Текст книги "Магистр ордена Святого Грааля"
Автор книги: Эжен Дени
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава XIV
Пиршество победителей.
Друзья начинают поиски, увенчавшиеся одной лишь досадой
Фон Штраубе, уже выбравшись кое-как из гроба, теперь сидел в кресле и чувствовал, как в тело толчками возвращается жизнь.
На двух других креслах, все там же, в преисподней, перед ним сидели его спасители, сержант и князь, и как ни в чем не бывало пили из бокалов где-то найденное ими в этом аиде шампанское. Бурмасов расположился прямо под изображением Бафомета, а ноги водрузил поверх лежавшего на полу связанного Мюллера.
– Ты прости, Карлуша, что сразу – за шампанское, – сказал он. – Неделю без малого не пил, во рту совсем сухо… Кстати, как думаешь, это ничего, что я – при непогребенных покойниках? – Никита кивнул на Жлухтова с дырой в голове и на скрючившегося у стены графа.
За барона ответил сержант:
– Чего ж не отметить викторию при поверженном неприятеле?
– Молодец, Коростылев, – одобрил Бурмасов его слова. – Всегда найдешься с ответом! – И обратился к фон Штраубе: – Да, Карлуша, все еще не представил тебе. Сержант нашего лейб-гвардии Измайловского полка дворянин Исидор Коростылев. Вот кто наш с тобой главный спаситель! За тебя, друже Коростылев!
– Да чего там… – несколько смутился сержант. – Кто бы по-иному поступил, окажись на моем месте?
– А ты, Коростылев, Карлуше-то все-таки расскажи, как было дело. Презанятная история!
– Да как-то оно… – сержант с сомнением взглянул на попираемого бурмасовскими сапогами Мюллера.
– Ничего, – подбодрил его Никита, – пускай слушает, боров. Так оно даже веселей! – и надавил тому сильнее каблуком на ребро, отчего лекарь, которому так и не удосужились вынуть кляп изо рта, снова замычал.
– Ну, было дело… – проговорил сержант. – Хаживал я к супруге ихней, к Марфе Лукинишне. Уже три месяца кряду, коли вырвется свободных часа два-три, хаживал. А чего? Молодая, до ласки жадная; это боров-то ее, видать, не больно-то тешил… Вот и тогда, когда с лестницей этой случилось… Она сказала, что супруг ее в отбытии по лекарским делам, до завтрашнего дня воротиться не должен бы… Сидим, стало быть, с ней, выпиваем, портвейн уж больно у нее хорош… Вдруг слышу – грохот, будто из пушки кто бабахнул! Выскакиваю – а лестницы-то и нету, вместо нее дыра! И стонет кто-то из той дыры. Хотел уж было за подмогой бежать, да смотрю – вдруг в дыре фонарь кто-то зажег. А в свете фонаря он, боров. Вместе вот с этим, с лысым, с покойником, – сержант кивнул на труп Жлухтова. – Тогда еще был живой… Смотрю дальше: они вас двоих через подвальное окно вытягивают на улицу, укладывают, как полешки, в экипаж. Бурмасова я сразу узнал – на весь полк человек известный. Ну, думал, несчастье, крушение, и лекарь, слава богу, рядом оказался должно, в лекарню свою его сиятельство повез… Только проходит день, другой, а про его сиятельство никаких известий. Уже в полку ищут, а от лекаря ничего не слыхать. Решил себе – дело нечистое. И надумал за тем лекарем проследить, благо, знал, где он проживает. Три дня возле его дома прохаживался и только нынче смотрю – он с этим лысым к дому подъезжает. На миг в дом забежал, видно, прихватить что-то было надобно, да снова в карету. Ну, я в другую – и за ними! Они, выяснилось, в дом этого покойника-то лысого и ехали. Только думал, как туда проникнуть; смотрю, а они уже Бурмасова выносят, всего в путах, с кляпом во рту. Как я увидел такое поругание над измайловским офицером, так уж и не помню, не в себе был…
– Зато я помню, – встрял Никита. – Славно ты их, брат, кулачищами своими уложил. С одного удара – каждого в полное бесчувствие. А дальше… – продолжал повествование уже он сам. – Дальше мы их с Исидором потихоньку назад в дом занесли, а там уж я изыскал способ, чтобы у них развязались языки. Ну а что было потом, ты и сам небось видел… Кстати… – Он обвел взором залу. – Место для меня вполне знакомое: тут меня как раз, помню, в масоны эти самые и посвящали. Сам в этом гробу лежал – такой уж у них порядок анафемский при посвящении. Ну всё! – метнул он взгляд в сторону убитого им графа, из которого уже порядочно крови на пол натекло. – Теперь тебе, дьяволу, никого эдак не посвящать! Удумали – в гроб живого человека!.. – И притопнул ногой по Мюллеру, сгоряча позабыв, что у того кляп во рту: – Говори, боров! В печь нас хотели с Карлушей отправить, так?! Не находишь, что самому тебе там в самый раз место?
Связанный лекарь снова замычал, на сей раз особенно жалобно.
– Ладно, лежи у меня, – смилостивился князь и поставил на него одну ногу. Сидя позади изображения Бафомета, с пылающим взором, с ногой на поверженном враге он походил на какого-то языческого бога.
– Ну а я – так, пожалуй, пойду, – поднялся из кресла сержант Коростылев. – А то мне нынче с вечера в караул опять становиться.
– Ступай, Исидор, ступай, – кивнул Бурмасов. – Спасибо тебе, родной! Кабы не ты!
– Да уж что… – махнул рукой сержант. – Как-никак однополчане все-таки…
– Так-то оно так, а все равно теперь я твой должник. Никита Бурмасов добро помнит… Да не забудь прежде караула Мюллершу навестить – уж нынче точно супруг ее вам никак не помешает.
Мюллер слабо всхлипнул и снова притих.
Когда сержант их покинул, Бурмасов сказал:
– Нам тоже пора отсюда выбираться. Теперь надобно новую диспозицию составлять. Пошли. – Он откатил ногой Мюллера и встал.
– А с этим как? – спросил фон Штраубе, кивнув на связанного лекаря.
– А как? – удивился вопросу князь. – Не в печку же его в самом деле. Пускай себе лежит, связанный. Через четыре дня у масонов тут сборище, тогда и найдут. Авось с голода не помрет до той поры – жиру-то вон сколько. Покойнички, правда, тухнуть начнут; ну да ничего, лекари – они к такому делу народ привычный.
Когда покидали с Бурмасовым сей вертеп, сзади неслось жалобное мычание.
В большой квартире на Невском, которую занимал Бурмасов, друзья сперва без лишних разговоров хорошо отужинали жареным поросенком, заказанным в ресторации – как-никак маковой росинки у обоих во рту не было уже шесть дней, – и лишь затем держали совет.
– Так чего он все-таки от тебя хотел? – спросил Никита, имея в виду крючконосого.
– Чтобы я стал их масонским Мессией, – ответил фон Штраубе.
– Вот как? – отозвался князь. – Не больше не меньше! Я с самого начала полагал, что у него худо с головой. Эдакий вправду отправил бы в печку и не задумался.
– Но за разговором с ним, – продолжал барон, – кое в чем удалось подтвердить наши с тобой догадки.
– Ты, выходит, и в гробу не лежал без дела, – усмехнулся Бурмасов. – Ну и что тебе удалось подтвердить?
– Он сам признал, что три покушения на меня – действительно дело рук масонской ложи, так что одну из трех сил мы с тобой высчитали правильно.
– А я и не сомневался, – сказал князь. – Стало быть, одну силу знаем наверняка. Теперь, когда лишили ее головы, этой силы какое-то время можем не страшиться. Другую силу тоже знаем – офицеры, участвующие в заговоре. От этих уж как-нибудь отобьемся вдвоем. Куда больше меня, признаться, страшит третья сила. Отравленные дрова, ловушки всякие – этому, брат Карлуша, трудно противостоять. И руку свою тянет эта сила, как мы тоже высчитали с тобой, из твоего же ордена. На сей предмет, скажу тебе, я имею один план. Давай-ка с тобой снова нагрянем к этим братцам орденским… как бишь их? К Жаку и Пьеру.
– Полагаешь, они все-таки причастны? – с большим сомнением спросил фон Штраубе.
– Душой чую, что к чему-нибудь причастны, – сказал Бурмасов. – Правда, к третьей силе – навряд ли, не тот у них, чувствую, заквас; однако ж кто-то выдал заговорщикам твое откровение.
– По-твоему, они?
– Ну не слепец же твой. Касательно комтура, правда, ничего сказать не могу, он для меня terra incognita[54]54
Букв. «неизвестная земля» (Лат.).
[Закрыть]; но вернее всего, что все-таки они – трутся на всех сборищах, знакомства водят с офицерами. Готов поставить сто против одного, что именно они!
– Так зачем они нам, если об опасности со стороны заговорщиков и без того знаем? – спросил фон Штраубе.
– Не хочешь знать, что за птицы состоят в одном ордене с тобой?
– С Жаком и Пьером я что так, что эдак знаться не особенно хочу, – сказал барон. – Узнаю, допустим, что они меня предали – и что изменится от того? Кары им я все равно не желаю, а если так, из любопытства…
– Вовсе не из любопытства, – перебил его князь. – Ты, Карлуша, мыслишь совсем не стратегически. Это, вероятно, оттого, что в ордене своем ты больше все же монах, нежели военный человек.
– И в чем же она, твоя стратегия?
– А вот поехали! По дороге расскажу, чтобы зря время не терять…
– …А стратегия моя – она вот в чем, – объяснял князь, когда они уже ехали на извозчике к дому, где жили орденские братья. – Правило такое стратегическое есть: узреть слабую сторону противника и перво-наперво надавить именно на нее. О той стратегии еще древние римляне знали. Комтура твоего не придавишь, слепца тем более. Кто ж слабая сторона? Они, кто ж еще!.. К той «третьей силе» они, может, и не причастны, да что-то ведь могут случайно знать и о ней. А как мы их прижмем связью с заговорщиками, так они с испугу все выложат, в том числё и про «третью силу», коли хоть краем уха что-нибудь эдакое слышали. Только надо как следует прижать, но то уж моя забота.
Сходя с извозчика, ибо они уже прибыли к месту, Бурмасов сказал:
– Только ты, прошу тебя, не встревай – ты, вижу, в таком деле не большой умелец, все предоставь мне. А уж я нажму! Знатно нажму!..
С этими словами он вошел в дом и, послав к черту выбежавшую навстречу прислугу, сам изо всей силы, так, что весь дом задрожал, начал колотить кулаком в дверь чертогов, занимаемых братьями.
Как и в прошлый раз, когда фон Штраубе нагрянул к ним с комтуром, дверь долго не открывалась. Наконец внутренняя задвижка пошевелилась, и тут же, не ожидая, когда откроют, Бурмасов распахнул дверь и вступил в комнату, а фон Штраубе – вслед за ним.
Все обстояло настолько в точности так же, как во время их прихода сюда с графом Литтой, что барону казалось, будто он снова перепорхнул в тот день – точно так же брат Жак стоял в одном лишь запахнутом халате, так же зарозовелись его щеки при виде вошедших, и початая бутыль «Вдовы Клико» так же одиноко стояла на столе.
– Брат Штраубе?.. Князь?.. – проговорил Жак. – Весьма рад… Однако чем обязан?..
– О, как я рад!.. – не особо искренне воскликнул брат Пьер, снова же, как и в прошлый раз, появляясь из соседних дверей.
– Господа, – сурово сказал Бурмасов, – дело чрезвычайное, и я не хочу изводить слова на обмен любезностями.
– Но о чем вы?..
– Однако, князь, я решительно ничего… – разом забормотали братья.
– Господин Пьер, – оборвал их Никита. – Я знаю, что накануне аудиенции у императора вы взяли в долгу подпоручика нашего полка Голубицына триста рублей…
– Но я же их не замедлил вернуть! – удивился такому обороту Пьер.
– Я тому свидетель – уже спустя два дня вернул, – заспешил подтвердить Жак.
– Ровно о том я и желаю вас спросить, – не сбавляя суровости, сказал Бурмасов. – За два дня до того у вас не было за душой ни гроша, и вдруг спустя два дня триста рублей появляются, да и поболее небось – иначе бы вы долг целиком не вернули. Между тем имений, из которых вам могли бы прислать, у вас, сколь я знаю, ни в России, ни где-либо еще нет. Государево жалование для мальтийских рыцарей также поступило много позднее. Вот и спрашиваю: откуда взялись деньги, господин Пьер?
– Но в чем дело, князь?.. – пролепетал тот. – Не кажется ли вам, что ваш вопрос?..
– Лишен деликатности? – докончил за него Никита. – Вполне сознаю. И ежели вы возжелаете вслед за тем сатисфакции, то я к вашим услугам – на шпагах или на пистолетах, как вам будет угодно. Однако прежде, клянусь, вы ответите на мой вопрос!
– Но чем он все же вызван? – вмешался Жак. – Уж не думаете ли вы, что Пьер у кого-то похитил эти деньги?
– Вовсе нет, – отозвался князь. – Дабы похитить кошелек, требуемы навыки, коими вы, уверен, не обладаете. Но существует и другой способ обретения денег, не менее, а много более преступный.
– Преступный?..
– Преступный?. – округлив глаза, в один голос выдохнули братья.
– И много более, чем воровство, у нас в России караемый, – невозмутимо продолжал князь. – Если за воровство у нас полагается всего лишь прилюдное битье кнутом, вырывание ноздрей, выжигание клейма на лбу и затем отсылка в сибирскую каторгу…
– «Всего лишь»?!. – воскликнул Жак.
– Sur, le pays cruel![55]55
О, жестокая страна! (Фр.)
[Закрыть] – воскликнул Пьер.
Бурмасов, не слушая их восклицаний, все с той же невозмутимостью продолжал:
– …то за действия, кои я разумею, у нас тут согласно Уложению о наказаниях принято лишь одно – виновных четвертовать. Вам пояснить, господа, что сие означает?
– О, нет, нет… – пробормотал Жак. – Mon Dieu! Quelle sauvagerie!..[56]56
Боже мой! Какая дикость!.. (Фр.)
[Закрыть]
– Но что за преступление вы имеете в виду? – решился спросить немного более храбрый Пьер. – Неужели наша с Жаком…
– Наши чувства друг к другу… – подсказал Жак.
– Да, наши чувства… Неужели они тут караются столь варварски жестоко?
– При чем тут ваши… ладно, назовем «чувства»? – сказал князь уже несколько с меньшей твердостью. – За чувства, даже за эдакие, у нас ничего не предусмотрено. Такое тяжкое преступление у нас лишь одно – это злоумышление против особы государя…
Братья перестали дрожать, было сразу видно, что от сердца у них отлегло. Жак даже с облегчением улыбнулся, а Пьер сказал:
– Но в таком преступлении – мы, клянусь вам, князь, совершенно…
– Отчего вы могли заподозрить нас? – встрял окончательно пришедший в себя Жак.
Твердость в голосе Никиты чуть поубавилась.
– Да оттого, – сказал он, – что вы имели неосторожность водить дружбу с лицами… точнее с лицом, причастным именно к тому, о чем я упомянул.
– Вы, вероятно, имеете в виду поручика… – начал было Пьер, но Бурмасов перебил:
– Не надо лишний раз называть имен. Да, разумеется, мы имеем в виду одно и то же лицо.
– Mon Dieu! – воскликнул Жак. – Такой милый, такой щедрый человек – и вдруг заговорщик?!.
– Да нам все ваши российские заговоры… – лишь отмахнулся Пьер.
Теперь князь был явно в смущении.
– «Милый и щедрый»… – проговорил он. – Так что ж, у вас и с ним тоже… тоже чувства?
Братья лишь потупили глаза.
– И те триста рублей – это он вам от щедрот своих подарил? – догадался Бурмасов.
Снова только потупленные взоры были ему ответом.
– А вы случаем – в порыве ваших чувств – не передали ему слова, произнесенные бароном в карете?
– У нас что же, по-вашему, князь, других тем для разговора с поручиком не было?! – с такой неподдельной искренностью воскликнул Жак, что от былой решимости Никиты не осталось и следа.
– Да и зачем нам было говорить ему то, что для нас же во вред? – прибавил Пьер.
– Отчего же во вред? – не понял Бурмасов.
– Да оттого, – сказал Жак, – что в таком случае нам пришлось бы объяснять поручику, как мы очутились в одной карете с братом Штраубе.
– А стало быть, и поведать ему, кто мы такие, – подхватил Жак.
Бурмасов смотрел на них с полным непониманием.
– Поручик по сей день считает, – пояснил Пьер, – что мы дети несчастной, залитой кровью Франции, чудом занесенные в Россию и оставшиеся тут без всяческих средств к существованию, оттого, жалеючи нас, поддерживает из своих немалых средств как может. А узнай он, что мы как члены ордена состоим на жаловании у императора – и просить о такой поддержке нам было бы…
– Во всяком случае, как вы, надеюсь, понимаете, гораздо труднее, – закончил за него Жак.
– А так вы милостиво предоставляете ему считать, что он оказывает христианскую помощь неимущим, а не расплачивается с вами за ваши… гм, чувства? – с презрительной улыбкой спросил Бурмасов. – Что ж, весьма достохвальная забота о душе поручика.
– Однако же, князь, ваши странные намеки… – попытался сохранить лицо Пьер.
Никита более не желал ссоры.
– Возможно, я не вполне аккуратно выразился, – сказал он. – Впрочем, если вам желательна сатисфакция, то я с того и начал наш разговор.
– О нет, просто мы этих намеков совершенно не поняли, – поспешил вставить менее отважный Жак.
– А не поняли, так считайте их и не было, – миролюбиво отозвался Бурмасов. – За сим, господа, примите мои извинения за беспокойство…
– О, князь!..
– Быть может, желаете вина?..
– Нет, нет, благодарю, недосуг. Прощайте, господа. – Бурмасов поклонился сухо весьма, и они с фон Штраубе покинули эту обитель разврата.
– Ясно, что передо мной они ни в чем не повинны, – пока возвращались на извозчике, сказал барон, – а все равно такое чувство после этого разговора… Чтобы рыцари ордена состояли в содержанках у какого-то поручика!»
– Да уж, – подтвердил Бурмасов, – чувство такое, будто навоза вкусили… Но что в отношении тебя невиновны оба, то правда твоя. Дело не в том даже, что они там лепетали, а в том, что, по всему видать, трусы оба распоследние… А перепугались-то как! Вообразили, что за такой, как у них, грешок у нас тут в самом деле немедля четвертуют!.. И вся моя стратегия, видишь, насмарку, – вздохнул он. – Хороший был натиск, да вышел пшик. Уж про ниточки, что тянутся к вашему ордену, я даже их и спрашивать не стал – кто бы из ордена таким довериться вздумал?
– Что потратили время, не столь велика потеря, – сказал фон Штраубе. И добавил со вздохом: – А касательно «третьей силы» и касательно того, как мои слова вышли на волю из закрытой кареты, мы, видимо, так в неведении и останемся навсегда.
Никита, однако, ничего не ответил. И всю дорогу до дому вид у него оставался задумчивый.
Глава XV,
в которой фон Штраубе делится еще одной своей тайной, а Бурмасов выводит из этого чисто практические заключения, прерванные лишь потопом
Ночевать фон Штраубе остался в квартире у Бурмасова. Было решено, что для безопасности он будет здесь жить, ибо в бельэтаже проживал командир дивизии, оттого дом охранялся караульными, так что проникнуть сюда какому-либо злоумышленнику стало бы весьма затруднительно.
Утром, когда друзья принимали фриштык, – Никита при этом оставался со вчерашнего вечера задумчив и молчалив, – к ним явился Христофор Двоехоров. Он уже знал от сержанта Коростылева об их счастливо закончившихся злоключениях и только охал да сожалел, что не был с ними рядом в столь роковые минуты.
– Когда в газете пропечатали, что тебя, Карлуша, лестница под собой погребла, – воскликнул он, – простить себе не мог, что не был там рядом с тобой!
– Так уж помереть нетерпится? – спросил князь, продолжая, впрочем, размышлять о чем-то своем.
– Чего ж помирать? – простодушно удивился Христофор. – Вы же оба живы, а чем моя фортуна хужей? – И добавил: – Нет, помирать-то мне сейчас особенно не с руки.
– А когда оно бывает с руки? – отозвался Никита. – Оно, брат, как-то всегда не с руки.
Христофор весело сказал:
– А вот сейчас для меня, представь себе, в особенности.
– Что так?
– Да то, что вскорости, кажется, женюсь! – радостно ответил Двоехоров. Не увидев в Бурмасове большой заинтересованности, тем не менее с прежней восторженностью продолжал: – И знаешь, на ком? На Елизавете Кирилловне, на дочке Кирилла Курбатова, графа!
– Это, что ли, которая с бородавкой на щеке? – спросил Бурмасов.
– Какая еще бородавка? – едва сдержал Двоехоров обиду. – Нет у ней никакой бородавки! Это родинка у ней на щечке на левой!
– Ладно, пусть родинка… А граф Кирилл согласен, или вы с ней без спросу решили?
– То-то и оно что согласен! И как ему быть несогласным, когда меня сам государь просватал?!
– Будет врать-то, – сказал Никита. – Других у государя забот нет, только тебя женить.
При всем своем добродушии, наконец-таки Христофор нахмурился.
– Не в духе ты нынче, я вижу, – сказал. – То бородавку какую-то выдумал, то я вдруг, по-твоему, вру! Могу и уйти, коли не вовремя.
Он даже поднялся со стула, но Бурмасов поспешил его снова усадить.
– Ты меня прости, Христофор. Просто я задумался: что-то не сходится у меня… Что женишься, так поздравляю. Совет да любовь. И про бородавку – это я так, от задумчивости… – С этими словами он повернулся к фон Штраубе: – Ты мне вот что скажи. Только вспомни хорошенько. До Петербурга против твоей жизни были злоумышления?
– Да тут и вспоминать нечего. Точно не было прежде ничего такого.
– А о происхождении твоем в ордене всегда знали?
– Знали. Правда, лишь избранные.
– О каком таком происхождении? – живо заинтересовался Двоехоров.
– Вот тут не взыщи, Христофор, – сказал Никита, – вынужден умолчать. Тут такая, понимаешь ли, тайна, что и проговорить боязно.
– Ну ежели тайна… – не стал настаивать Двоехоров. – Коли я лишний, так, может, мне все-таки?.. – Он было снова привстал.
Пришлось князю снова его усаживать.
– Да не обижайся ты! Просто с вопросами не встревай, а то с мыслей сбиваешь. Вон лучше ликеру отведай.
– Ладно, молчать буду, – согласился подпоручик и, чтобы вправду не встревать, он, смакуя ликер, ушел целиком в собственные мысли, с которых его уж никто, пожалуй, не смог бы сбить, ибо, судя по благостному выражению лица, думать он принялся наверняка о своей Елизавете Кирилловне с родинкой на щечке.
– Ну так вот, – снова обращаясь к фон Штраубе, сказал Бурмасов, – никто в ордене не покушался на тебя, и вдруг все переменилось: за две недели – с этой стороны, как мы высчитали, три на тебя покушения. Подумай, зачем в ордене кому-то внезапно понадобилась твоя смерть?
– Думал, к тому же не раз, – ответил фон Штраубе. – Уж ордену-то она никак не нужна. Напротив, я, если можно так сказать, главная их реликвия. Именно присутствие в их рядах того, в чьих жилах течет кровь Грааля, безмерно возвышает госпитальеров[57]57
Госпитальеры – другое название Мальтийского ордена.
[Закрыть] над другими орденами.
Бурмасов опять надолго призадумался.
– Хорошо, пускай так, – произнес он наконец. – Пойдем с другого конца. Быть может, ты несешь в себе еще какую-то тайну, кроме тайны своего происхождения, и тут, в Петербурге, она стала для твоего ордена нежелательна?
– Скорее не тайну, а предназначение, – сказал барон.
– И каково же оно?
– В конце века деспозин должен поведать о событиях, которые наступят через век и даже далее, чем через век. Насколько далее, это уж от наития зависит…
– Постой, постой, – перебил его князь. – Так нынче-то у нас семьсот девяносто девятый год! Как раз век подходит к своему окончанию! И ты что ж, уже можешь что-то сказать так далеко наперед?
– Пока не могу, – признался фон Штраубе. – Видно, срок еще не настал.
– Хорошо, – сказал Бурмасов, – ну а когда настанет срок, кому ты должен это передать?
– Магистру ордена. Так делали все мои предки, жившие на рубежах веков. Кстати, мой прадед сто лет назад предсказал изгнание ордена с Мальты, что хранилось в великом секрете, пока не нашло свое подтверждение.
– Погоди-ка, – опять остановил его князь, – покуда не до Мальты твоей. Ты сказал, что магистру своему должен передать, а это, стало быть…
– Теперь, стало быть, императору Павлу, являющемуся нашим магистром.
– Вот! – воскликнул Бурмасов и поднял палец, указуя им куда-то ввысь. – А до того как Павел наш стал магистром, никто на твою жизнь не покушался! Вот, кажется, мы и нашли ту самую точку!
– Да ты о чем?
– А я о том, что кому-то больно не угодно, чтобы твое откровение дошло до Павла!
– Но почему же? – удивился фон Штраубе. – Ведь речь идет о временах столь отдаленных, что из ныне живущих уже не останется никого. Магистр должен после разговора со мной оставить послание для будущих веков и запечатать его ровно на сто лет.
– Да… – снова задумался Бурмасов. – Нынче мало кто думает на сотню лет вперед. В этом смысле твои откровения вроде бы никого особо волновать не должны… Хотя постой-ка! Откровения тех предков твоих имели касательство к судьбе мира всего или только к судьбе вашего островка?
– Большей частью, конечно, к судьбе того места, где эти откровения происходили. В тех случаях первоочередно к Мальте, стало быть.
– Ну а ежели ты сейчас в России и станешь делиться своими откровениями с российским императором, то в этом случае…
– В этом случае, – сказал фон Штраубе, – я так думаю, откровения будут иметь касательство по большей части именно к России.
И снова, подъяв перст, Бурмасов воскликнул:
– Вот!.. Ибо что такое Мальта твоя? Ты уж не серчай, но Мальта твоя – тьфу, островок! На географической карте булавкой в него ткни – и всё, нету твоей Мальты!.. А Россия… Это, брат, Россия! Тут из пушки по карте пали – все равно что-нибудь да останется!
– Да, Россия – преогромная страна, – признал фон Штраубе, – но к чему это ты?
– Да к тому!.. Как ты не понимаешь? Судьба Мальты твоей, да еще через сто лет, мало для кого составляет заботу; на судьбе мира всего даже погибель ее, почитай, никак не скажется. А вот судьба России!.. – Внезапно спросил: – Скажи мне, Карлуша, рок можно преодолеть?
Фон Штраубе не однажды думал об этом, оттого ответил сразу же:
– Я так полагаю, что никакого рока нет. Как, по-твоему: если человек пилит сук, на коем сидит, а потом вдруг падает, это как считать, злой рок?
– Какой тут рок? Дурость – вот как сие называется. Если б кто очутился рядом чуть поумнее да вовремя предостерег его, дурня…
– Ну а если б он не послушал?
– Тогда вдвойне дурак!
– Именно! – подтвердил фон Штраубе. – Так же точно и люди, и даже, бывает, целые сообщества и народы: не прислушиваются к тихому голосу предостережения, падают ниже некуда, а вину всему видят в некоем изначально предначертанном для них роке.
– А как тогда быть с царем Эдипом? – выказал Бурмасов неожиданную для барона образованность. – Его-то, сколь помню, вещий оракул как раз предостерег.
– О, – ответил фон Штраубе, – голос судьбы надо не только уметь слышать, но и понимать. Представь, что человека, пилящего перед собой сук, предостерегли бы на неведомом для него языке.
– Ну а в случае с тем же Эдипом? Я так понимаю – его предостерегли вполне по-эллински.
– Но что он понял из тех слов? К примеру, ему был предречен грех отцеубийства; так не убивай же вообще никого, тогда избегнешь и этого тягчайшего греха! Было предречено, что женится на собственной матери; так прими схиму, минует тебя и сей грех!
Никита из его умозаключений вдруг вывел нечто совершенно свое:
– Выходит, – проговорил он, – императора нынешнего, Павла Петровича, все равно убьют, предостерегай ты его или не предостерегай.
При этих словах Двоехоров отвлекся от своих благостных мыслей и взглянул на него несколько испуганно.
– Ты чего, Харитоша? – спросил Бурмасов, поймав на себе этот взгляд. – Тебе ли не один черт (прости Господи!), кто восседает на троне?
– Теперь уж не один, сказал подпоручик. – Государь Павел Петрович за меня сватает Елизавету Кирилловну. Я уж и колечки венчальные присмотрел; матушка из деревни денег вышлет – куплю. А ты тут такое говоришь. Я уж думаю: успеть бы венчанию… Ну а коли успеется, так, понятно, один… этот самый, как ты сказал.
– Не печалься, Христофор, – подбодрил его князь. – Венчание – дело быстрое, а заговор против государей такая штука, что в один миг не делается. Окольцуют тебя, Харитоша, заметить не успеешь…
– Ну, коли так… – И на простодушном лице Двоехорова снова нарисовалась отрешенная и наипросветленная благость, какая могла быть только от умосозерцания родинки возлюбленной.
Бурмасов опять повернул голову к фон Штраубе.
– Да, выходит, удушат Павла нашего, даже если б ты его предостерег. Тут никакие караулы не помогут. Не услышит он голоса фортуны, ибо не вышел умом… Чтоб уберечься, не караулы усиливать надобно, а совсем другие действия принимать: над дворянской честью не глумиться, указами дурацкими не выставлять себя на всеобщее посмешище. Но тогда бы он был не Павлом, а вовсе кем-то другим, наново переродился, что никому из смертных не дано… И цесаревичу, выходит, быть, как и Эдипу, отцеубийцей, – продолжал князь. – Ты с заговорщиками не милуйся, тогда избегнешь смертного греха. А когда ты душой с ними, да при том мечтаешь Божьи заповеди соблюсти – нет, не получится так!.. Однако, – добавил он, – ты, Карлуша, говорил тут еще про людские сообщества, даже про целые страны; им-то когда-нибудь предначертанного судьбою удавалось избежать?
– Увы, им для того как раз и приходилось наново перерождаться, – сказал фон Штраубе.
– К примеру?
– К примеру, Древний Рим. Предначертано было, что падет через двенадцать веков после Ромула; тогда же он, как всем известно, и пал. Однако самые прозорливые услыхали Божий глас, что довольно жить лишь в наслаждениях и разврате, и на останках растленной, смердящей уже империи они сотворили мир христианский. Много других примеров из древности в подтверждение тому… Да что там! Весь мир наш предупрежден! Любой может прочесть эти предупреждения в книге Апокалипсиса. А избегнем ли мы пророчества, а стало быть, и конца света, один Господь знает. Ибо всем для того должно наново переродиться и возжелать царствия не земного, как подбивает искуситель, а Небесного.
Бурмасов сидел молча, еще более, чем прежде, задумчивый. Наконец сказал:
– Ладно, до всеобщего Армагеддона, мне так сдается, еще далеко; ну а с Россией, с Россией-то как? Твои эти… пророчества – могут они ее предостеречь?
И в который уже раз – пока что лишь слабым всполохом – перед фон Штраубе промелькнуло видение: жестокая звезда над черной водой и гарь в воздухе, наполняющем воспаленную страну.
– Думаю, могут, – сказал он. – Но для этого многое должно сойтись.
– Я так понимаю, перво-наперво, ты должен остаться жив, чтобы суметь свое пророчество передать, – стал загибать пальцы Бурмасов.
– Да, и это, конечно, – признал фон Штраубе.
– Далее, должен быть жив император Павел до той поры, пока ты ему не передашь; так?
– Вполне верно.
– Затем, – загнул третий палец Никита, – он должен тебя выслушать и тебе поверить. Верно рассуждаю?
– Куда уж как.
– Наконец, он должен внять твоим словам настолько, чтобы его сподобило начертать письмо для будущих веков. – Глядя на свои четыре загнутых пальца, князь вздохнул: – Да, всё вместе – нелегкая задача. Выходит, одного тебя спасти – это лишь четверть всего дела. Но, допустим, управились… – Он разогнул один палец. – Однако надо еще уберечь до поры от смерти императора, а она, костлявая, уже примеривается, обхаживает его вокруг, во всей империи он, сдается мне, один этого не разумеет. – Еще один палец, впрочем, разогнул. – Далее, – продолжал, – надо приложить усилия, чтобы сия взбалмошная персона в нужную минуту тебя приняла, к тому же тебе целиком поверила. И – на десерт – чтобы она оставила свое послание для потомков…
– Да вы что, друзья мои! – решил все-таки вмешаться Двоехоров. – Неужто, Никита, не видишь, что твои прожекты неисполнимые?
– Отчего так? – нахмурился Бурмасов.
– Нет, – пояснил Христофор, – Карлушу мы, пожалуй что, выручим от беды. Шпага моя к тому всегда готовая. Выручали – выручим и еще… Положим даже, и заговору против венценосной особы мы до поры сумеем повредить, хотя с этим оно, конечно, потруднее. А вот чтобы на что-то нашего государя сподобить, это ты, Никитушка, больно размахнулся. Всем ведомо – своенравен, и ни на что даже самое разумное подвигнуть его никакими силами нельзя. Нет, в таком деле я вам никак не товарищ.
