Текст книги "Некто Финкельмайер"

Автор книги: Феликс Розинер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

Никольский, войдя, почел за лучшее поздороваться сразу со всеми – подняв руки в общем приветствии. Но к нему направился Леопольд, протянул руку и сказал, глядя прямо в глаза:

– Очень рад вас видеть.

Никольский кивнул.

– Я тоже, Леопольд Михайлович.

И вслед за рукопожатием, уже отходя, Леопольд слегка сжал ему локоть. Потом Вера, закусив губу, посмотрела на Никольского и раз и другой, показывая, что готова с ним говорить, и, пока он что-то преодолевал в себе, уже оказалась рядом.

– Здравствуй, Леня, ты молодец, что пришел, – начала она, он перебил:

– Ну еще бы, – такой стол!

Она поморщилась, – она не хотела этого тона.

– Я виновата, что как-то… ни о чем не было сказано.

– Э, Вера, – опять перебил он, – а он как раз такого тона не хотел: – Какое имеет значение? Разве что-то требует пояснений?

Уж не собралась ли она пролить слезы жалости?

– Да, хорошо, конечно, – быстро согласилась она. —Только одно: я хочу, чтоб ты знал, что все это слишком серьезно, чтобы…

Он понял. Ее слова означали: «Я побаиваюсь тебя. Пожалуйста, будь милосерден. Не помешай. Я дорожу тем, что есть, и мне потерять это страшно».

Теперь уже он взял близко к локтю ее руку:

– Пусть все будет хорошо. Ты, Вера, многого стоишь, скажу я тебе!

– И знаешь что? Ты приходи в Прибежище, ладно? И не только в четверги, когда собираются, – всегда. Позвони и приходи. Договорились?

– Что же, пожалуй.

Данута держалась около Финкельмайера. Никольский остановился перед ними и раскланивался и кривовато посмеивался и заговорил – все с одной игривой развязностью:

– Ну, женушка, здравствуйте, как вы там без меня поживаете?

В бок ему ткнулся костлявый кулак Арона, и это было чувствительно.

– Сразу и в драку, – посетовал Никольский и потер свои ребра. Он увидел, что лицо Дануты беспомощно, и она умоляюще смотрит, и влага у нее под ресницами. Будто именно этого он ждал – он вдруг ощутил злорадную успокоенность («неужто этого ждал?!» – подумал с ужасом), и переменился, и сказал повинно:

– Не обижайтесь, ребятки. Я чумовой сегодня. Данута, вот что нужно сделать. – Он полез во внутренний карман, достал бумажник. – Вот это на квартальный взнос.

Он стал ей объяснять, куда и как платить за квартиру. Арон вмешался, предлагая, что деньги даст он, Данута робко сказала, что она работает (она устроилась в приемный пункт химчистки), что может платить сама – Никольский их грубовато отшил, объяснил, что кооператив – его, он никому пока что квартиру не дарит, он только просит Дануту об одолжении, подъехал бы сам, да все некогда… За этим «некогда» подразумевалось, что он и близко не хочет появляться там, около Дануты, и пусть у них не будет сомнения на этот счет.

– Спасибо, – прошептала Данута, опуская деньги в сумочку. И не поднимая глаз: – Благодарна вам очень… вы… такой друг… Таких люди мало имеют…

Ду-ше-раз-ди-ра-ю-ще! Никольского жалеют женщины! Что происходит с миром?!

Ждали Мэтра. Старый волк как будто чуял, когда предстать пред взоры собравшихся, – как раз в тот момент, когда уж начали волноваться – приедет? не приедет? не заболел ли? не позвонить ли ему?

– Бон суар, бон суар! – опираясь на палку, медленно входил он в залу. Его сопровождал служитель, который почтительно простирал перед ним отставленную длань, указывая путь, словно цель их долгого совместного шествия по ковровым лестницам и коридорам еще не приблизилась. – Благодарю, – с княжеской величавостью было сказано служителю, и тот, склонив голову, удалился.

Ничуть не стремясь к тому, без малейшего усилия Мэтр завладел всеобщим вниманием. Просто-напросто, коль он оказывался среди имеющих зрение, – смотрели на него; коль он оказывался среди имеющих слух, было естественно, что он говорил, а остальные слушали, и если тоже говорили, то в роли его партнеров по беседе, которую он сам искусно режиссировал. Он был здорово зол на Арона и коршуном на него напустился, тыча палкой ему в живот. Мэтр выговаривал Арону язвительно, воздерживаясь, однако, от любимых грубостей, но, поругавшись в меру, принялся, так сказать, «журить по-отечески», вызывая улыбки своим парадоксальным юмором. Прервав после одной из наиболее удачных шуток свой монолог, Мэтр огляделся и с нарочитой капризностью сказал:

– Позвольте, нас будут кормить? Я есть хочу!

Стали рассаживаться, и он еще погрозил Арону палкой:

– Не думай, что мой голод тебя спас. Берегись: насытившись, я не становлюсь добрее. Я еще поговорю с тобой всерьез!

– Я к вам присоединяюсь, – добавил Никольский. —Возьмите в союзники.

– Превосходно, – ответил Мэтр, – но с условием. Вы здесь знакомы со всеми? В таком случае, устройте, чтобы от меня ошуюю и одесную сидели наши милые женщины.

Его устроили между Верой и Варенькой.

– По традиции на столе должна лежать книга поэта. У тебя она есть, Арон?

– Одну минуту, – сказал Никольский и быстро вышел. Вернулся он, держа портфель.

– В гардеробе оставляли? – растерянно спросил Толик, когда Никольский уселся на свое место рядом с ним и открыл портфель. – А мой ни за что не принимали. Чуть не выгнали.

– Толик, Толик, – сказал Никольский с укоризной. – Побольше хамства – и все будет в порядке. Вот, – протянул он Арону пачку небольших книжечек. – Тут десять штук. Можешь дарить.

Все радостно зашумели. Вера зааплодировала, к ней присоединился Мэтр.

– Где ты их взял? – спросил Финкельмайер. С растерянной улыбкой смотрел он на книжку, непослушными пальцами переворачивал страницы.

– Манакин дал.

– Манакин? Ты видел Манакина?

– Ладно, ладно, потом, – отмахнулся Никольский.

– На стол ее, устройте на столе! – громко призывал Мэтр, потрясая книжкой. – Дорогая моя, – обратился он к Вере, – на эту вазу, среди гвоздик.

Узкая, высокая цветочная ваза превратилась в пьедестал, на котором и вознеслась книга, поставленная на нижний срез своих чуть раскрытых страниц. Красные и белые гвоздики окружали ее, и один из упругих стеблей оказался между страницами – цветок будто прорастал сквозь книгу.

Хлопнули одна за другой две пробки – Леопольд и Никольский наполняли бокалы шампанским, Мэтр начал говорить витиеватый тост, но неожиданно для себя расчувствовался, голос его дрогнул.

– Как ты вырос! С тех пор, в армии, десять лет назад, когда мы в первый раз увиделись. Ты помнишь? Мальчик, иди сюда, я тебя обниму, – сказал он совсем по-стариковски.

Арон, вскакивая, чуть не уронил стул… Мэтр тоже вставал, поворачиваясь лицом к подбегавшему Арону, и сцена объятий была трогательной до слез. Мэтр и утер под глазами платком, высморкался, поднял бокал. Все поздравляли виновника торжества и пили.

Арон ликовал: так удачно все шло! Чудесно, чудесно, что эти люди пришли, он любит сейчас их всех – и рыжего Виктора, с которым совсем незнаком, тоже любит; и Мэтра, который, конечно, становился вздорным, и его не всегда легко сносить, но который бывает так мил, когда ребячится и шутит; и Леонида! – любит, любит его, красавца, умницу, нахала, – в нем от породы исчезнувших (эполеты, пистолеты, ментик, пунш, дуэль, цыгане) или от породы грядущих (звездолеты, свет астральный, шлем, скафандр, бесконечность), и он здесь совсем одинок, хуже, чем одинок, потому что и Вера здесь – счастливая Вера! – и… Люблю, люблю Данушку; люблю, люблю Леопольда; люблю, люблю Леонида; лю-лю-ле-ле-ля-ле-о-лак – проходит Солнце неба середину…

Мэтр галантно развлекал своих соседок, причем Вареньку назвал он «боярышней» и только так обращался к ней. А разговор с Верой, которая быстро ответила ему на какое-то французское словцо и потом на расспросы Мэтра сообщила, что владеет итальянским, французским же – неважно, разговор с нею лихо и непринужденно перескакивал от русского – к французскому, от итальянского – к классической латыни.

Леопольд сидел по другую руку от Веры, но через угол, на короткой стороне стола вместе с Ароном: отсюда удобнее всего было управлять ходом пиршества. Официант частенько наклонялся к плечу Леопольда, чтобы выслушать его указания, иногда же Леопольд вставал и сам ухаживал за гостями. Не участвуя в беседе, он, однако, время от времени поглядывал на Мэтра и едва заметно усмехался в усы, слушая его изящные тирады.

– Где я вас мог встречать? – обратился Мэтр к Леопольду. Тот развел руками.

– Видимо, в «Национале».

– Ну, ну, шутки шутками, – а все же? Ваше лицо мне кажется знакомым, – продолжал Мэтр.

– Какие же шутки? – возразил Леопольд. – Если нуждаетесь в доказательствах, – извольте: в годы после окончания войны вы бывали здесь у нас постоянно, – к примеру, в обществе – Юрия Карловича Олеши или…

– Позвольте! – вскричал Мэтр, – это все верно, верно! – я не пойму только, что значит ваше «здесь у нас»? Вы хотите сказать?..

– До выхода на пенсию ваш покорный слуга работал официантом в «Национале».

– То есть… Вы?!.. – выпучивал Мэтр глаза, отчего на лбу его наморщилась пергаментная с желтизною кожа. – Нет, что вы ерундите! Где-то еще, когда-то раньше, видел, видел я вас!

– Возможно, что и раньше, – спокойно согласился Леопольд. – Во времена Литературно-артистического кружка. Вы читали там свои ранние опусы. И не однажды! Не думаю, правда, что в ту пору вы могли меня запомнить. Вы были, если так можно выразиться, начинающей знаменитостью, а я принадлежал к среде актерской молодежи.

– Ах, вы – на театре были?

– Нет. Любительство и ничего более. Это длилось года полтора. Я был во главе… КЭМСТ'а – вам вряд ли вспомнится такое звукосочетание, хотя мы и очень старались шуметь.

– Как вы сказали? Это, я полагаю, по тогдашней моде – аббревиатура?

– Разумеется.

– Леопольд Михайлович, и что же это значило, этот КЭМСТ? Расскажите, – горячо попросила Вера, и уже всеобщее внимание было привлечено к завязавшемуся разговору.

– Гм… – начал несколько смущенно Леопольд, и обычный в его взгляде юмор сменился откровенным лукавством. – Видите ли, тут как читать: через "е" или через "э" оборотное. Официально мы свой КЭМСТ расшифровывали так: «Коммунальная Экспериментальная Молодежная Студия». Но имели в виду некий лозунг. Первоначально он, собственно, и дал те слова, из которых сложилось буквенное сочетание – КЭМСТ. Если дамы не будут шокированы… Приблизительно так: гм… «К Эдакой Матери Старый Театр!»

За столом восторженно расхохотались. Мэтр смеялся до слез, вытирал глаза, кивал головой, – он вспоминал те удивительные времена, когда, казалось, все были молоды и, казалось, всем было все дозволено.

– Но ведь тут тоже "э" оборотное?!.. – вдруг с недоумением спросила Женечка.

Вновь разразился хохот.

– Ах ты моя деточка! – умильно воскликнул Никольский и, заключив Женю в страстных объятиях, оглушительно чмокнул ее в пунцовую щеку.

– Отстаньте! – оттолкнула его Женя с тем смешанным чувством возбуждения и стеснения, какое было ей присуще всегда, а в непосредственной близости мужчины становилось особенно заметно. – Ну никогда не объяснят ничего! – возмущалась она.

Леопольд обошел вокруг стола и, целуя ей руку, смущенно-успокоительно сказал:

– Простите, милая. Не очень приличная шутка. Не обижайтесь.

Он возвратился на свое место. Мэтр, все еще стараясь припомнить ускользавшее, проговорил:

– Но почему ваше лицо… представляется мне… что есть какая-то связь с живописью, а?

– Леопольд Михайлович – искусствовед. Он читал в ЦДРИ, – подсказала Вера. – Но вообще-то Леопольд Михайлович – историк.

– Отказываюсь понимать! Мне голову морочат! – И Мэтр демонстративно схватился за голову. – Режиссер, искусствовед, официант, историк!.. Нет, нет – живопись, живопись, холст, масло, рама – вот что! Склероз проклятый! А вы меня, старика, дурачите!

– Отчего же? Я, вероятно, догадываюсь, о чем идет речь, – возразил Леопольд. – Вы бываете у Жилинского?

– Еще бы! Мы добрые друзья, дай Бог не соврать, лет тридцать, – с той поры, как я занялся французскими переводами.

– У него в собрании – портрет художника – с кистью, палитрой, на мольберте – обнаженная натура.

– Эврика, эврика! Браво, браво! – торжествовал Мэтр.

– Я вас узнал, я вас узнал! Ну вот, – вы художник!

– Это был тоже недолгий период любительства.

– Кто же вас писал? Не помню, я, наверно, и не спрашивал у Жилинского!

– Это автопортрет.

– Автопортрет?! – Мэтр снова выпучил глаза. – Ну, друг мой! Любительство! Я не Бог весть как в подобных вещах разбираюсь, но уж наш общий знакомый посредственных работ не держит!

Леопольд и на это промолчал. Потом сказал «извините» и встал: профессиональное чутье подсказало ему, что пришла пора подать новое блюдо.

– Отказываюсь понимать, отказываюсь, – бормотал Мэтр. Он давно уже вытащил трубку, мял в ней табак и теперь посасывал мундштук, не зажигая огня: то ли забыл, то ли берег здоровье.

Перед десертом получился в застолье перерыв – возможно, что не без умысла Леопольда. Была открыта дверь в большую соседнюю залу, где играл оркестр и танцевали чинные пары. Женя потащила туда Толика, и следом Виктор, набравшись храбрости, увел Вареньку. Мэтр устроился в кресле под огромным абажуром углового торшера. Села рядом и Вера, которая, судя по всему, взяла на себя миссию опекать старика. Мэтр попросил книгу Арона, надел очки и стал наугад раскрывать, страницу за страницей, – читать вслух, то и дело со смаком акцентируя строчки, на его вкус наиболее удачные. Дойдя до такого места, он заранее поднимал вверх палец, требуя особенного внимания, а когда сценически отчетливо, богато модулируя каждый слог, прочитывал отрывок, то обводил своих слушателей горделивым взглядом. Поспешно прикрыли двери, чтобы не мешала музыка, пододвинулись поближе, и все стали слушать Мэтра. Именно Мэтра, – поскольку поневоле забывалось, что читаются стихи Арона Финкельмайера. И сам Арон сидел завороженный. Его длинные руки сцепились где-то под коленями, он замер в неподвижности и лишь иногда внезапным толчком подавался вперед, – Одиссей, привязавшийся к мачте, чтобы слушать пенье сирен.

– Какая свобода! Какое легкое дыхание! – восторгался Мэтр. – Какая протяженность! – от строфы к строфе! Эти цезуры! Эти люфтпаузы! Мелодика, ритм – это Моцарт, – да, да, поздний Моцарт! Поэт Айон Неприген, – поклоняюсь и благодарю! и приветствую звоном щита!

Он сказал это с пафосом, обращая свои слова к книге, как если бы она была священным евангелием.

– Что уж Непригена поминать! – саркастически подал голос Никольский. – Мир его праху! Аминь.

– Простите? – повернулся недовольный Мэтр.

– Я говорю, что нет никакого Айона Непригена. Фикция.

– Фикция! – пожав плечами, повторил Мэтр. – Не фикция, а реальность. Сама жизнь, если хотите! Книга Непригена – это, по-вашему, фикция? Неприген – псевдоним, мистификация – таковые были, есть и будут в литературе всегда. Литература по своей природе потаенна, молодой человек, и придет пора, когда за Непригеном будет по праву стоять Финкельмайер.

– Да нет никакого Непригена! – ответил Никольский с неуважительным пренебрежением. – На книге-то стоит «Манакин». При чем тут Неприген?

До Мэтра смысл сказанного дошел не сразу. Недоуменно уставился он на Никольского, перевел взгляд на обложку со стилизованной головой оленя, держащего на рогах солнце; медленно, дрожащей рукой водрузил на нос очки; прочитал, чуть шевеля губами:

Данила Манакин

УДАЧА

Раскрыл книгу на титуле, пробежал глазами:

Данила Манакин

УДАЧА

книга лирики

Авторизованный перевод

с языка тонгор

– Мальчик… – Голос Мэтра как будто дал трещину, и он заговорил с трудом. – Мальчик… Зачем?.. Ты так допустил?.. Ты…

– Нн-не… я нн-не знал, вы… Понимаете, я ничего не знал, я… – начал по-школярски – ученик перед учителем – оправдываться Финкельмайер. – Я, вы знаете, и не предпол…

– Зачем? – говорил одновременно с его лепетом Мэтр. – Ты допустил… чтоб уничтожили судьбу!.. Поэт должен выстроить свою судьбу!.. – от первого шага и до последнего… У каждого… означен путь!.. От чтения в лицейском зале до выстрела на Черной речке!.. Если предначертанному изменить – по собственной воле, по наущению – это становится предательством! поэзии! искусства! Ты… как ты мог? Все шло… ты начал… я вводил тебя… и с этой книжкой… пошел бы слух, и никакой Манакин… Ах, мальчик, мальчик!

Он горестно умолк. Леопольд с заметным любопытством поглядывал на Мэтра и явно ничуть не переживал за Арона. Сам же несчастный губитель собственной судьбы, как видно, испытывал лишь неловкость от того, что так расстроил старика. Никольский, которому в свое время тоже казалось диким равнодушие, с каким Арон уступил Манакину право поставить на книге свое имя, вдруг начал что-то осознавать… не ясное… объяснимое трудно… и связано это каким-то образом с Леопольдом, с его лекциями, каждая из которых опровергала, уничтожала смысл предыдущей, отчего они и влекли притягательно – неизвестностью, парадоксом, самоотрицанием. И вот Арон, который так стремился выпустить книгу и даже ездил в Заалайск, чтобы уговорить Манакина – теперь в такое трудно поверить! – и Арон, который легко отвернулся от детища своего, едва стало ясно, что книга выходит, – разве не пахнет это таким же само-опровержением, само-уничтожением, само-съедением, черт возьми?! «Над этим еще подумаю! – остановил себя Никольский. – Еще поговорю и с ним, и с Леопольдом».

– Как ты мог! – снова начал Мэтр. – Как ты не понимаешь? Ты мне ничего не сказал: предлагал тебе, звонил, уговаривал – чтобы ты напечатал новый цикл стихов!

– Все выглядит несколько иначе, – сказал Никольский. – Я уже говорил, что эти книги мне дал Манакин. Я с ним разговаривал.

– Вы его знаете? – обернулся Мэтр. – Какое вы отношение?..

– Я познакомился с ними одновременно – и с Ароном и с Манакиным. Это было там, в Сибири, в начале весны. Я сказался высокой шишкой-куратором из министерства культуры. Манакин шибко меня испугался, и, собственно, это я заставил его согласиться на издание книжки.

– Я уговаривал Арона, а вы – Манакина? – сказал Мэтр.

– Да, видимо, так. Несколько дней назад я узнал из газеты, что книга выходит, и позвонил Арону. Я понял, что они с Манакиным полаялись, – точно так же, как и в тот раз. Правильно, Арон? Вот видите. В общем, я пошел в «Метрополь» к девяти утра и выяснил, где этот тип остановился, – короче говоря, повторилась ситуация, уже бывшая в Заалайске. Только мы с Манакиным поменялись ролями: там он шпионил за мной, а тут я шпионил за ним. Мы столкнулись как будто случайно, – ну, я посмотрел на него, вроде бы стараясь вспомнить, кто он такой. Манакин просиял – узнал меня, значит. Стал трясти руку – «товались Никольски, товались Никольски!» – а я: «Товарищ Манакин, какая встреча!» У меня все было сработано по системе Станиславского. Выяснилось, что он вознамерился завтракать, посмотрел я на часы – да, говорю, меня молдавский замминистра культуры в номере ждет, но ничего, подождет немного, еще рано. Мы пошли в буфет, и как там я из него вытягивал – неинтересно, а узнал я вот что. Во-первых, как на книге оказалась его фамилия. Он действовал очень расчетливо, чего, признаться, трудно было ожидать от него. У Манакина была с собой папка, в которой он таскал эту самую «Удачу». Когда Манакин преподнес мне экземпляр, я ему говорю: «Дайте мне для министерства еще – много у вас? Мне бы штук десять». И что же? – пошел как миленький обратно в номер и принес десять книг. Тут я с удивлением спросил – как же так, Данила Федотыч, вы же под псевдонимом печатали – Айон Неприген, я хорошо помню! Он заулыбался, закивал и стал говорить, – представляете? – что я его вразумил и что, значит, мне спасибо, – да за что спасибо, Данила Федотыч?! А вот, оказывается: сказал я тогда в Заалайске, что книгой надо ему укрепить свою ответственную должность заведующего тонгорской культурой. Я и в самом деле говорил тогда, что руководителю культуры полезно иметь к этой самой культуре хоть какое-то отношение, так, мол, будет спокойнее жить. Если он будет не только членом союза писателей, но и автором книги, которую издали в Москве, то это, так сказать, будет наилучшим доказательством его компетентности. И Манакин, не будь дураком, резонно рассудил, что ему нет никакой выгоды скрываться за псевдонимом: его обкомовские начальники могли и не понимать, что Неприген и Манакин – это один хе… хрен, простите. Конечно, куда проще, если зав тонгорской культурой зовется Манакин и первый тонгорский поэт – зовется тем же Манакиным. Вот так. Таким путем, в таком разрезе. Теперь второе. Оказывается, на совещании Манакину в Москве сказали так: вы, товарищ, должны оправдать наше доверие. Вы вот пишете про тайгу и про тундру, про солнце и про луну, – знаете, мы понимаем, что этот ваш пантеизм – представьте, Манакин это слово наизусть выучил, так и сыпал – «паньтеизьм», «пань-теизьм»! – идет, значит, этот ваш пантеизм от народного источника; но нам нужно больше примет современности, нужно конкретнее отражать сегодняшний день работников пушного промысла, ихние трудовые будни, рост культуры и всякое такое – сами понимаете. То есть, мол, давай, Манакин, свою, понимаешь, лиру настрой маленько иначе. Мы сейчас разом-вдруг десяток ваших стихов напечатаем в центральной газете. Но только именно таких, без этого пантеизма. Ну так, одно-два можно и с пантеизмом, а остальные чтоб – без. Манакин и забегал, перепугался очень: руководящие указания надо выполнять. Я ему говорю: «Правильно, Данила Федотыч, отражайте, говорю, сегодняшнюю трудовую будню! А кто, спрашиваю, переводит ваши заготпушные стихи с тонгорского языка? Вот, спрашиваю, кто эту книгу переводил?» Он хихикает и, собака, не отвечает: помнит же, стерва, что я с Ароном знаком! «Он, товалис Никольски, плохой пиривочик был, мне сказали. (Ему сказали, вы видели, а?) Он, мне сказали, паньтеизьм большой делал очень – увеличивал. Меньше делать надо паньтеизьм однако». Я спрашиваю, кто же вам пантеизм-то ваш сделает меньше? «Помогли мне, товалис Никольски, спасибо, Москва помогли. Дал союз пиривочик, другой пиривочик. Хороший – не знаю сказать пиривочик». Ну, спрашиваю – кто, как фамилия, они мне тут все знакомы, в Москве. И теперь, друзья дорогие, кто же, по-вашему, принял Манакина тепленького от Арона – из рук, что называется, в руки?

Никольский с улыбочкой всех оглядел.

– Ну? И кто же? – поторопила Вера.

– А вот кто: Пребылов!

Толик изумленно свистнул. Финкельмайер от души заливался гогочущим смехом. Вера и Женя реагировали потоком возмущенных междометий, Леопольд сидел с таким видом, будто и не услышал никакой сенсации. Остальные недоумевали, так как не имели счастья знать Сергея Пребылова. Но Мэтр к их числу не относился:

– Пребылов?! – кричал он и потрясал кулаком. – Мразь! Черная сотня! Молодые прохвосты! – о, они далеко пойдут, негодяи! Ты отказался! – вдруг накинулся он на Арона. – Ты видишь, что получилось? Г Ведь я пообещал, что ты им сделаешь эту подборку! А ты наплевал, наплевал!

– Да какой же смысл? – вступился Никольский. – Теперь-то было бы «Манакин» – значит, Арону пришлось бы дарить ему свои стихи!

– Ничего подобного! – отрезал Мэтр. – Если Манакин идет под своей фамилией, карты сразу раскрываются: «Перевод Финкельмайера» – так пишется на титульном листе. С книгой он это просто прошляпил, его надули – и Манакин, и издательство! Если бы я знал, ни за что бы не допустил! Арон смог бы получить гонорар за перевод официально, а не втемную, от Манакина, как это было у них до сих пор. А теперь Манакин упущен! Пребылов! Черт знает что!

Мэтр бушевал, но к Леопольду подошел официант и негромко сказал, что десерт подан. Однако и за столом, куда все вернулись, Мэтр не мог успокоиться. Какая глупость! Так опростоволоситься! Он не мог этого Арону простить. Выходило, что обманули не столько Арона, сколько самого Мэтра. И в каком-то смысле так оно и было: ведь именно Мэтр придумал эту затею – выдать стихи Арона за русские переводы несуществующего Айона Непригена. Не говоря уж о том, что и Арон Финкельмайер был детищем, неким поэтическим отпрыском старого литератора, который, в гроб сходя, благословил и т. п. К полувековой уже славе Мэтра – скандальной и шумной в начале, тяжкой – славе нищего поэта – позже, и легендарной, с академическим нимбом сейчас, на склоне лет, очень уж годилось такое, опять-таки в меру скандальное, сенсационное завершение: представить поэтическому миру непризнанного гения, ввести его на Олимп, держа за руку, и наслаждаться, стоя подле, криками восторга, воплями завистников и, может быть, снова на миг ощутить, как повеет ароматом давно миновавшей молодости. Он, конечно же, нес в себе эту мечту, но она была скрытой и вряд ли осознаваемой разумом – импульсивным и непривычным к самооценкам. Мэтр чувствовал только глубокую обиду. Его мечту обманули! Обманул тот самодовольный туземец; обманул Финкельмайер; и – не имел ли отношения к обману этот седой, слишком уж невозмутимый человек, вызывавший у Мэтра чувство, похожее на ревность?..

– А вы? — обратился Мэтр к Леопольду с вызовом. —Вы, как я понимаю, с ним близки теперь? – Он кивнул на Арона. – Вы могли на него воздействовать! Вы немолоды, и у вас жизненный опыт. Я полагаю, не только официанта? Надеюсь!..

Это прозвучало грубостью. Леопольд бросил на Мэтра взгляд насмешливый и незлобивый – как если б то была пустая выходка подростка.

– Отчего же? – медленно заговорил Леопольд. – Я не разделяю ту точку зрения, что жизненный опыт – это прежде всего трудовой опыт, и, следовательно, жизненный опыт официанта непосредственно связан с умением сервировать. Но я был бы неискренен, отрицая, что моя работа лучше, чем что-либо иное, помогла мне понять и жизнь и людей. За столом-то, батенька мой, – произнес он по-простецки, а смотрел с нескрываемой иронией, – за столом-то человек – весь на ладони.

Пергаментная кожа на лице Мэтра будто посерела. Он не ответил.

– Воздействовать на Арона, – задумчиво произнес Леопольд. – Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…

— Тютчева я знаю не хуже вас! – задиристо выпалил Мэтр.

– Разумеется. Поэтому вы не поймете меня превратно. Я, скажу вам, из тех, кто вместо того, чтобы давать советы в связи с той или иной ситуацией, ограничиваются обсуждением проблемы.

– Не хотите брать на себя ответственности? – наскакивал Мэтр. – Или я вас превратно понял?

– Допустим, что и так, – но не я тут – главное, а тот, другой, кто столкнулся с проблемой и приходит ко мне. Мы слишком мало знаем о себе и много меньше – о другом, чтобы судить и предугадывать чужое поведение. Это в лучшем случае бесполезно, чаще же приносит вред, особенно, когда проблема – в самой психике человека, в его душе, когда он, к примеру, страстно любит или предается творчеству, искусству. Простите, я, возможно, тривиален?

– Тривиально, да! все это, извините, расхожие рассуждения, и так можно дойти черт знает до чего! – возмутился Мэтр. – Это неприемлемо! И вы жонглируете понятиями!

– А именно? Укажите? – быстро сказал Леопольд. В глазах его зажегся огонек, он даже ухо склонил в сторону Мэтра, изготовившись не упустить ответа. И все за столом внимали – с любопытством, но и с тревожной неловкостью от того, что пожилые уважаемые люди не на шутку готовы схлестнуться. Но Мэтр чувствовал себя в своей стихии – в центре внимания и на грани скандала.

– И укажу! И укажу, пожалуйста! – запетушился он. —Вот: пример с любовью! Нельзя научить любви? Или не нужно? Не нужно давать советов? Чушь, мещанская чушь, обывательщина! В любви – о, есть чему в любви учиться и в чем получить совет! И потому любовь без наперсника – это только пол-любви!

– Браво, прекрасно сказано! – вставил с улыбкой Леопольд, пока возбужденный Мэтр справлялся с непослушным дыханием.

– А другое? – на том же подъеме продолжал Мэтр. – Об искусстве! Жизнь в искусстве – грубая жизнь, жестокая и двусмысленная. Творчество? – о да! А кушать, простите, вам не хочется? Я ходил сюда, в «Националь», но я ходил и в столовки, где на мисках был хлеб, и я его поедал, закрываясь газетой, – жадно, кусок за куском!

– И если я скажу: но надо рукопись продать, — вы ответите, что знаете Пушкина не хуже меня? – опять Леопольд быстро вставил.

– Что? Вот именно! – подтвердил Мэтр. Но, похоже, он сбился с мысли, умолк, и Леопольд сказал:

– Простите, я, кажется, неудачно вас перебил. Но мне ясно: вы говорите, что практическая сторона присутствует в любви, присутствует и в творчестве. Это безусловно так, если понятия любви трактовать с вашей, так сказать, широтой. Я же более узколоб: для меня любовь – само любовное чувство, вне руководства по общению полов; и творчество – лишь сам его процесс, вне таких его реализаций, как чье-то к нему внимание, материальный успех и память потомков. – Леопольд вдруг сгорбился, и глаза его как будто потухли. – Все это мишура…

Мэтр махнул рукой:

– Оставьте! Ни к чему прибедняться и называть себя узколобым – мы с вами умные люди. Но любовь – всегда компромисс, даже между двоими, не так ли?

– Браво, браво, – уже довольно равнодушно отметил Леопольд очередной афоризм.

– …и творчество – всегда компромисс, даже между идеей и ее воплощением. Согласны?

– Превосходно, – легко отвечал Леопольд.

– Но еще больших компромиссов требует жизнь, жизнь, жизнь! И как вы хотели бы их избегнуть?

Леопольд не отвечал.

– А? Практических, грубых, жизненных компромиссов вот с этими вашими – чистейшими! – понятиями любви и творчества? – Вы хотели бы избегнуть?

Леопольд поднял голову и прямо посмотрел в лицо Мэтру.

– Да.

Он сказал это громко, с отчетливостью и твердостью, за которыми слышалось неизмеримо более существенное, чем просто ответ в разгоревшемся споре. И Мэтр это почувствовал.

– Признаете, что такие компромиссы – существуют, и хотите – избегнуть?

– Да.

– О, я понимаю! Иисус сказал: «Кто может вместить —да вместит». Я понимаю: один идет на значительные компромиссы, другой – лишь на незначительные. Но не хотите же вы сказать, что – избегнуть совсем?

– Да, – в третий раз и с той же твердостью повторил Леопольд.

Мэтр выпучился на него.

– Но как возможно избегнуть? Как? Какой способ?..

– Отказ. Такова единственная возможность: отказаться. Царила общая тишина. Мэтр качал головой недоверчиво:

– Отказываться?.. от любви… отказываться от искусства?.. ради… чтобы избежать компромисса?.. – это, знаете ли… это слишком уж как-то!.. нереально!.. что-то очень уж… умозрительное!.. – Мэтр вдруг вскинулся: – Да помилуйте, где вы такое видели? Может ли так устроиться жизнь, что человек!.. – Он прервал себя; и неожиданная догадка заставила его умолкнуть надолго.

Потом он, дыша тяжело, заговорил, и они с Леопольдом глядели в глаза друг другу:

– Ах, так – вы?.. Значит, вы… Вы – бывший актер; вы художник – наверно, талантливый, да!.. талантливый?.. и вы историк, вы – искусствовед, было сказано… так? Вы —чтобы избегнуть? – да, да, отказ, отказ! – вы служили?.. – официантом!?..