снегоочистителем в хвойном лесу, пока не увидели длинное приземистое строение – административный центр лесопитомника. Другие служебные здания и ангары для тракторов располагались вокруг него.
– Я хотел показать вам мое хозяйство, – сказал Джулиан.
Вдоль вырубки простирались участки лесных насаждений разного возраста, они тянулись до подножия горы. Здесь росли как хвойные, так и лиственные деревья, а также декоративные кустарники.
Мы вышли из машины, и Джулиан повел меня, проваливаясь в снег, по рядам хвойных деревьев, указывая на особенности их видов. Говоря о любимом деле, он оживился, и меня больше интересовали произошедшие с ним перемены, чем предмет его разъяснений. Я была неправа, заключив, что Джулиан отстранился от жизни. Он говорил о деревьях с искренним увлечением, даже с воодушевлением. Защита лесов значила для него теперь не меньше, чем в прошлом лыжный спорт.
Я многое узнала об особенностях роста различных деревьев, об экспериментах, которые проводились в лесопитомнике. Джулиан, по сути дела, руководил работой консультационного центра, где обрабатывались результаты исследований, проводившихся по всей стране.
Я пробиралась между голубых елей, достававших мне до пояса, а Джулиан говорил, обернувшись через плечо:
– Наверное, наиболее ценная часть нашей работы ведется в экспериментальной лаборатории, где исследуются болезни деревьев, вызванные насекомыми и грибками. Мы пытаемся разработать новые методы их защиты, чтобы заменить используемые ныне инсектициды; кое-чего мы уже добились, и наш опыт используют лесоводы всех штатов.
– Я не знала, – лепетала я. – Мне и в голову не приходило…
Он засмеялся весело и звонко.
– Как видите, горные склоны нс составляют всей моей жизни.
Бродя по снегу, я замерзла, но Джулиан, казалось, не чувствовал холода. Защищая леса, он, очевидно, защищал и себя самого, и я испытывала чувство гордости за него, которое меня удивило.
Вдоволь побродив по лесным делянкам, Джулиан повел меня в деревянное строение с покатой крышей. Мы вошли в комнату, обитую сосновыми панелями, выдержанную в бежевых и коричневых тонах; в одном ее конце в камине пылал огонь, перед которым изгибалась полумесяцем обтянутая зеленым сукном скамейка. Огонь в камине поддерживался не за счет добротного дерева, пояснил мне Джулиан; в нем сжигался сушняк, от которого очищали лес специальные бригады.
Мы разделись и расположились у огня; секретарша принесла нам поднос с кофе, сахаром и сливками.
Что-то изменилось в наших с Джулианом взаимоотношениях. Напряженность, приводившая нас к постоянным стычкам, отошла на задним план. Мы дружно потягивали кофе, отрешившись от Грейстоунза и его проблем. Но одна проблема, связанная со мной, продолжала занимать Джулиана.
– Что произошло с вами, Линда? – спросил он, когда я поставила на скамейку свою чашку. – Должно быть, какое-то событие изменило вашу жизнь. Это представляется мне очевидным. Вы находитесь в постоянном напряжении, опасаясь довериться своим чувствам.
Я была смущена. Как объяснить свое состояние, не упоминая о Стюарте?
– Не понимаю, что вы имеете в виду.
– А я думаю, что понимаете. Вы преднамеренно живете чужими заботами и боитесь жить собственной жизнью.
– Это неправда! Просто я…
Джулиан накрыл ладонью мою руку.
– Вы не обязаны мне ни о чем рассказывать. Не хочу вас расстраивать.
И вдруг мне захотелось облегчить душу; заговорить о том, на что и сама не смела взглянуть прямо, без утайки. Я смотрела на пламя в камине и видела перед собой другое пламя, ворвавшееся сюда из прошлого. Пламя, свирепо ревевшее в ночи, когда я была девочкой четырнадцати лет. Я попыталась заставить Джулиана тоже его увидеть. Рассказала ему о своем младшем брате – хотя и не называла его имени. Как стояла в коридоре и могла подбежать к двери комнаты, где спали родители – но не сделала этого, потому что испугалась. Как вместе с братом спустилась по лестнице, вынесла его из дома – и все хвалили меня за проявленный героизм. Но никакого героизма я не проявила, а пошла по самому легкому и безопасному пути.
– Наши родители погибли, – завершила я свой рассказ. – И виновата в этом я.
Джулиан наклонился к огню, не выпуская моей руки.
– И вес эти годы вы терзаете себя и боитесь собственной жизнью, так как считаете, что не заслуживаете этого.
Я слегка дрожала, хотя сидела перед жарким камином.
– Не знаю. Я пыталась отделаться от воспоминаний, забыть обо всем, не думать. Прилагала все усилия, чтобы жизнь брага сложилась счастливо, чтобы он не чувствовал себя ущемленным.
– Где он теперь?
Я отделалась неопределенной фразой.
– Он вырос и отдалился от меня. Я не должна была вам все это рассказывать. Бессмысленно перекладывать свои тяготы на чужие плечи.
– Вам от этого полегчает, – заверил меня Джулиан. – Теперь вы можете взглянуть на случившееся иными глазам. Если бы вы пробрались сквозь огонь в комнату, где спали родители, вы могли из нее не выйти, и ваш брат тоже бы погиб. Чувство вины в данном случае естественно, но оно неразумно. Не следует и дальше отвергать то, что предлагает вам жизнь.
Я на мгновение крепко сжала его руку.
– Спасибо, – сказала я.
У меня было такое чувство, словно я скинула с плеч тяжкую ношу. И я испытывала благодарность к Джулиану Мак-Кейбу.
Он улыбнулся и потянул меня со скамейки. Нас ждали горные склоны, и мы снова сели в машину. Мы поехали по той же дороге, потом свернули на подъездной путь к Сторожке.
Клей работал на снегоуборочной машине недалеко от дома, и, проезжая мимо, я помахал ему рукой; казалось, он был удивлен. Интересно, знал ли он, что произошло со мной после того, как я ушла из Сторожки вчера вечером. По крайней мере, Эмори я здесь не увидела; возможно, он до сих пор работал на заднем дворе Грейстоунза. Или разговаривал с Шен. Воспоминание об их беседе всколыхнуло во мне тяжелые мысли, но я отогнала их от себя.
Отовсюду слышался деловитый рокот снегоочистителей: устранялись последствия снежной бури; мир, покрытый сияющей белой пеленой, казался чистым и безгрешным.
Когда мы подъехали к лыжной базе, там стояло всего несколько машин, и мы припарковались неподалеку от главного входа. Мы вошли в здание, И Джулиан купил мне билет на подъемник.
Сидя в машине, мы почти не разговаривали, но ощущение близости между нами сохранялось; я давно уже не чувствовала себя такой счастливой. Некоторые трассы были закрыты, на них еще производились работы. Но самый крутой склон еще не начали расчищать, на нем лежала нетронутая снежная пелена; туда и повел меня Джулиан. Как ни странно, я совсем не боялась. Наверное, сказывалось пережитое ранее нервное напряжение, я нуждалась в разрядке. Если даже сверну себе шею, спускаясь по склону, в тот момент это не казалось мне трагедией. Я полностью доверилась Джулиану, его опыту и мастерству. Он за мной присмотрит. Он не заставит меня делать ничего такого, с чем я не справлюсь.
Мы медленно поднимались на вершину, под нами сиял обновленный мир. День был изумительно ясным, зимняя голубизна неба оставалась незапятнанной ни одним облачком. Я вслед за Джулианом поднялась на площадку, откуда начинался Дьявольский спуск.
– В прошлый раз вы немного боялись, но теперь это прошло, – заметил Джулиан.
– Эйфория, – пояснила я. – В прошлый раз была способна думать, теперь только реагирую. Ни мыслей, ни чувств. Сейчас для меня имеет значение только свобода.
Вся гора была предоставлена в наше распоряжение. Никто до нас сегодня не поднимался на эту площадку.
Некоторое время мы любовались открывавшимся отсюда видом. Под нами простирался ландшафт с холмами и лощинами, темными лесными массивами и озерами, деревнями и ниточками дорог.
Прямо под нашими ногами лежала целомудренная снежная пелена, она манила к себе. Меня охватило пьянящее чувство, какое, вероятно, испытывают первопроходцы. Моя эйфория все длилась и длилась.
– Спускаться на лыжах по крутым склонам легче, чем по пологим, – просвещал меня Джулиан. – Вы мчитесь быстрее, а на скорости проще поворачивать. Только не смотрите вниз и не наклоняйтесь назад, не то ваши ноги выйдут из-под контроля. Я поеду первым, а от вас требуете одно: следовать за мной и делать то же, что и я. Я видел, как вы держитесь на лыжах, у вас на удивление хорошая техника. Единственное, я вам недостает, – это уверенности в себе.
Но в данный момент я не испытывала недостатка в самонадеянности. Мне даже удалось расслабить мышцы, что является для лыжника универсальным ответом на все возможные неожиданности. Джулиан устремился вниз, я без колебаний последовала за ним. Я еще никогда не ехала на лыжах с такой скоростью, но мне удалось сохранить контроль над своим телом. Высокая фигура Джулиана летела впереди, он двигался с необычайным изяществом, взметая на поворотах клубы снега, я старалась подражать ему во всем. Я никогда не каталась так со Стюартом. Сказавшись внизу, у подножия горы, я ликовала и громко смеялась.
– У меня получилось! Я это сделала! Какое» чудесное ощущение! Давайте снова поднимемся наверх.
Джулиан улыбнулся, и я знала, что мы оба выбросили из головы все, кроме упоительного чувства полета.
– Вы поддались искушению, – заметил Джулиан. – Теперь вас уже ничто не исцелит. Вы были настроены скептически, но не смогли воспротивиться соблазну полета.
Ну и пусть! Настанет день, когда я вот так же прокачусь со Стюартом. Я покажу ему, на что способна. Конечно, Стюарта выпустят на свободу. Никакого судебного процесса не будет. Такие мерзости не могут существовать в этом чистом и прекрасном мире.
Мы снова поднялись наверх, потом еще раз. Когда я устала, мы пошли на лыжную базу и сели за тот же столик у окна, откуда видна была гора; смотрели в окно и пили глинтвейн. Я боялась, что все тревоги вернутся, как только мы окажемся внизу, но этого не произошло. Нас объединяло чувство братства, рожденное на заснеженных склонах – и еще раньше, когда мы сидели на скамейке перед камином, связь между нами казалась прочной и нерушимой. Он мне нравился, и я осознавала, что нравлюсь ему, и нам было хорошо вдали от Грейстоунза. Возможно, нас объединяло более сильное чувство, но должно пройти время, чтобы оно могло развиться. Я была рада, что оставила Улля в ящике под бельем. Настанет час, когда я смогу все рассказать Джулиану, но сейчас ничто не должно омрачать наших отношений.
Однако время шло. Мы обещали вернуться в Грейстоунз к ленчу, и нам ничего не оставалось делать, как отправиться туда, где нас подстерегали новые испытания. И все же на обратном пути я продолжала чувствовать себя счастливой. И ленч в яблочно-зеленой столовой проходил без особой напряженности, мои страхи оказались напрасными. Адрия была весела, так же, как и я, огонек моей эйфории все не угасал.
Моя радость была обусловлена отчасти знакомством со стороной жизни Джулиана, связанной с лесом, отчасти – с восхитительным ощущением, испытанным на горных склонах. Я с удовольствием вспоминала и о времени, которое мы провели с Джулианом после катания лыжах; о взаимном доверии и уважении, возникшим в те минуты. Я поймала на себе взгляд Джулиана, который, без сомнения, можно было назвать нежным, и ответила ему тем же. Все предупреждения о том, что Джулиан всегда имел успех у женщин, сейчас ничего для меня не значили. Я боялась нарушить очарование тех чувств, что зарождались между нами.
Джулиан тоже казался умиротворенным, мы непринужденно беседовали. Только Шен была погружена в себя и словно отсутствовала, не замечая, что происходит в окружающем ее реальном мире. О своей беседе с Эмори она не упоминала. Только однажды она вернулась к действительности и сказала, обращаясь ко мне:
– Сегодня будет изумительный закат, Линда. Вы не должны его пропустить, приходите вечером, чтобы полюбоваться им с башенной галереи.
Джулиан отнесся к ее идее скептически.
– Сейчас еще рано говорить, каким будет закат. Если в нужном месте не появятся облака, радужно отражающие солнечные лучи, там не на что будет смотреть.
