Текст книги "Евреи России. Времена и события. История евреев Российской империи"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

В восемнадцатый день месяца тишрей‚ 16 октября 1810 года‚ рабби Нахман скончался‚ прожив тридцать восемь с половиной лет. «Я хочу остаться среди вас‚ – говорил он‚ – и вы будете посещать мою могилу». И действительно‚ его могила в Умани является и теперь местом поклонения евреев‚ которые приезжают туда со всех концов света. Со дня смерти рабби Нахмана нет у его последователей другого цадика‚ они так и называют себя – хасиды брацлавского ребе.

Будучи уже смертельно больным, рабби Нахман сказал: «Люди не приближаются к Всевышнему, потому что пребывают в смятении… Лишь с помощью радости можно управлять рассудком и обрести умственный покой. Радость – это мир свободы… Посредством радости становятся свободными и выходят из изгнания». Перед уходом из жизни, в своем последнем наставлении, он выкрикнул «из глубины сердца»: «Не отчаивайтесь! Нет больше никакого отчаяния, что бы ни происходило на свете!» По сей день евреи поют песню про узкий, очень узкий мост, по которому человек идет всю свою жизнь, – слева пропасть и справа пропасть, – и повторяют в этой песне слова цадика из Брацлава: «Не надо отчаиваться. Только не отчаиваться! Ни в коем случае – не отчаиваться!» Ведь это он‚ рабби Нахман‚ сказал однажды: «Воистину нет никакого зла в мире‚ всё – благо‚ всё – едино!»

В годы немецкой оккупации еврейский историк Э. Рингельблюм составил «Записки из Варшавского гетто». В них сказано среди прочего: «В синагоге брацлавских хасидов, что на Новолипской, вывешен большой плакат: «Евреи! Не отчаивайтесь!» Хасиды танцуют там с тем же воодушевлением, что и до войны».

Одно из повествований рабби Нахмана.

«Сказал однажды царь своему другу: «Звезды указывают мне: всякий, кто будет есть от урожая этого года, станет безумцем. Что же нам делать?» Ответил тот: «Запасем для нас двоих зерно из прошлогоднего урожая, чтобы не пришлось есть из нового». Сказал на это царь: «Что толку, если мы останемся здравомыслящими, а все вокруг обезумеют? Тогда только мы будем сумасшедшими в их глазах. Придется и нам есть от этого урожая. А потому пометим знаками наши лбы, и когда я взгляну на твой лоб, а ты на мой, по этим знакам мы распознаем свое безумие».

Одно из разъяснений этой притчи (читатель может предложить иное).

Душа цадика находится на небе; он нисходит к людям, чтобы силой своего духа поднимать их наверх. Для этого цадик должен проникнуться земными заботами, радостью и страданием повседневной жизни, – другими словами, «есть от того же урожая», сводящего с ума. Но при этом – в окружении безумцев, считающих себя нормальными – ему необходим «знак на лбу», удостоверяющий его теперешнее безумие; этот знак поможет сохранить знание о предыдущем состоянии, когда душа цадика на небесах приникала к высшей мудрости.

В начале двадцать первого века стало известно о сельских жителях, которые почитали место захоронения цадика рабби Исраэля из Ружина. Они передавали местному раввину записки с просьбой о помощи и исцелении, чтобы относил их на могилу. Изо дня в день у синагоги выстраивалась очередь; входя внутрь, посетители целовали мезузу на двери («цэ йих хрэст»), затем излагали свою просьбу раввину, который записывал ее «по-ихнему».

В прикарпатском селе Вижница христиане приходили с просьбами на могилы праведников-евреев, и смотритель еврейского кладбища разъяснял им правила обращения «к чужому святому». «Когда приходят христиане, я прошу их не креститься, не вставать на колени, надевать шапку, не просить Иисуса Христа и не просить зла (на кого-либо)».

Очерк двадцать четвертый
Царствование Николая I. Введение воинской повинности для евреев. Дети-кантонисты. Насильственные крещения. Служба в николаевской армии

«Льются по улицам потоки слез‚ – сказано в народной песне‚ – льются потоки детской крови. Младенцев отрывают от хедера и одевают в солдатские шинели… Горе‚ о горе!»

1

В годы царствования Николая I появились хвалебные сочинения о «премудрости» императора, перед которым преступники «содрогаются в раскаянии и повергаются во прах», а Россия «благоденствует». Печатали оды такого содержания:

 
Наше сердце благодарно,
Счастлив Руси светлый трон,
И на троне – Соломон!
 

Николай I правил страной тридцать лет – с 1825 по 1855 год. На смену Александру I пришел император‚ который желал подогнать всех под общий ранжир‚ с одними и теми же мыслями и взглядами‚ угодными правительству. «Крепостное право стоит‚ как скала‚ – писал И. Тургенев о том периоде‚ – казарма на первом плане‚ суда нет‚ темная туча висит над всем ученым и литературным ведомством‚ шипят и расползаются доносы‚ страх и приниженность во всех».

Вторил ему другой свидетель николаевской эпохи: «Начальство сделалось всё в стране… В начальстве совмещались закон‚ правда‚ милость и кара… Купец торговал потому‚ что была на то милость начальства; обыватель ходил по улице и спал после обеда в силу начальнического позволения; приказный пил водку‚ женился‚ плодил детей‚ брал взятки по милости начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому‚ что начальство‚ снисходя к слабости нашей‚ отпускало в атмосферу известное количество кислорода. Рыба плавала в воде‚ птицы пели в лесу‚ потому что так разрешено было начальством».

По воспоминаниям приближенных‚ Николай I «проводил за работой восемнадцать часов в сутки… трудился до поздней ночи, вставал на заре… и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных». Император был затянут в такой тесный мундир‚ что к вечеру ему становилось плохо; в такой же мундир была затянута вся страна. Его методы были полицейскими‚ его реформы навязывались принуждением; не случайно один из его сановников сказал: «Везде преобладает у нас стремление сеять добро силою. Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли‚ движущейся без особого на то приказания. Везде опека над малолетними». Эта опека доходила до того‚ что император не разрешал дворянам и чиновникам отпускать бороды «по образу жидов» или в подражание «французским людям»‚ и запретил им носить усы‚ «ибо сии последние принадлежат одному военному мундиру».

Российские евреи жили обособленно в черте оседлости – со своей верой и обычаями‚ отличавшими их от прочих народностей‚ со своим автономным управлением‚ а это вызывало желание правителей подогнать и их под общий ранжир. Побывав в Западном крае и увидев на улицах толпы евреев‚ Николай I спросил местного губернатора: «Чем они живут? Надо непременно придумать‚ что с ними делать‚ и дать этим тунеядцам работу». Его законы о евреях были направлены против «этих тунеядцев», целью своей ставили «уменьшение евреев в государстве и‚ в особенности‚ в тех местах‚ где они еще не слишком умножились».

В «Уложении о наказаниях» еврейское вероисповедание – наравне с исламом и язычеством – официально признавалось лжеучением; основной путь к «уменьшению евреев» видели в их массовом обращении в христианство. Опасались и «религиозного фанатизма» этой замкнутой‚ живущей обособленно народности‚ которая‚ как полагали тогда‚ всячески склоняла христиан к своей вере. Из Петербурга запросили генерал-губернатора Новороссийского края о проявлениях этого «фанатизма»‚ но получили ответ‚ что ни в чем предосудительном евреи не замечены‚ – разве что зажигают по субботам свечи‚ а это «может привести к пожарам».

Вскоре после вступления на престол Николай I решили ввести для евреев воинскую повинность. Эта идея была не новой. Еще прежде один из сенаторов предлагал «учредить для евреев рекрутский набор… для вернейшего и успешнейшего истоку сего беспрестанно размножающегося народа»‚ который не имеет «другой убыли‚ кроме обыкновенной смерти». Вторил ему и автор записки‚ поданной в правительство‚ предлагая брать с еврейского населения впятеро больше солдат‚ чем с христиан‚ чтобы они служили «расторопнейшими» денщиками‚ «проворными и дело свое знающими погонщиками при артиллерийских подводах‚ лошадях и обозах»‚ «искусными в полку ремесленниками». «Почему с одних жидов взимают деньгами за рекрута?.. – писал он. – Россиянин вчетверо заплатит против жида‚ освободи его только от рекрутства».

Со времен Екатерины II еврейская община освобождалась от набора в армию, выплачивая – совместно с российскими купцами – особый налог: 500 рублей за каждого рекрута. Однако летом 1827 года в черте оседлости распространились слухи о подготовке указа о рекрутской повинности. Эта весть вызвала ужас в еврейском обществе, рассматривалась как покушение на веру народа и его традиции. Все прекрасно понимали‚ если еврейский юноша попадет в чуждую ему среду‚ он уже не сможет строжайшим образом исполнять предписания религии, сохранять еврейский образ жизни.

«Трепет и смятение охватили всех‚ – писали из Вильно. – Главы еврейской общины установили всеобщий пост и призывали к молитве; народ стекался в синагоги‚ чтобы излить свою душу в слезах… Толпами отправлялись на кладбище – поведать покоящимся в могилах праведникам о надвигающемся несчастии и просить их о заступничестве… Всюду царили печаль и ужас».

2

26 августа 1827 года Николай I подписал указ «О обращении евреев к отправлению воинской повинности в натуре». Военной службе придавали характер «воспитательной меры» для подавления «фанатизма» не поддающейся влиянию народности. Предполагалось заранее‚ что еврейский солдат в казарме‚ оторванный от родной среды‚ волей-неволей откажется от прежнего образа жизни, естественным путем войдет в русское общество, ассимилируется и, в конце концов, перейдет в христианство.

Указ установил повышенную норму призыва для евреев. Если у христиан брали в армию по 7 рекрутов с 1000 человек раз в два года‚ то у евреев стали брать ежегодно – по 10 рекрутов с 1000 человек. В отличие от других‚ позволили сдавать евреев в рекруты не с восемнадцати‚ а с двенадцати лет‚ и уважительные причины‚ по которым на призывном пункте отбраковывали рекрутов-христиан, – минимальный вес, рост и объем грудной клетки оставались для евреев «без рассмотрения».

Совершеннолетних определяли на действительную службу‚ а малолетних – с двенадцати до восемнадцати лет – направляли в батальоны и школы кантонистов «для приготовления к военной службе». Годы пребывания в кантонистах не засчитывали в армейский срок‚ а срок этот был в николаевской армии – 25 бесконечных лет. «Нам бреют бороды‚ – сказано в еврейской песне тех времен‚ – нам стригут пейсы, нас заставляют нарушать святость субботы и праздников… Прощайте‚ сестры и братья! Бог знает‚ встретимся ли когда-нибудь!..»

Петербургские власти заявляли: «Рекрутский набор есть благодеяние для еврейского народа. Сколько праздных и бедных жидов‚ поступивших на службу‚ теперь сыты‚ одеты и укрыты от холода и сырости!» А официальный орган министерства внутренних дел отметил не без некоторого злорадства: «Первый набор‚ как событие небывалое‚ неожиданное и совершенно противное еврейской трусости‚ лени и бездельничеству‚ распространил отчаяние по всему иудейскому племени. Матери бегали на могилы своих родителей‚ валялись на земле и просили их заступничества; некоторые даже умирали от горести и отчаяния‚ умирали и жиденята от одной мысли‚ что они… будут обриты‚ острижены‚ далеко от родных‚ в строгости и повиновении».

Перед очередным набором правительство назначало требуемое количество рекрутов от каждой общины и не интересовалось‚ кто пойдет в армию. Это решали органы еврейского самоуправления – кагалы‚ они же отвечали перед властями за своевременную поставку нужного количества призывников. Призыву не подлежали семьи раввинов‚ купцов трех гильдий и старшин кагалов, а также цеховые мастера‚ механики на фабриках‚ земледельцы-колонисты и учащиеся казенных училищ на время их учебы, – все они уплачивали в казну «рекрутские деньги» за освобождение от армии.

Власти разрешили кагалам «отдавать в рекруты всякого еврея во всякое время за неисправность в податях‚ за бродяжничество и другие беспорядки»‚ и это вело порой к злоупотреблениям. Старшина кагала мог отомстить своему обидчику‚ вольнодумцу или нарушителю порядка и сдать его в солдаты. Богач в общине жертвовал деньги на нужды кагала, и взамен его сына забирали вне очереди рекрута из бедной семьи. А потому в армию попадали прежде других сироты‚ дети вдов и бедняков‚ даже мальчики семи-восьми лет‚ которых по присяге лжесвидетелей признавали двенадцатилетними. Да и что могло измениться в то время‚ когда кагал был связан круговой порукой? Богатые выплачивали подати‚ причитавшиеся со всей общины‚ а бедным приходилось расплачиваться своими сыновьями.

Многие рекруты в восемнадцать лет были уже женаты и имели детей‚ которым помогала затем нищая община; по этой причине отдавали в солдаты малолетних – взамен тех‚ кто мог самостоятельно содержать семью. Старались сохранить способных учеников иешив‚ чтобы не перевелись в народе ученые – знатоки Закона; взамен них уходили в армию неспособные к учению. Сдавали порой единственного в семье ребенка‚ который не подлежал призыву‚ а иногда подкупали военное начальство и отправляли в армию больных и калек‚ чтобы выполнить призывную норму.

«Часто в субботу во время молитвы, – вспоминал очевидец, – врывались в синагогу женщины… поднимали вопль‚ проклинали кагал‚ указывали пальцем на детей и юношей‚ вместо которых их детей отдавали в солдаты‚ с яростью требовали ответа у старосты кагала реб Хаимке. Всё общество молчало‚ не смея мешать бедным матерям выплакаться‚ высказать горькую правду. Молчал и реб Хаимке‚ углубляясь в какую-нибудь книгу‚ как будто эти жалобы к нему не относились. Спустя час или два‚ когда женщины‚ бывало‚ охрипнут и обессилеют от плача‚ реб Хаимке просил их успокоиться‚ обещая собрать в тот же день сход для обсуждения дела. Несчастные женщины уходили‚ сход собирался‚ – но дела оставались в прежнем положении…»

Некоторые состоятельные люди выставляли взамен своих детей охотников-евреев: это разрешалось законом. «В охотники шли только бродяги‚ – рассказывал современник‚ – негодяи‚ отчаянные пьяницы‚ воришки‚ вообще отбросы общества. За это им платили от трехсот до четырехсот рублей‚ кроме того их кормили‚ поили‚ удовлетворяли всем их прихотям; но часто случалось‚ что покутивши в течение нескольких месяцев за счет своих нанимателей‚ охотники перед самой сдачей отказывались от заключенного условия‚ и все расходы на них пропадали даром».

Руководители кагалов должны были непременно набрать требуемое количество рекрутов‚ иначе их самих – в наказание – брали в армию. И потому каждый кагал содержал стражников‚ которые устраивали ночные облавы, вылавливая уклонявшихся от призыва. В 1834 году прошел слух‚ будто увеличат набор среди холостых и освободят от призыва тех‚ кто успел жениться. В еврейских общинах стали срочно женить десяти-двенадцатилетних мальчиков на девочках того же возраста‚ чтобы уберечь детей от солдатчины; появились тысячи молодых пар‚ но и это не помогло. Детей продолжали брать в армию‚ и можно предположить‚ что за годы царствования Николая I их оказалось не менее пятидесяти тысяч.

Писатель Н. Лесков (из рассказа «Владычный суд»): «Закон дозволял приводить в рекруты детей не моложе двенадцатилетнего возраста, но «по наружному виду» и «на основании присяжных изысканий» принимали детей и гораздо моложе… Существовало убеждение, что маленькие дети скорее обвыкались и легче крестились… Какими душу раздирающими ужасами всё это сопровождалось, об этом не дай Бог и вспомнить!.. Подавляло сознание полнейшего бессилия помочь этому ужаснейшему горю целой толпы завывавших у стен палаты матерей и рвавших свои пейсы отцов».

«Льются по улицам потоки слез‚ – сказано в народной песне‚ – льются потоки детской крови. Младенцев отрывают от хедера и одевают в солдатские шинели… Горе‚ о горе!»

3

Год за годом власти вводили новые ужесточения при наборе евреев в армию. Если община не могла поставить требуемого количества рекрутов‚ то взамен каждого недостающего – в виде наказания – брали троих сверх нормы. Если кто-либо убегал от призыва‚ вместо него забирали двух других‚ а пойманного секли розгами и сдавали в рекруты без зачета общине. Нередко случалось так, что за кагалом оставалась денежная недоимка по уплате налогов‚ и за каждые две тысячи рублей долга сдавали в армию по одному взрослому рекруту. При этом долг не погашался‚ и если на следующий год община его не выплачивала‚ то снова брали рекрута за те же самые две тысячи рублей.

Политика властей вела к тому‚ что нищие общины не могли поставить нужного количества призывников‚ и рекрутские недоимки увеличивались из года в год. Доходило до того‚ что хватали без разбора маленьких детей‚ а вместо недостающих рекрутов – в виде наказания – брали отцов семейств и ответственных за призыв. Когда в Бердичеве накопилось 45 недоимочных рекрутов‚ которых община не в состоянии была представить‚ власти потребовали взамен 135 штрафных призывников. Солдаты окружили город‚ проводили облавы и обыски; число задержанных было так велико‚ что пришлось разместить их не только в тюрьме и в полицейских участках‚ но даже в католическом монастыре и в частных домах.

Шесть недель Бердичев был на осадном положении‚ повсюду шныряли солдаты и полицейские‚ над городом стоял стон и плач‚ и наконец власти захватили добычу – 80 детей и 11 взрослых. Не забудем‚ что забирали не на год, не на два‚ а на 25 лет‚ то есть практически – навсегда. «До конца пятидесятых годов из всех сданных солдат никто назад не вернулся. Неудивительно‚ что евреи считали каждого рекрута погибшим существом и оплакивали‚ как умершего».

Писатель О. Рабинович, из «Очерков прошлого»: «Как овец‚ гнали в синагогу; гнали и стариков‚ и молодых‚ и женщин‚ и детей‚ гнали прикладами… Люди бегали по всем направлениям‚ как испуганное стадо; солдаты гнались за ними; ужас был на всех улицах. Все разбежались‚ кто куда мог‚ прятались в подвалах и на чердаках… Но число нахватанных на улицах рекрутов еще далеко не достигло желанной цифры… Ночью ворвались в дома‚ и из домов‚ из постелей вытаскивали людей; кричи себе сколько хочешь: «я стар или я одиночка и совсем на очереди не могу стоять» и тому подобное – на всё это не обращали никакого внимания: кандалы и лоб! (Брили) лоб в одно мгновение ока…»

С 1853 года началось самое ужасное. Особыми временными правилами разрешили «обществам и евреям представлять за себя в рекруты беспаспортных своих единоверцев» даже из других общин. Так появилась возможность сдать в армию чужих – «пойманников»‚ и руководители кагалов стали нанимать «хаперов» – «ловцов», «ловчиков»‚ «хапунов»‚ чтобы самим не попасть в армию за невыполнение нормы. Началась настоящая охота за людьми. «Хапуны» похищали паспорт у зазевавшегося или отнимали его силой, и «беспаспортного» отводили в воинское присутствие. Задерживали человека с паспортом‚ срок которого заканчивался‚ держали взаперти до истечения этого срока‚ а затем‚ как бродягу‚ сдавали в солдаты. Ловили учащихся казенных еврейских училищ‚ у которых была отсрочка на время учебы; ловили и евреев из сельскохозяйственных колоний‚ которых вообще не брали в армию. «Ужас охватил всех‚ и бедных‚ и богатых‚ и купцов‚ и ремесленников‚ ученых и простолюдинов. Пощады не было никому».

Ненависть к «хапунам» была всеобщей; их боялись‚ ими пугали детей. Все жили в страхе за себя и за своих сыновей‚ опасались выезжать из города или местечка‚ остерегались выпускать детей на улицу‚ чтобы уберечь ребенка от николаевской казармы с ее жестокой дисциплиной и суровыми наказаниями. Общество раскололось. Людей поставили в невыносимые условия‚ а потому каждый был за себя и все против всех. Страх за собственных детей вытеснял чувство справедливости и сострадания к другим. Да и кто бы согласился отдать навсегда малолетнего ребенка и не попытался разными способами сохранить его?

Одни продавали всё‚ что у них было‚ чтобы заплатить необходимую подать и вступить в купеческое сословие‚ освобождавшее их детей от призыва. Другие разорялись, нанимая «охотников» из евреев взамен своих сыновей. Подделывали документы‚ убегали с детьми за границу‚ прятали их в бочках‚ под стогами сена‚ в пещерах‚ зашивали в перины. «Пришел указ о еврейских солдатах‚ – сказано в песне‚ – и мы разбежались по глухим местам. Бежали мы по лесам‚ забирались в глубокие ямы‚ – горе‚ о горе!..»

Бывало и так‚ что детей ослепляли на один глаз, калечили разными способами. «В местечке появился какой-то еврей‚ – рассказывал пострадавший‚ которому было тогда шесть лет‚ – и за сравнительно небольшое вознаграждение брался отрубать большой палец правой руки… Была лютая зима‚ и мою руку положили в корыто с ледяной водой… Рука была настолько заморожена‚ что я перестал ее чувствовать. Ловким ударом ножа мой палец почти безболезненно отделили от руки‚ подобную операцию провели над ста с лишком мальчиками».

В то время появились «мосеры» – доносчики среди евреев‚ которые за деньги или из мести сообщали властям о тех‚ кто не был записан в книгах кагала и как бы не существовал для призыва. Доносчиков презирала вся община, и если при упоминании покойного непременно добавляли: «зихроно ле-брахо» – «благословенной памяти», об умершем «мосере» могли сказать: «зихроно ле-срохо» – «зловонной памяти». Доносчиков избивали‚ порой убивали‚ тогда начинались допросы и военный суд с его суровыми приговорами. Так случилось в местечке Дунаевцы Подольской губернии‚ где укрывали от призыва способных учеников иешив. «Мосеры» Оксман и Шварцман шантажировали кагальные власти и требовали денег‚ угрожая выдать учеников губернским властям. И тогда еврейский суд во главе с раввином Михелем принял решение казнить доносчиков, – на это вроде бы получили согласие цадика рабби Исраэля из Ружина.

Одного из доносчиков убили, труп сожгли в бане‚ а другой пытался убежать в город, сообщить обо всем властям‚ но его нагнали и тоже убили. Ружинский цадик просидел в тюрьме более двух лет и был выпущен из-за недостатка улик; после этого он покинул Россию и обосновался в Австрии, в буковинском местечке Садагора, которое стало центром его хасидов. Арестованного раввина Михеля евреи отбили у конвоя по дороге в тюрьму‚ он бежал за границу, а на скамью подсудимых попали 80 человек. Военный суд приговорил главных виновников к каторжным работам в Сибири, а многих подсудимых – «к наказанию шпицрутенами сквозь строй через пятьсот человек» по два‚ три, даже по четыре раза. На приговоре суда Николай I начертал резолюцию: «Быть по сему». Около тридцати человек не выдержали наказания‚ умерли на плацу‚ память об этих мучениках сохранялась в Подолии многие годы.

При наборе в рекруты страшнее всех была участь детей‚ порой восьми, даже семи лет. Родители расставались с ними навсегда и бежали вслед за этапом‚ чтобы в последний раз взглянуть на своего ребенка. «В городе Чигирине‚ – сообщал чиновник‚ – привезен был мальчик лет девяти или десяти‚ полненький‚ розовый‚ очень красивый. Когда мать узнала‚ что он принят‚ то опрометью побежала к реке и бросилась в прорубь». Этих детей‚ оторванных навсегда от родительского дома‚ отправляли обыкновенно в отдаленные губернии – Пермскую‚ Вятскую‚ Казанскую‚ где не было еврейского населения. Путешествие до Сибири длилось месяцами‚ и мученичество детей на долгих этапных переходах‚ а затем в солдатских казармах‚ даже в еврейской‚ богатой трагедиями истории занимает особое место. Дети страдали в дороге от лихорадки. Их заедали вши. Тела покрывались коростой, кожа зудела от чесотки. Они были изнурены и испуганы; по ночам дети плакали‚ звали маму‚ а солдаты даже при желании не могли помочь‚ потому что не понимали их языка.

«Мы промокли до костей‚ – вспоминал один из кантонистов‚ – а сушиться было негде; на нас всё прело‚ нас одолевали насекомые; белье мыть было нам не под силу‚ да и мыла не давали; от усталости мы засыпали под лавками‚ на мокром полу‚ так крепко‚ что наутро нельзя было нас добудиться; среди нас развились лихорадки‚ простуды‚ и в каждом городе мы оставляли по нескольку товарищей в госпиталях…» В 1835 году в Витебскую школу кантонистов прибыли 198 детей; 187 из них страдали чесоткой, паршой и коростой из-за антисанитарных условий в пути.

Больных и обессилевших везли на телегах‚ и путешественник вспоминал‚ как возле Нижнего Новгорода он встретил «целый обоз еврейских ребятишек‚ сваленных в кучи на телегах‚ вроде того как возят в Петербург телят… Грустные лица их и теперь еще живы у меня в памяти». В пути дети умирали‚ не в силах перенести утомительные пешие переходы на холоде или на жаре‚ и их закапывали тут же‚ при дороге. Некоторым удавалось убежать‚ за это секли каждого десятого в партии.

В книге «Былое и думы» А. Герцен описал встречу с этими детьми – осенью‚ под холодным дождем‚ на этапе: «Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ‚ которые я видал, – бедные‚ бедные дети! Мальчики двенадцати‚ тринадцати лет еще кой-как держались‚ но малютки восьми‚ десяти лет… Бледные‚ изнуренные‚ с испуганным видом‚ стояли они в неловких‚ толстых солдатских шинелях со стоячим воротником‚ обращая какой-то беспомощный‚ жалостный взгляд на гарнизонных солдат‚ грубо равнявших их; белые губы‚ синие круги под глазами показывали лихорадку и озноб. И эти больные дети без уходу‚ без ласки‚ обдуваемые ветром‚ который беспрепятственно дует с Ледовитого моря‚ шли в могилу…»

4

В 1721 году Петр I распорядился организовать при полках гарнизонные школы для солдатских детей, которых впоследствии называли кантонистами (от немецкого слова kanton – призывной округ). Когда крепостного крестьянина брали в армию‚ он переставал принадлежать помещику и переходил в распоряжение военного ведомства. Дети‚ родившиеся в семье солдата‚ числились теперь за этим ведомством и с четырнадцати лет поступали в школы кантонистов: в сущности‚ это была измененная форма того же крепостного права. Туда посылали не только детей солдат‚ но и подкидышей‚ малолетних бродяг‚ детей цыган‚ старообрядцев и сосланных польских повстанцев.

В этих военных заведениях для несовершеннолетних скапливались десятки тысяч детей со всей России. Там царила грубая атмосфера‚ жестокие нравы‚ суровые наказания и издевательства сильных над беззащитными. Батальоны и школы кантонистов называли в народе «живодерней»‚ там все были «живодерами» – от ефрейтора до командира. Детей муштровали‚ истязали‚ кормили впроголодь – щи из гнилой капусты с вареными раками да ложка каши‚ а за украденный кусок хлеба давали 25 розог. Кантонисты становились собственностью военного ведомства – «сиротами при живых родителях»‚ и командиры распоряжались ими практически как крепостными.

Формально рекрутский устав разрешал еврею исповедовать в армии свою веру. Матери умоляли своих детей на прощание: «Сын мой‚ не променяй родную рубашку»‚ – но на деле это было очень трудно выполнить. Детей отправляли к месту службы под конвоем‚ а сопровождавшие их солдаты и офицеры старались обратить в православие «упорствующих в своей вере». «Лишь только перевалили в русские губернии‚ – вспоминал один из кантонистов‚ – как начальник партии начал готовить нас к переходу в православие: запрещал молиться‚ надевать тфилин… рвал их и сжигал‚ издеваясь над нашими верованиями». При каждом смотре рекрутской партии командир вызывал желающих креститься‚ и тех‚ кто соглашался‚ лучше одевали и кормили, реже наказывали.

В батальонах и школах кантонистов еврейские мальчики попадали в чуждую им, иноязычную и враждебную среду. Там истязали всех без исключения‚ но им доставалось еще за отличие в вере и обычаях‚ которые из них выбивали без пощады. Запрещали переписываться с родителями. Отнимали молитвенники и не позволяли говорить на родном языке. Не подпускали к ним солдат-евреев‚ чтобы не укрепили в вере. Заставляли учить христианские молитвы и ходить в церковь на службу‚ даже если они не желали креститься. «Жаловаться было некому‚ – вспоминал бывший кантонист. – Командир батальона… был Бог и царь. К битью сводилось у него всё учение солдатское. И дядьки старались. Встаешь – бьют‚ учишься – бьют‚ обедаешь – бьют‚ спать ложишься – бьют…»

Сохранилось немало воспоминаний бывших кантонистов о тех жестоких методах‚ при помощи которых выбивали из детей их веру. «Ефрейтор хватает за голову‚ быстро окунает в воду раз десять-пятнадцать подряд: мальчик захлебывается‚ мечется‚ старается вырваться из рук‚ а ему кричат: «Крестись – освобожу!» Подавали щи на свином сале. «Жид‚ отчего щей не ешь?» – кричит ефрейтор. «Не могу‚ пахнет свининой». – «А‚ так ты таков! Стань на колени перед иконой». И держали полтора часа подряд на коленях‚ а потом давали пятнадцать-двадцать розог по голому телу».

Вот иные свидетельства‚ которым нет конца. «При первом осмотре нашей партии командир заявил перед всем батальоном: пока он жив‚ ни один не выйдет из его батальона евреем‚ – и действительно, сдержал свое слово…» – «К началу 1855 года весь батальон был окрещен‚ за исключением одного из первой роты‚ которому было семнадцать или восемнадцать лет. Он сильно упорствовал‚ и за это его ежедневно‚ перед обедом‚ клали на скамейку‚ давали по сто розог и более. Помню‚ один раз я видел‚ как струйка крови текла со скамейки на пол‚ а юноша только охал. После сечения его отправляют в лазарет‚ залечат раны и опять секут».

Попавшие в армию с восемнадцати лет и старше могли отстоять свою веру. Детям же было значительно труднее, особенно если им доставались командиры‚ которые называли себя «истребителями жидов» и изощрялись в истязаниях. Малыши почти поголовно принимали христианство, но и среди них были такие‚ что держались до конца. «Сам не знаю‚ – вспоминал один из них‚ – что так пламенно удерживало меня в еврействе. Национальный инстинкт‚ слезы матери‚ молившей меня‚ восьмилетнего мальчика‚ остаться евреем‚ или противодействие тем‚ которых я не мог не считать своими врагами». Следут непременно добавить, что к переходу в православную веру принуждали также католиков, лютеран и магометан; особенно доставалось – наравне с евреями – мальчикам-полякам.

Некоторых отправляли в отдаленные деревни‚ на постой в крестьянские дворы‚ где они были крепостными у крепостных. Их заставляли там тяжело работать‚ жестоко наказывали, принуждая к крещению‚ а упорствовавших считали «погаными» и не пускали в избы. Поэтому‚ вспоминал один из кантонистов‚ они жили «в сенях и предбанниках‚ ели из собачьих и кошачьих плошек остатки скудной хозяйской пищи‚ пили из корыт и помойных ведер». В восемнадцатилетнем возрасте кантонистов рассылали по воинским частям на 25 лет солдатской службы‚ и каждый из них давал присягу служить «с полным повиновением начальству так же верно‚ как был бы обязан служить для защиты законов земли Израильской».