Текст книги "Магистр ордена Святого Грааля"
Автор книги: Эжен Дени
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
– Что ж, каждому свой аршин, – сказал князь. – Но Карлуше помочь ты, я понимаю, берешься?
– А как иначе? – даже удивился подпоручик. – Разве я шпагой своей уж не доказал?
– И в том, чтобы попытаться уберечь до поры императора, – продолжал Бурмасов, – ты заинтересован до крайности, а то гляди – не поспеешь с женитьбой на этой… ну, с родинкой которая.
– На Елизавете Кирилловне, – подсказал Двоехоров, слегка обиженный его беспамятливостью на сей предмет. – Тут, сколь бы ни трудно, а живота не пощажу.
– Вот! А говоришь – не товарищ! Хоть на эту половину, а все же товарищ.
– Ну на половину я согласен, – подтвердил Христофор. – На эту половину – вот тебе моя рука… А чтобы вразумлять или подвигать государя…
– Ладно, – согласился Бурмасов. – Это, считать будем, дело мое. Тут что-нибудь да придумаем. Чтобы Никита Бурмасов да не придумал, когда речь идет о спасении Отечества! Пускай даже через века!..
Фон Штраубе, однако же, слегка убавил его самоуверенность.
– Боюсь, что ты все-таки самого главного не учел, – сказал он.
Бурмасов снова нахмурился:
– О чем ты?
– О том, – сказал барон, – что при всей твоей отваге и при всех твоих придумках тебе на дано перепрыгнуть через века. Надо ведь еще, чтобы тот, кого спустя сто или двести лет это послание достигнет, внял ему и что-то совершил.
На сей раз долго Бурмасов почесывал в затылке, обдумывая его слова.
– Это, брат, наповал сразил ты меня… – проговорил он. – Мда, через века – оно и вправду затруднительно… – Но после минуты-другой раздумий добавил: – Хотя, впрочем, и тут мысль одну имею…
И Двоехоров, и фон Штраубе взглянули на него несколько удивленно.
– Ты – деспозин, так? – спросил он. – Стало быть, и дети твои, ежели появятся на свет, будут также деспозинами. И внуки, и правнуки – верно я понимаю?
– Вполне, – подтвердил фон Штраубе.
– И наделены будут тем же даром, что и ты?
– Да, это непреложный дар всего семейства Грааля…
– Вот все и решилось! – радостно воскликнул князь. – Тебе надо, как и Христофору, жениться, обзавестись потомками; они обзаведутся своими; так потомством своим и дотянешься через века!.. Вот только, – вдруг забеспокоился он, – ты ж, кажись, монах… Как там у вас в ордене касательно женитьбы?
– Я не принимал пострига, – сказал фон Штраубе. – Деспозины не принимают его – как раз во имя непресекновенности своего рода.
– C’est magnifique![58]58
Это великолепно! (Фр.)
[Закрыть] – вновь возликовал Никита. – Вот и женишься! Только всенепременно тут, в России, чтобы потомок твой был в нужном месте в нужное время!.. А мы насчет своего потомства расстараемся, верно Христофор? Чтобы всегда было кому деспозинов поддержать!
– Чего ж не постараться? С таким делом можно и постараться, – с легкостью согласился Двоехоров.
Тут лишь фон Штраубе вдруг понял одно из своих видений. Ну да, это не он и не Бурмасов сидели под странным освещением, льющимся из стеклянных кругляшков. Это были их дальние потомки – тоже, впрочем, Бурмасов и фон Штраубе, прокарабкавшиеся через толщу столетия. А где-то неподалеку от них были и потомки Двоехорова, хотя они ощущались гораздо слабее… Вот только страшная звезда – она тоже была. Замерла в небе и горела над черной водой…
«Вода! Вода!..» – кричали где-то. Фон Штраубе сейчас не мог понять, тоже из видения были эти возгласы или разносились наяву…
Бурмасов между тем, вполне своей смекалкой довольный, продолжал:
– Видишь, как все славно выходит! И вовсе не так безнадежно, как чудилось сперва. Спасем с тобою, Карлуша, Россию-матушку! Благо это великое будет – все равно как спасти неразумное дитя.
– Ты под дитём неразумным Россию разумеешь, никак? – удивился Двоехоров этому уподоблению. И вдруг прислушался. – Не слышишь?.. Сдается, что-то кричат…
Да, значит, фон Штраубе не почудилось – вправду кричали; только вот что? Слово «вода» он в тех криках различал вполне отчетливо, а что еще, кроме «воды», он никак не мог разобрать.
Бурмасов за своими мыслями и прислушиваться не стал. Он и от Христофора услышал только первую часть вопроса, поэтому ответил горячо:
– Конечно, дитя! Большое, но неразумное дитя! Географии сколько хочешь, а вот разума… Нет, разум присутствует, конечно, да какой-то больно особенный. С таким особенным разумом недалеко и до беды.
– Чем же тебе она для тебя разумом не вышла? – спросил Двоехоров.
– Да тем, что завсегда норовит пилить под собой сук! Татарва уже рядышком, а князьки наши меж собою воюют. Ляхи Москву спалили, а наши никак не выяснят, кому после Тушинского вора царем быть. А чуть смути чем-нибудь, как тот же Емелька Пугач, уж такая смута пойдет, что попробуй-ка управься… Или это: пространство занимает такое, что аж на Америку перекинулась, а для столицы и места на земле не нашла, позаимствовала у Нептуна. Что за место, право! Людям и рыбам тут надобно жить попеременно!.. – Вдруг насторожился: – Э, а вправду ведь кричат…
– А что я тебе говорил! – вставил Христофор.
– Накаркал я сейчас, кажется, – сказал Никита, с этими словами вскочил и распахнул окно.
«Вода! Вода!» – тотчас ворвались крики с улицы. И еще кто-то кричал:
– Потоп!..
Фон Штраубе с Двоехоровым тоже разом подскочили к открытому окну.
Улицы, собственно, под ними уже не было – всю забрала вспенившаяся пучина, несущая на себе мусор, обломки домашней утвари, даже кладбищенские гробы. Вода с шумом врывалась в подвалы, вынося оттуда прах и перепуганных крыс. Этот шум заглушал людской визг и крики, разлетавшиеся по городу:
– Караул! Потоп!..
– Лодка! – сказал Никита. – Пошли скорей. А то ежели еще подымется, то и нас захлестнет.
– Где, где лодка?! – стал вглядываться Двоехоров.
– Пошли, пошли! – потянул Бурмасов и его, и фон Штраубе. – Живее, а то не увидишь эту свою, с родинкой… Все, прости, забываю, как ее…
– Елизавета Кирилловна, – не преминул вставить Двоехоров, устремляясь вместе с бароном вслед за Никитой к лестнице.
Вода уже подошла к ступеням бельэтажа. Просвечивалась лишь верхняя часть парадного выхода, за который тоже ревела и мчалась водная стихия.
Глава XVI
Потоп.
Бурмасов обучает видеть невидимое
…едва не вплавь выбираясь из затопленного подъезда, на ходу скидывая тяжелый, тянущий вниз рыцарский плащ.
Сдавившая со всех сторон ледяная вода была рослому Двоехорову по грудь, ему, фон Штраубе, по шею, а невысокому князю и вовсе доходила едва не до подбородка. Вода мчалась так близко у глаз, что видеть можно было не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, и крики про потоп неслись теперь уже неведомо откуда, над самой этой водой, точно ею и порожденные.
Никакой лодки не было видно. Мимо проносило всяческий хлам.
– Берегись! – успел крикнуть Двоехоров, и фон Штраубе едва увернулся, чтобы несомый водой венский шкап не саданул его по голове.
По шкапу метался белый шпиц и протяжно скулил, вторя людским возгласам.
– Держись, Карлуша! – подбодрил Христофор. – Там лодка впереди!
Никакой лодки фон Штраубе не увидел. Вода с каждым мигом прибывала. Теперь ему уже доходило до подбородка, а Никита совсем бы захлебнулся, если бы Христофор не помогал ему держать над пучиной голову. Барон, хотя и мог еще самостоятельно дышать, но сил для этого оставалось все меньше, приходилось перебарывать эту ледяную пучину для каждого вдоха.
Оступившись было, на миг ушел под воду с головой, но за что-то сумел уцепиться. Лишь после того как снова вдохнул воздуха, вдруг с ужасом понял, что это было…
То был несомый стихией труп Мюллера, все еще связанный, с кляпом во рту, но только из груди у него торчал глубоко вонзенный стилет. Последнее, что увидел фон Штраубе, были открытые глаза мертвого лекаря, словно бы с укоризною взиравшие на него…
В следующий миг вода стала столь высока, что дышать он уже не мог. Утратив силы бороться со стихией, с головой погрузился в ее зыбь и мог зрить, как в том ведении, только черную воду, сомкнувшуюся у него над головой…
* * *
…Ведь он умер – почему же так долго не приплывает за ним перевозчик Харон на своей ладье? Слышны только далекие всплески его весла; за кем он плывет пока что?..
Боже, сколько их – тех, за кем предстоит ему плыть! Трупный смрад, как от Мюллера, наполнил всю страну… Но какую страну? Где она?..
Да ведь, Господи, эта самая страна и есть, но только унесенная временем на век с лишним вперед! И он – это уже, кажется, не он, а тот, другой, отстоящий от него на век вперед фон Штраубе. Пронзенный штыками, брошен в воду; вот от чего – от его крови – та вода так черна!..
А отчего так зла звезда, горящая на дневном небе над всей страной? Рождение какого зверя из Апокалипсиса она знаменует?..
«Неужто не предостерегли с Бурмасовым от полымя страну? – подумал он и удивился тому, что, мертвый, он как-то все-таки мыслит. – Неужели не состоялось то послание через век?..»
...Но что это, боже, что это?!. Оно, то самое послание!.. Почему оно горит, чьей рукой брошено в огонь?..
Скорчилось в огне, сгорело!.. И значит, быть зверю, и полыхать в небе зловещей той звезде!..
Впрочем, впрочем… Вот оно! И не сгоревшее вовсе, не могло оно вот так вот, дотла! Не сгорают подобные послания! Кто-то уже другой – но он знает, что и это его потомок, только еще более далекий, – подхватывает послание… И понемногу блекнет, растворяется в небе сатанинская звезда… И вот он уже на палубе триеры под названием «Голубка», тот дальний потомок его – стоит в окружении тех, кому лишь и должно там находиться… [59] 59
О судьбе послания и обо всем, что смутно увидел фон Штраубе, см. в романах В. Сухачевского «Послание императора», «Сын» и «Доктор Ф. и другие» из серии «Тайна».
[Закрыть]
Значит, все не напрасно, подумал он. Но что, что не напрасно, если он уже мертв и не передаст никакого послания: оно растворится вместе с ним в этой ледяной воде…
Вот уже и Харон плывет наконец за ним. Берет в свою ладью. Затем склоняется над его тенью и произносит нечто странное, чего, обращаясь к тени, кажется, не должен бы говорить.
– Карлуша, друг ты мой дорогой… – говорит он. – Ты меня слышишь, Карлуша?..
* * *
– …Карлуша… – услышал он снова и, вдруг узнав голос, понял, что все-таки жив.
Фон Штраубе приоткрыл глаза и увидел склонившегося над ним Бурмасова.
– Карлуша! – воскликнул тот. – Дышишь!.. Слава те, господи! Кажись, вовремя вытащили тебя! Воды нахлебался – да это ничего! Коли дышишь, уже раздышишься… Э, да ты дрожишь весь…
И правда, фон Штраубе ни слова не мог произнести. Вернувшись к жизни, он сознанием еще не успел ощутить холода, но тело уже вступило в свои права, и его содрогала такая дрожь, что зубы ходили ходуном, отстукивая дробь, как барабанные палочки.
Бурмасов достал фляжку с ромом:
– На-ка хлебни.
Фон Штраубе сделал несколько глотков. Тепло тонкой струйкой прошло где-то в глубине тела, отчего дрожь только усилилась, но зато барон обрел способность видеть творившееся вокруг.
Он сидел в большой лодке, настолько переполненной дрожащими тоже людьми, что, казалось, вода вот-вот перехлынет через борта. Потоп, однако, явно начинал спадать, волны теперь неслись не столь бурно, их лодка проплывала ниже кромки первых этажей, а кто-то брел по улице, лишь немного выше пояса погруженный в воду.
Среди гребцов барон увидел возвышавшегося над всеми Двоехорова, веселей и проворней других орудовавшего веслом. При этом он подбадривал остальных:
– А ну шире загребай! Ваше счастье, что на веслах, лучше согреетесь!.. – А заметив, что фон Штраубе смотрит в его сторону, крикнул ему: – Живой, Карлуша? Ничего, скоро будем в тепле – вовсе жизни возрадуешься!..
– Он-то тебя и выловил и до лодки доволок, – сказал Бурмасов. – Да и я бы без него небось пропал…
Фон Штраубе, наконец кое-как совладав со стучащими зубами, спросил князя:
– Видел Мюллера?
– Живой, стало быть? – отозвался Бурмасов. – А ты боялся, с голоду помрет…
– То-то и оно, что не живой, – ответил барон. – Как раз труп мне навстречу плыл.
– Утонул, стало быть?.. Не скажу, чтобы мне слишком жаль было шельму.
– Нет, причина другая, – проговорил фон Штраубе, отдавая со словами все крохи скопленного тепла. – Ему, связанному, кто-то в грудь всадил стилет, а потом труп, наверно, водой вымыло из того подвала.
Рукоятка, торчавшая из груди Мюллера, сейчас опять возникла у него перед глазами, и лишь тут барон вдруг понял, что еще в тот миг успел узнать ее. То был, без сомнения, мальтийский стилет, какие давались всем рыцарям при вступлении в орден.
– Свои ж небось и прикончили, – заключил Бурмасов. – С них, с масонов, станется.
Дрожь позволяла говорить лишь коротко.
– Нет, – сказал фон Штраубе. – Это орден. Орденский был стилет.
При этом сообщении князь присвистнул.
– Ошибиться ты часом не мог?
Барон только покачал головой.
– Заколоть, значит, борова… – задумчиво произнес Никита. – Не пойму, им-то, орденцам, это пошто?
Ответить пока было нечего… Однако тут фон Штраубе заметил, что при упоминании об ордене из другого конца лодки две пары глаз метнули взгляды в их сторону. Все вымокшие люди до сих пор казались ему одинаковыми, но тут он сразу узнал тех двоих. Это был комтур ордена граф Литта и его безмолвный слуга Антонио.
– Тише! – шепнул он. – Кажется, нас слушают…
Князь незаметно посмотрел в ту же сторону, что и он, и тихо проговорил:
– Ба! Знакомая персона. Комтура этого видел однажды… А с ним рядом кто?
– Антонио, слуга, – так же тихо сказал фон Штраубе. – Он немой: когда-то вырвали язык, но слышит хорошо.
– Вот про слугу безъязыкого ты мне ничего не говорил, – отозвался Бурмасов. – Между прочим, весьма напрасно. Кажись, в нашей комедии прибавляется действующих лиц… И очень удачно складывается, даже, смотри-ка, потоп нам в помощь. Сама фортуна занесла на этот ковчег тех, кто мне как раз и надобен…
Что имел в виду Никита, фон Штраубе не сумел понять.
Как раз в этот миг лодка заскрежетала днищем по мостовой и остановилась.
– Все! – весело крикнул со своего места Двоехоров. – Вот что значит мы духом не падали! Господь милостив, и наш ковчег прибило наконец к Арарату.
Воды за бортом было уже немногим выше, чем по колено, однако продрогшие люди не торопились переступать из лодки в ледяную муть. Воспользовавшись этим, Бурмасов перебрался в тот конец ковчега, где сидел комтур со своим слугой, и о чем-то заговорил с графом. Был настолько любезен, что поделился остатками рома из своей флажки и с Литтой, и даже с Антонио. Затем, видимо, что-то им предложил, поскольку оба в ответ обрадованно закивали.
– Карлуша, Христофор! – крикнул Никита. – Давайте-ка, друзья мои, ноги промочим еще разок, а там уж, обещаю, отогреемся.
Через полчаса они все впятером в одних халатах сидели перед растопленным камином на квартире у Бурмасова, которую так и не залило, и потягивали приготовленный самолично Никитой горячий ромовый грог. Фон Штраубе чувствовал, что его продрогшее тело уже отогрелось и снаружи, и изнутри, и теперь тепло отогревало самую душу.
Князь выглядел изрядно отяжелевшим от выпитого, но фон Штраубе догадывался, что за той видимостью пряталось притворство, он уже знал, сколь много хмельного может поглотить Никита, не теряя при том головы. Обман явно преследовал целью притупить бдительность комтура и его слуги. Явно что-то было при сем у Бурмасова на уме, а вот что – барон пока еще не догадывался.
– Вы, возможно, знаете, граф, – обратился он к Литте делано пьяным голосом, – что давеча на нашего общего друга Карлушу…
– На фон Штраубе? – уточнил комтур.
– А?.. Ну да… Так вот, что давеча на него не однажды покушались, желая жизни лишить?
– Как я могу не знать, – ответил граф, – если именно я должен быть ему тут, в чужой стране, вместо отца.
– Certtainement![60]60
Безусловно! (Фр.)
[Закрыть] – излишне громко для трезвого воскликнул Бурмасов. – Стало быть, не можете не знать и того, что какие-то его слова странным образом проникли наружу из кареты, в которой ехало лишь пятеро. Не кажется ли вам, что именно эти слова и послужили…
Комтур нахмурился:
– И вам, выходит, рассказал? Думаю, это было весьма неосторожно с его стороны…
– Ах, да бросьте вы, граф! – беззаботно отозвался Бурмасов. – Мы ж с Карлушей друзья, а от друзей у нас, в России, не принято скрывать…
– Боюсь, что это откровение может оказаться небезопасным и для вас, князь…
– Ну, семи смертям не бывать, а одной все равно не миновать… Так я спросил: не кажется ли вам?..
– Да, – перебил его Литта, – совершенно уверен, что причиной всех несчастий рыцаря послужили те его слова. Собственно, я и подсказал ему эту мысль.
Взгляд Никиты изображал полное непонимание.
– Но как же, граф?! – снова воскликнул он. – Ежели в карете вас было только пятеро, а если не считать друга Карлушу, так вовсе лишь четверо, – ясно же, что лишь кто-то из этих четверых и мог затем кому-нибудь сообщить. Только, ради бога, не надо мне говорить, что воздух тут, в России, наделен слухом, или рассказывать обо всяких там шпионах-карликах на запятках…
– Он и об этом нашем разговоре вам поведал… – еще более хмурясь, проговорил граф. – Но если знаете также и вы, и бог знает кто еще, то согласитесь, что круг подозреваемых лиц расширяется. О нет, вас я, разумеется, ни в чем таком не подозреваю, князь! Указываю лишь на некоторый изъян в ваших рассуждениях.
– Никакого изъяна, граф, – сказал Бурмасов, глядя на него совершенно вдруг трезвыми глазами. – Покушения начались тотчас по выходе барона из кареты. Причем самое первое было столь необычно по замыслу, что указывает на слишком хорошую осведомленность о всяких средневековых ловушках; полагаю, что и вам они также известны.
– Не кажется ли вам, князь, что это уж слишком? – сурово спросил граф.
– «Слишком» бывает только водка после шампанского, – отозвался Никита. – Ну да это так, присказка. Нет-нет, граф, вы тут вне подозрений, ибо сидели в карете, когда та ловушка сработала… Над ловушкой, впрочем, голову еще предстоит поломать… А вот следующее покушение было (вы, должно быть, знаете) совсем иным…
– Это когда восемь офицеров со шпагами на него напало по пути во дворец?
– Оно самое. И случилось оно уже к вечеру. Кто-то же сообщил сим офицерам о неосторожных Карлушиных словах. Только то могло быть причиной – личным врагами, я уверен, он еще не успел обзавестись… Однако же кто, кроме вас, престолонаследника да Карлушиного спасителя Христофора, знал о его вызове во дворец? Престолонаследник в качестве доносчика вроде бы отпадает, Христофор – тем более; кто ж у нас в таком случае остается?
– Ваши намеки, князь!.. – от гнева комтур вскочил.
– Спокойнее, спокойнее, граф. Я вовсе не высказываю подозрения против вас, а просто хочу вам показать еще один изъян в вашей логике. Тем более что даже и при желании не могли бы заговорщикам донести. Ваша персона слишком заметна, пешком вы по городу не перемещаетесь; если бы пожелали кому-нибудь донести, то вызвали бы к дому экипаж, а это потребовало бы времени, за которое Карлуша успел бы доехать до дворца.
Успокоенный, что его не подозревают в предательстве, комтур снова уселся в кресло.
– Что ж, – сказал он, – признаю, князь, логика у вас есть. Однако вы, кажется, хотели поведать о каком-то изъяне в моей логике. Слушаю вас.
– Извольте, – кивнул Бурмасов. – Только что мы обрисовали круг лиц, знавших об этом вызове во дворец. Повторим – сколько ж их?
– Ну… – начал считать граф. – Я – это раз. Далее престолонаследник. Затем этот офицер, – он кивнул на Двоехорова, только лишь начинавшего прислушиваться к их разговору. – Наконец, сам барон, коему доносить на себя нет никаких резонов. Итого выходит четверо. Да, никого не забыл! Меня вы, я так понимаю, уже исключили; так на кого же вам указывает ваша логика?
– Скажу… Только сперва позвольте, граф, предложить вам небольшое умственное упражнение. Посмотрите повнимательнее на этот столик и перечислите все до единого предметы, кои наблюдаете на нем.
Комтур посмотрен на лафитный столик с резными ножками, стоявший возле окна.
– Чую какой-то подвох, – сказал он. – Может, на нем какие-нибудь мелкие, невидимые предметы?..
– Ах, опять мнятся вам какие-то карлики-невидимки, – улыбнулся Бурмасов. – Заверяю вас, никакого в этом роде подвоха нет, все вполне зримо. Ну-с, граф, перечисляйте смело, я жду…
– Во-первых, хрустальный графин для ликера… – начал граф. – Надеюсь, описывать его нет нужды?
– Нет, – сказал Никита, – вы просто перечисляйте. Итак, бутылка. Далее?
– Далее… Блюдце, на коем графин стоит… Рядом – две хрустальные рюмки. – Он покосился на Никиту, пытаясь понять, не допустил ли какой оплошности.
– Не смею оспорить, – подбодрил его тот. – Продолжайте, граф, продолжайте…
– Далее… Вазочка с конфетами… Сколько их там, надобно говорить?
– Бог ты мой! – воскликнул Бурмасов. – Да и сам этого не знаю! Не ждите каждый раз каких-нибудь каверз, граф, перечисляйте смелее.
– Книжица в кожаном переплете для записей… Ножичек с перламутровой рукояткой для очинки пера… Еще ножичек для разрезывания фруктов… Медальончик с изображением… – Он привстал с кресла, чтобы разглядеть… – С изображением некоей дамы…
– Да, это Амалии, – слегка поморщился Никита. – Давно бы выбросить пора. Гм, а его я бы и не назвал – отсюда, с моего места, не видно… Ну, это всё?
– Всё… Хотя нет! Одна конфетка выпала из вазы и лежит на скатерти…
– Предположим… Хотя конфетки мне тоже не видать… Ну, теперь-то всё?
– Теперь уж решительно всё, – сказал граф. – Разве только, может, крохотная булавка какая-нибудь; вовсе не различимая глазом.
– Нет никакой булавки…
– Тогда всё, – сказал комтур. – Вы удовлетворены?
– А все же, ну-ка, еще внимательнее;..
– Нет, решительно более ничего!
– Ах, граф, – пожурил его Бурмасов. – Даже конфетку вы углядели! А такой заметный предмет… Вскользь вы его даже изволили упомянуть…
Комтур в недоумении взглянул сначала на Никиту, потом снова на столик и вдруг воскликнул:
– Бог мой! Ну конечно же! Еще, разумеется, скатерть! Скатерть на столе! Как я мог ее не назвать?! Вы ведь ее, конечно же, имели в виду!
Бурмасов с улыбкой сказал:
– Наконец-то… Делает вам честь, что хоть и под конец, а все-таки догадались. Спрашивается, почему лишь в самый последний черед вы назвали столь заметный предмет? Да лишь потому, граф, что скатерть вроде как бы и самостоятельным предметом не является – настолько она непременная принадлежность стола, что и упоминать о ней большинству в голову не приходит!.
– Да, это так, – вынужден был признать комтур. – Но совершенно не понимаю, с какой целью вы задали мне эту загадку князь.
– Ровно с той целью, чтобы вы поняли ход моих дальнейших рассуждений. Заодно увидите и изъян в вашей собственной логике. Вы перечислили всех. Среди подозреваемых лиц упомянули даже самого барона, хотя уж он-то, видит Бог, не может быть причастен к доносительству на самого себя. Вы даже каких-то незримых шпионов придумали, так же, как только что несуществующую булавку на столе. А вот в реальности существующего и вполне зримого… – И вдруг воскликнул: – Держи!..
Что-то загрохотало, что-то метнулось позади фон Штраубе. Он было вскочил, но тут же на его голову обрушился такой силы удар, что он снова упал в кресло, в ушах зазвенело, и свет в глазах на минуту померк…
