Текст книги "Некто Финкельмайер"

Автор книги: Феликс Розинер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

Адвокат принялся, наконец, набивать и раскуривать трубку. Никольский мрачно вставил:

– Не собираюсь. Поставить себя на место этого..!

Адвокат махнул зажатой в ладони трубкой и нацелил мундштук ее в грудь Никольскому.

– А я, милый мой, только этим и занимаюсь. Так вот, на месте следователя. Крупное дело не получилось. Улик не хватило, ума не хватило, что-то наверху переменилось, —мы не знаем. Поглуше стали в печати ругать абстрактную живопись, вам не кажется, нет? Допускаю, что это одна из возможных причин… Что же делает следователь? Просто-напросто закрыть дело? Это поражение. Повернули поэтому на Леопольда Михайловича. По всем признакам видно, что в последнее время его готовили в подсудимые. И вдруг —пресловутое вдруг! – все меняется. Вы догадываетесь?

– Догадываюсь, – подтвердил Никольский. – Смерть Леопольда Михайловича? Ухватился за Арона?

Адвокат рассмеялся.

– Видите! Как вы легко оказались на месте следователя! Вы показали ему заключение о смерти, – а утром следующего дня – он не мешкал – он уже готовил дело. Не просто на какого-то тунеядца… а громкое дело, – с прессой, с заказной статьей. С фа-ми-ли-ей!

– То есть?

– Чудесная фамилия для такого дела: Фин-кель-май-ер! Звучит. И все это литературно-эстетическое обрамление… Кстати, будет ли ваш знаменитый Мэтр выступать на стороне защиты?

– Ну нет! – покривился Никольский. – Это не для него. Он и так на сердечных каплях сидит. И, скажу вам, толку все равно было бы мало. Острить и рассуждать о судьбах поэзии – не это же нужно?

– Но нам нужна фигура из литературного мира. Я пока еще не знаю, на чем построю защиту, я не знакомился с делом, но подозреваю, что во время разбирательства Финкельмайера будут третировать как самозванного поэта. Вы же видите, из статьи это так и прет. Поэтому нам нужен литератор. Конечно, лучше бы критик, который мог бы философствовать – ну, вы, я думаю, представляете не хуже меня: общественное, воспитательное значение поэзии – как там? —Адвокат заглянул в газету. – Вот по этому поводу: «служить оружием»! Нужно будет показать, что его стихи полезны обществу. Это затруднит положение обвинительной стороны, поскольку они доказывают, что он ведет антиобщественный образ жизни.

– Одну минуту. Если вы позволите, я пока взгляну… —сказал Никольский, достал из портфеля конверт с письмом, – тот самый конверт, который Фрида передала для Арона. Никольский еще раньше, когда просматривал бумаги Финкельмайера, отобрал из них все, что могло бы пригодиться в суде, вспомнил про это письмо и решил его на всякий случай вскрыть: уж очень удивлял обратный адрес – «в/ч». Бегло просмотрев его и выяснив, кем оно послано, Никольский положил письмо в портфель. Трудно было представить, когда Арон его прочтет… Но сейчас, при упоминании о литературном критике, Никольский вдруг подумал, что, может быть, именно этот конвертик послужит…

– Извините, я прочитаю…

– Да-да, ради Бога! А я организую нам чай.

"А. – здравствуй!

Третий раз переписываю свое послание, очищаю его от эмоций. Даже обращение. «Арон» – официально. «Арошка» – фамильярно. Вряд ли ты теперь тот Арошка, какого я знала десять лет назад.

Хотела написать: «Вот уж не думала, что ты меня еще помнишь!» Но это было бы неправдой. Думала. Но только вне времени и вне пространства.

Спасибо, что не забыл обещания, которое я с тебя взяла, и прислал книгу. Ты тогда смеялся и не верил, что тебя когда-нибудь издадут. Понимать ли так, что это и есть твоя книга, – ведь в дарственной ты написал: «от автора»? Но автор —Данила Манакин, а ты, значит, только переводчик? Почему же не указали на титуле твое имя? Все это не очень мне понятно. Но я все равно тебе благодарна, что не дал разочароваться в твоем, так сказать, «поэтическом лице». Не беспокойся: «Знамя полковое» А. Ефимова в свое время попало и в мою библиотеку. Я как получила ее – так сразу изорвала в клочья, чтобы никто тебя тут не вспоминал. Этим прежним идиотским смехом. Тут вообще все по-прежнему.

Что касается книги «Удача», то я так считаю: это заповедная страна, которую никто не открыл до сих пор. Я имею в виду поэзию. Если это ты впервые перевел этого удивительного Манакина, то ты открыл в океане прекрасную Новую Ландию. Я там уже поселилась. Кто они, эти тонгоры? Какой же это светлый, чистый народ, какой поэтичный! Я хотела бы родиться тонгоркой! И, в общем-то, от чтения этой книги я, может быть, в самом деле переродилась? Вот что ты сделал!

Я еду в Москву. Взяла отпуск – и еду. У меня этих отпускных месяцев накопилось до черта. Захочешь ли повидаться?

Вообще-то, выглядит это так: я уступила мольбам моего уважаемого папаши. Бедняжка в Питере совершенно истосковался по своей любимой доченьке. Но доченька раз уж сказала, что домой никогда не вернется, то, значит, не вернется. Но сейчас профессор, доктор общественных наук товарищ Карев читает в Москве какие-то свои марксистские лекции о классовом подходе к истории литературы от Плутарха до мемуаров Эренбурга. Папочка заваливает меня письмами и долдонит одно и то же: «Сознавать, что я так и умру, даже не повидав свою дочь, для меня непереносимая мука». Правда, красиво? Короче говоря, я решилась и написала ему, что в Москву так и быть приеду.

Выезжаю, вернее – вылетаю я завтра. Когда ты это письмо получишь, я уже буду в Первопрестольной. На обороте – адрес и телефон папочкиных родственников, где он остановился и где скорее всего буду и я. Хотя с большим удовольствием пожила бы в номере гостиницы. Но там видно будет.

Ну, пока!

Ольга Карева"

– Вот,взгляните сюда, – Никольский указал адвокату на то место в письме, где шла речь о лекциях Карева.

– Андрей Валерьянович Карев?! – воскликнул адвокат. —Как же, как же! В двадцатые – в начале тридцатых годов это было имя! Потом, правда, утихло, – что, собственно, судьба всех тогдашних корифеев, – тех, кто жив остался после репрессий… Карев – это было бы превосходно! Но почему вы думаете, что он согласится?

– Согласится! Ради дочери он на все согласится. У меня ни малейшего сомнения.

– Значит, Карев за вами. С женой Финкельмайера побеседуйте завтра прямо с утра… Теперь, что нужно еще…

Адвокат взял лист бумаги, и вдвоем они принялись обсуждать возможных свидетелей, уточнять какие-то факты и даты, которые Никольскому часто казались совсем несущественными, адвокату же для чего-то были необходимы.

Уходил Никольский заполночь. Ему хотелось как-то загладить маленькое столкновение, которое вышло у них поначалу.

– Насчет удобной фамилии… Вы сказали, что чудесная фамилия – Финкельмайер. Я не сразу вас понял. Но вы, наверно, правы. – Никольский остановился. Адвокат безучастно молчал. – Однажды я был мальчишкой – отец меня отхлестал по щекам: я сказанул про своего одноклассника «жиденок». Так вот, отец мне рассказал, что мой дед-священник в дни погромов читал проповеди о любви к евреям и прятал евреев в своей церкви.

– Возможно, и меня, – улыбнулся адвокат. – Нас, всю семью, тоже священник спас.

Они распростились, условившись о завтрашнем дне…

Накануне суда в той же «Вечерней газете» появилась подборка читательских писем под общим заголовком: «ТУНЕЯДЦАМ НЕ МЕСТО В СТОЛИЦЕ!» Некоторые из писем содержали только морализирование на предложенную тему, без ссылок на конкретные имена и факты. Читатели писали об общем вдохновенном труде поколения, которому предстоит жить при коммунизме, и о тех отдельных элементах, которые еще мешают жить… Говорилось о необходимости объявить такую войну позорному явлению, чтобы у тех, кто не желает трудиться по своим способностям, земля под ногами горела… Обращалось внимание на нетерпимые случаи, когда милиция недостаточно активно выявляет паразитические элементы. Писал об этом юрист, знавший статистику. Из нее следовало, что в одном районе выявлено около сорока тунеядцев, тогда как в соседнем – лишь восемь. Предлагалось учесть недостатки: усилить работу по выявлению; обеспечить контроль; и вообще проводить систематические мероприятия, улучшать, активизировать деятельность милиции и общественных организаций на фронте борьбы с лицами, уклоняющимися…

Далее следовало письмо слесаря завода металлоизделий. Слесарь начинал с чувства возмущения, которым он был охвачен, когда читал в газете про тунеядца Финкельмайера. «Я интересуюсь поэзией, люблю ее. Поэт Финкельмайер? Я и мои товарищи по бригаде, – а мы народ не темный, мы все имеем или законченное среднее образование или еще продолжаем учебу в школе без отрыва от производства, – мы всей бригадой заявляем: нам, рабочим людям, не нужен такой, с позволения сказать, „поэт“. Пусть-ка поработает руками, узнает, что такое настоящая поэзия трудовой жизни!»

Следующее письмо начиналось со слов: «Я работник умственного труда». Его написала учительница. Она размышляла о долге интеллигенции. Особенно восхищал ее подвиг безымянных ученых и инженеров, способствовавших тому, чтобы весь мир увидел улыбку Юрия Гагарина. "А таким, кто позорит звание советского интеллигента, я хочу сказать прекрасные слова великого Н. А. Некрасова: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».

Ниже писем, отбитое тремя звездочками, шло краткое сообщение:

«Выездное заседание суда по делу А. Финкельмайера состоится завтра в Доме Культуры работников пищевой промышленности. Справки по тел…»

XXXVII

Было уже почти совсем темно, когда Финкельмайер вслед за милиционером выпрыгнул из закрытого фургона. Они очутились посреди захламленного двора, рядом с кучей различного клубного вздора – поломанной мебели, размалеванных и отслуживших свое фанерных стендов и марлевых декораций… Милиционер – симпатичный круглолицый старшина озирался в растерянности: куда идти, он не знал, спросить было не у кого.

– Ты шофера пошли, пусть разузнает, – посоветовал Финкельмайер.

Старшина обрадованно подбежал к кабине, шофер вылез, подергал одну и другую из выходивших на двор дверей, наконец нашел незапертую и скрылся. Через несколько минут он явился с суетливым человечком, который был без пальто, в одной лишь меховой шапке.

– Я директор, – сказал он, – здрасьте. Знаете, столько дел! – принялся он оправдываться перед старшиной, – мероприятие-то для нас… гм… необычное… людей не хватает, не успели вас встретить. Проходите сюда, проходите!

Финкельмайер шел за директором, старшина позади. Поднимались довольно долго по узкой едва освещенной лестнице – за кулисы, на сцену, объяснил директор.

– А вы не в курсе, как устраивать для него, – он посмотрел на Финкельмайера, не зная, как назвать – заключенный? подсудимый? арестованный? – Не в курсе, слева от суда или справа?

– Я до этого не касался, – ответил старшина. – А у судьи чего не спросите?

– Совещаются.

– По-моему, справа, – сказал Арон. – Смотрите: правосудие!

И засмеялся. Директор посмотрел на него с недоумением.

За кулисами пришлось стоя ждать едва ли не с полчаса. Арону отчаянно хотелось есть, и от голода начинала побаливать голова. Сновали вокруг здоровые парни с повязками на рукавах и со значками дружинников. На Арона поглядывали с интересом, он же смущенно наблюдал за общей мельтешней. Тащили мимо стулья, пронесли графин с водой и красное полотнище, от зала, через закрытый занавес, доносился глухой многолюдный шум – и все это было связано с ним, с Ароном Финкельмайером! Он оказался в центре общего внимания, и получалось, будто ему воздаются почести, которых он вовсе не достоин, а это так некрасиво, когда из-за тебя собирается столько людей, когда вокруг тебя столько волнений, и если б он мог, извинившись, уйти тихонько, и все смогли разойтись и заняться чем-то другим, а не его персоной, то он бы, конечно, ушел, но зная, что это нельзя, что ему придется еще какое-то время быть в этой своей некрасивой роли, он ощущал, что ему сейчас вовсе не нужно быть, сознавать свое существование, но поскольку он все же здесь был и существовал, то эта его некрасивая роль стала мучить его как вина – постыдная, жалкая, неисправимая. Лицо его приобрело растерянное выражение – такое, словно он, толкнув кого-то, хотел попросить прощения, но не успел, потому что обиженный им человек прошел дальше, и теперь остается только переживать допущенную неловкость. Со стороны, однако, это выражение растерянности вполне можно было принять за обыкновенный страх, тем более что Арон являл собою действительно жалкое зрелище: небритый, исхудавший, костюм измят, сорочка несвежая, на ногах – истертые войлочные зимнушки…

Подбежал директор и нервно сказал старшине:

– Пора, говорят. Велят идти!

Боковым проходом вывели их в зал, близко от сцены, мимо первого ряда сидящих. Поблизости женский голос произнес со вздохом:

– Ой, и как же он так?..

Голос показался знакомым, Арон поднял голову и увидел Свету – молоденькую девушку-финансистку, свою сослуживицу из того же экономического отдела, где он работал. Арон удивленно улыбнулся и покивал ей, она же смотрела на него расширенными глазами.

Его посадили на скамейку – эдакий модерн, тяжелая, зализанная лаком доска на тоненьких металлических трубочках. И такие же, на трубочках, два составленных столика – видимо, из буфета, – стояли перед скамейкой, образуя барьер, предназначенный для того, чтобы отделить подсудимого от остального, обычного мира. Но этот замысел плохо удался: хоть и отгороженный столами, Финкельмайер, как и милиционер за его спиной и появившийся рядом солдатик, и сидевший поблизости, чуть впереди и сбоку адвокат, – не являлись чем-то отдельным от зала, потому что занятые публикой места начинались сразу же, близко подступая к столикам, а очистить больше пространства перед эстрадой, убрав, например, три-четыре ряда передних кресел, было нельзя, так как они, вероятно, наглухо крепились к ступенчатому, уходящему вверх полу. И получилось, что лишь судейские места, пока еще пустые, были сами по себе – вне и над – устроенные на краю эстрады, высвеченные слепящими софитами.

Арон недоуменно вертел головой, плохо слушая то, что говорил ему адвокат. Вон Фрида и рядом отец – зачем он пришел? – здравствуйте, здравствуйте! – ну? неужели же, Фрида, ты без конца будешь плакать? – и Леня тут же сидит, нога на ногу царственно, – и руку поднимает ладонью вверх, как римлянин, – привет тебе, Леня, привет! – Ave, Caesar, morituri te… И – соседка? Соседка Леопольда – старуха, которая… Что ей-то здесь надо?..

Ряды охватывали эстрадную площадку и то тесное пространство перед ней, где сидел Арон, полукруглым амфитеатром. Поэтому, оглядывая зал, Арон видел множество лиц, образующих стену из желто-розовых кафельных пятен, которые могли смещаться, дышать, колебаться около им предназначенных мест, наполняя эту подвижную стену вибрацией, но не столь заметной, чтобы стена разрушалась.

Взгляд Арона скользил вдоль рядов, и он тоже ловил чьи-то взгляды и со все растущим недоумением обнаруживал, что где-то встречал… кого-то видел… с кем-то был знаком… когда-то… Где и когда?

Почему эти люди тут? Он их забыл, но они – они его помнят..?

– Я вам вчера объяснил, – усмехнулся адвокат. – На девяносто девять процентов места заполнили ваши коллеги по министерству. И общественный обвинитель будет из министерства. Вы работали в их коллективе, вот их тут и собрали.

– А я думал – так… Просто – публика… – протянул Арон.

– Понятно, понятно… Публика!.. Случайной публики тут нет. И ваших друзей – им придется померзнуть на улице, перед входом.

Тут раздалось: «Встать! Суд идет!» – Финкельмайер вскочил и в это мгновение понял, что он от суда по левую руку, а не по правую. Судьей была женщина, и одним из двух заседателей тоже была женщина, – обе средних лет, седоватые, в строгих костюмах. На лице заседательницы —миловидном, простодушном, застыла не идущая ей значительность, и Арона от этого кольнуло неловкостью. Заседатель-мужчина имел, напротив, естественный вид администратора, для которого разборы персональных дел – занятие привычное. Почти над плечом Финкельмайера устроились две туфельки и пара капроновых ножек судейского секретаря – молоденькой девчонки, которая тут же принялась писать.

– …материалы на Финкельмайера Арона-Хаима Менделевича… У вас два имени? Пока сидите, сидите!

– Да, это два имени, – поспешил подтвердить Арон.

– И еще уточнение: «А-а-рон» – два раза "а" у нас записано, это правильно?

– Да-да: А-а-рон!

– Спасибо, очень хорошо. «…тысяча девятьсот тридцать второго года рождения, уроженца города Москвы, еврея, беспартийного, образование – высшее, проживающего по адресу…»

Финкельмайер о себе все это знал, но надо было с готовностью слушать, потому что его опять могли о чем-нибудь спросить, и он, отгоняя рассеянность, старался культивировать в себе эту готовность, что получалось с трудом. Он почувствовал себя неуютно здесь – внизу, под нависающим амфитеатром и рядом с эстрадой, поблизости от ножек секретарши: куда ни направишь глаза, все на что-то наткнешься Приходилось поэтому голову опускать, но он тут же спохватывался, что так невежливо – не смотреть на судей, что опущенная голова может выглядеть знаком раскаяния, – и он резко откидывался назад и снова как будто с готовным вниманием слушал.

Но наступил момент, когда ему стало что слушать и стало на что смотреть, так как начали вызывать свидетелей: первой – Фриду; за нею – Никольского; следом – редакторшу издательства, где вышла книга «Удача» (редакторша взглянула на Арона с ненавистью, его опять укололо болью стыда); потом профессора Карева – «Карев Андрей Валерьянович!» – вызвала судья, и появился импозантный, до мозга костей партиец-интеллигент уже отходящей формации, похожий или на Луначарского или на Бонч-Бруевича – не внешностью, а именно формацией, – Арон мгновенно забеспокоился, вспомнив про Ольгу и ища ее глазами, она должна где-то быть! – где же? где же она, как же бедненькой не повезло! приехать, чтобы попасть на эту неприятность… И тут пришлось ему с изумлением обнаружить, что в зале находятся люди, которых видеть было так странно, как если бы это были давно уже позабытые или даже умершие люди, явившиеся участвовать в делах сиюминутных, но не реальных, что бывает разве в сновидениях, потому что вызван был – кто?! «Пребылов»?! Пребылов! Умора! О чем он будет говорить?

– Найдет, найдет, – тихонько сказал адвокат. – Они тут все не зря. А этот вам тоже известен?

«Этот»?! Этот – это… как? как назвала судья?.. «Штейнман… Александр Эммануилович?!..» Критик Штейнман из «Литературки»! – почтил своим присутствием?! Зачем ему…

– Известен, известен! – с возбужденным шепотом наклонился Арон к адвокату. – Когда-то читал!.. моих стихов!.. рецензировал!.. Хотел литературный институт, на конкурс!

– ну да, ну да! Зачем ему, по-вашему?..

– Понятно, понятно… – пробормотал адвокат и, покачав головой, жирно записал в блокнот: Штейнман.

Финкельмайер еще во все глаза рассматривал проходившего мимо Штейнмана, эту приспущенную волейбольную камеру, его все те же серые, ничуть не поредевшие патлы на огромной голове, – как объявили новый персонаж, и рядом прошел недавний начальник Арона – подтянутый, одетый с иголочки парень, который возрастом был помладше многих из своих подчиненных, но пылом деловых стремлений превосходивший их всех. Арон ему кивнул. Тот подвигал плечом, как отмахиваясь от осы.

И старушка-соседка! Притащилась, болезная. Волнуется – такое в жизни ее происходит! Свидетельствует в суде, да еще в каком – в особенном, в показательном. Бог ее простит…

– Разъясняю вам, что вы обязаны говорить только правду… – заученно заговорила судья, – что свидетели несут ответственность за отказ от показаний и за дачу ложных показаний… порядок предусматривает, что сейчас вы должны покинуть зал суда, поэтому прошу…

Свидетели направились к боковому выходу. Никольский поддерживал Фриду под локоть, рядом с ними разыгрывалась картинка: Штейнман и Карев на ходу обменивались рукопожатием и бормотали друг другу что-то приветственное.

В зале зашевелились, закашляли, и Арон не сразу понял, что его адвокат, встав с места, выступает с каким-то возражением.

– Манакин? – переспросила судья и заглянула в бумаги.

– Есть, есть. Манакин Данила Федотович, так? Но он же иногородний.

– Считаю, что его присутствие совершенно необходимо, – твердо сказал адвокат. – С точки зрения защиты Манакин – один из основных свидетелей.

– На чем основано такое ваше утверждение? – Судья строго взглянула на адвоката.

– Манакин – поэт, член Союза писателей. Его показания должны пролить свет на характер трудовой деятельности моего подзащитного. Как всем здесь понятно, именно этот вопрос будет предметом рассмотрения.

– Предмет рассмотрения нам, действительно, понятен, – иронически согласилась судья. – Что же предлагает защита?

– Ходатайство о перенесении настоящего слушания на более позднюю дату с тем, чтобы Манакин Данила Федотович имел время прибыть в Москву и участвовать в разбирательстве дела в качестве свидетеля.

Поднялся возмущенный шум. Судье пришлось постучать ладонью об стол. Адвокат обернулся к Арону:

– Не обращайте внимания, говорите, как было условлено.

Арону адвокат заранее объяснил, что их ходатайство – отложить судебное разбирательство из-за отсутствия Манакина – будет отклонено. «Нам это нужно только для протокола», – пояснил адвокат. У него был какой-то свой юридический интерес… Но возмущения зала Арон совсем не ожидал, сотни глаз, вперившихся в него, он ощутил всей кожей и с трудом мог встать, когда судья обратилась к нему.

– Н-н… да… я хотел бы…

– То есть вы ходатайствуете? – поторопила судья.

– Совершенно верно, да.

Арон потерянно сел, с облегчением слыша, как зал стихает.

– И насчет второго, – быстро сказал адвокат. – Вы помните? – ничего не известно!

Арон не ответил, даже не кивнул.

– Держите себя в руках! Вы слышите?

– Да-да, я – естественно…

– После совещания на месте, – четким голосом начала судья. Воцарилась тишина. – Посовещавшись на месте, суд решил отклонить ходатайство защиты. Названный защитой Манакин не является жителем Москвы, следовательно,он не может сообщить полезные для нас сведения о том, какой образ жизни ведет привлекаемый к суду.

– Правильно! – удовлетворенно сказали из зала.

– Кроме того, писателей и поэтов среди свидетелей у нас достаточно. Вот по этим причинам ходатайство оставлено без последствий. Вы что-то хотите добавить? – спросила судья, увидев, что адвокат встает.

– Надеюсь, все это занесено в протокол, – растягивая слова, будто с ленцой произнес адвокат. – И теперь второе. Со слов подзащитного, по описанию его родственников и других окружающих его лиц видно, что он вел уединенный образ жизни, нередко забывая о еде…

– Уединенный! С бабами! Газету бы почитали! – выкрикнул кто-то, и поднялся сдержанный ропот.

Адвокат возвысил голос:

– Уважаемый суд! Я убежден в необходимости рабочей обстановки!.

– К порядку, к порядку! – громко сказала судья, стуча костяшками пальцев. – Продолжайте.

– Не останавливаясь на примерах, ходатайствую, таким образом, о направлении Финкельмайера Аарона-Хаима Менделевича на судебно-психиатрическую экспертизу.

– Экспертиза была! – с плохо скрываемым торжеством ответила судья. – Уж, конечно, мы предусмотрели… – начала она, но спохватившись, что это «предусмотрели» может означать, что суд еще до заседания настроился каким-то образом, поправилась: – Мы тоже решили, что заключение эксперта будет полезно. Вот акт экспертизы, тут в деле.

– Мне об этом ничего не известно, – с легким, как бы извиняющимся, но, в сущности, с насмешливым поклоном ответил адвокат. – Когда была экспертиза?

– Недавно, сегодня, – поспешила судья, адвокат немедленно вставил:

– Я не ознакомлен с актом!

– Подсудимый… ответчик мог вам сказать, – быстро продолжала судья, как будто не слыша.

Но адвокат не уступил:

– Таким образом, защита не ознакомлена со всеми материалами дела, и в протоколе прошу…

– Хорошо, хорошо, – перебила судья. – Вам нужен факт экспертизы и результат. Я вам акт сейчас передам, вы ознакомитесь, это ничего не меняет. А заключение я прочту —не буду читать все, только само заключение. Так… Вот, пожалуйста: «Финкельмайер A. M. психическим заболеванием не страдает. Обнаруживает психопатические черты характера: обнаруживает некоторую замкнутость, погруженность в собственные переживания, избирательность в общении с окружающими, безмотивные колебания настроения, нереалистичность мышления в том, что касается собственной личности. Как недушевнобольной может отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Трудоспособен».

– Благодарю вас, – сказал адвокат. Девушка-секретарша перегнулась с эстрадки и протянула несколько листочков. Арон перехватил их у нее и отдал адвокату. Тот взял не глядя, так как продолжал говорить:

– …содержался под стражей необоснованно, о чем также считаю необходимым заявить суду.

Адвокат кончил.

– У вас все?

– Да.

– Гражданин Финкельмайер, встаньте. У вас есть замечания по составу суда? Согласны? Других замечаний, ходатайств у вас нет? Разъясняю ваши права: вы можете участвовать в разбирательстве на всех этапах, задавать вопросы…

…Когда он вставал, начинало стучать в затылке, какое-то время все плыло перед глазами. Потом это проходило, но оставалась та боль в голове, которую он ощущал постоянно. Чувство голода, как это бывало обычно, притупилось, но он страдал от духоты и подумал, что, может быть, жар у него, что простужен и голова поэтому так плоха, трудно соображать, а главное – вот как сказали о нем в заключении – эта нереалистичность мышления в том, что касается собственной личности, тем более трудно ему относить к своей собственной личности слово за словом, которые судья зачитывает по бумаге, слушать про человека чужого совсем, про того, кто в течение более чем полугода ведет антиобщественный образ жизни, паразитирует на окружающих, бросает семью, жену с двумя малыми детьми и старика отца практически оставляет без средств к существованию, сам же участвует в отвратительных непотребствах, во время которых пьют, избивают женщин, потом с ними спят, меняясь женами, меняясь квартирами – сегодня тут и с той, а завтра там и с этой, и опять все сначала, все эти долгие полгода, как один сплошной не-пре-ры-не-при-гля-не-про-бу-не-скон-ча-не-во-об-ра-зи-мы-ор-га-зм-зм-зм, – что подтвердили свидетели, не реагировал на предложение трудоустроиться…

– Понятно вам, за что вы привлекаетесь?

– Да… то есть… Мне непонятно, откуда взялось… Мое превро… – мое времяпрепро… вождение..? Описание?

– Это мы разберемся, это и называется – судебное разбирательство. Отвечайте прямо на вопрос: вам понятно, в чем вас обвиняют, значит, что вы, являясь трудоспособным, нигде не работаете и ведете антиобщественный образ жизни?

– Это мне понятно, в чем, мне не понятно, почему…

– Так, достаточно, достаточно! – успокаивающе остановила судья. – Ответьте суду: признаете ли вы себя виновным в том, что в течение длительного срока не трудились по своим способностям, уклонялись от общественно-полезного труда?

– Видите, это как рассматривать: я действительно не работал в учреждении, но насчет общественно-полез…

– Гражданин! – э? – Финкельмайер! это хорошо, что факт, что вы не работали в учреждении, вы признаете, это понятно, тут сидят ваши бывшие сослуживцы, они знают, что вы уволились, а больше вы никуда не устраивались… Тут мы терять времени не будем, вы интеллигент, вы себя считаете, и вам и нам ни к чему говорить, что черное это белое. Ни к чему! Не работали, это вы признаете. А нужно ответить, признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях, а не – «как рассматривать». Подумайте.

Арону казалось таким простым сказать «признаю», —тогда и весь зал был бы им доволен и, значит, ему б от этого стало легче; но адвокат затряс головой и напомнил – «нет-нет!» – так он велел ему – не признавать! – и Арон через силу выдавил:

– Нет. Я не признаю.

Не надо, не надо так сильно шуметь, болит голова!

Он оглянулся – лица качались, и полукружия амфитеатра повсюду то и дело искажались из-за поворотов и беспокойных смещений множества розово-желтых скругленных кафельных бляшек… Подсчитывать число рядов очень трудно, когда все шевелятся. Сколько же человек?

– Что же вы делали все время, пока не работали – в учреждении, по вашим словам? Если вы отвергаете обвинение. Чем были заняты?

– Я, видите ли, я всегда… писал стихи. То есть я занимался своими стихами… все это время, можно так сказать.

– А может быть, так сказать: жили в свое удовольствие? – не упустила повернуть судья и даже тонко улыбнулась.

Юмор всегда освежающе действовал на Арона. Он встрепенулся и тоже одарил судей лучезарной улыбкой своих бесчисленных крупных зубов:

– Можно и так. Вы знаете – ведь это совершенно одно и то же, если вы поэт: заниматься своими стихами и жить в свое удовольствие.

Судья на это не ответила, она листала бумаги, зал недоуменно обсуждал услышанное. «Писали же – поэт!» – объяснял кому-то девичий голосок. «Пра-ав-да-аа?» – тянул ей в ответ другой. Адвокат повернулся к Арону:

– Вы молодец, вы молодец, не волнуйтесь. Только проще надо, проще, вы же видите сами…

– Спасибо-спасибо, я понимаю…

Новый голос раздался с эстрады – спрашивал заседатель-мужчина:

– Вы, у нас указано, семейный, так? Значит, не разведенный с женой, так? А ушли с работы и ездите по чужим квартирам, так? У вас что, жилплощади по норме на человека достаточно?

Арон пожал плечами.

– Достаточно.

Мужчина с достоинством наклонил голову:

– Вопросов других пока не имею.

Судья задала еще несколько вопросов: не было ли у него конфликтов на службе, перед тем как он ушел с работы? интересовалось ли руководство причиной, по которой он подал заявление об уходе? почему он сразу же не снялся с профсоюзного учета?

– Есть ли вопросы у защиты? – спросила судья.

– Благодарю вас, – ответил адвокат и встал. – Расскажите, пожалуйста, какое вы имеете отношение вот к этой книге, – адвокат высоко поднял небольшую зеленую книжечку и громко прочитал: – А. Ефимов. «Знамя полковое».

– Эту книжку написал я, – начал Арон машинально, так как знал заранее, о чем будет спрашивать адвокат и что нужно будет ответить. Уговорить адвоката обойтись без упоминаний об этой книге не удалось, – напротив, защитник собирался использовать ее как один из веских аргументов перед судом, и Арону, пересиливая отвращение к самому себе, оставалось молоть механические объяснения: – «А. Ефимов» – это мой псевдоним, я им воспользовался, когда был в армии, когда мои стихи печатались в армейской газете. Потом под этой же фамилией стихи издали отдельной книгой.

– Был ли заключен у вас договор с издательством на эту книгу?

– Да, был.

– Вторая книга, – с нажимом произнес адвокат. – «Данила Манакин. Удача. Авторизованный перевод с языка тон-гор». Расскажите, пожалуйста, об этой книге тоже.