Текст книги "Магистр ордена Святого Грааля"
Автор книги: Эжен Дени
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
(«Это тот, что с двумя «херами» перед уже двоехеровой своей фамилией!.. А даже в амурной записочке почтителен в слоге при упоминании о высочайшей особе. И слова, что все титулы и чины – тьфу против высочайшего внимания, вполне к месту ввернул. Еще бы его как поощрить?..
А вот и пришло! Граф Кирилл Курбатов больно волен стал; доносили – с французами ведет переписку.
И обедает, вопреки указу, после трех часов. Мы ему спеси-то поубавим! Каково ему будет, гордецу, когда единственная дочка станет по фамилии Двоехорова?..»)
…Считаю должным посодействовать оною подпоручика судьбе. Передайте Курбатову, граф, что Высочайший сват хлопочет о браке ею дочери Елизаветы с лейб-гвардии подпоручиком и отказ воспримет как свою личную обиду. Отказать, надеюсь, не осмелится…
(«Ба! снова озарило! Право, Двоехоров помог! Жаль, что не в этих, как выразился Пален, «толстых эполетах». Надо бы его в скором времени – в поручики…
Не одному ж Двоехорову этому свадьбу справлять устроим и еще кое-кому!..»)
…Впрочем, еще раз подумал я, граф, и о возвращении в С.-Петербург князя Платона Зубова. Сие возможно при одном условии – при браке его с сестрою графа Кутайсова…
(«Был любовником царственной старухи – пускай-ка теперь полюбится с сестрой бывшего брадобрея! А мы потом уж как-нибудь изыщем случай спросить, которая ему показалось милей…)
…На этот предмет можете снова же представить меня как Высочайшего свата, весьма обидчивого к любым отказам. Да передайте ему сие поскорее – крайне любопытствую знать, каков будет светлейшего князя Платона ответ.
Добавлю, граф, что Вами я доволен, как никем более в моей империи. Можно спокойно почивать, зная, что верный рыцарь Пален всегда стоит у тебя на страже.
Павел
* * *
Шифрованные послания графа Палена
Графу Бенигсену
Храбрый Бенигсен!
Я наконец получил для Вас высочайшее соизволение вернуться в С.-Петербург.
Счастлив, ибо в Вашем участии вижу залог успеха нашего дела.
Скоро, граф, скоро Отечество наше вздохнет от власти ненавистного уже всем Урода.
А. с нами. Светлейший Зубов, надеюсь, тоже вскорости присоединится. Жду Вас с нетерпением.
Светлейшему князюПлатону Зубову
Ваша Светлость!
Непременным условием Вашего возвращения в С.-Петербург Урод поставил Ваш брак с сестрою своего экс-брадобрея Кутайсова – верно, хочет сделать из Вас посмешище.
Однако же прошу Вас – немедля соглашайтесь! Без Вашего участия наше дело слабее наполовину.
Сделайте брадобрейской сестрице предложение, а до брака, уверен, все равно не дойдет. При Вашем участии Уроду не дожить до приготовленной им потехи. Чем скорее Вы это сделаете и окажетесь с нами, тем ближе будет желанный для отечества час избавления.
А. и Бенигсен с нами. Ах, кабы Вы знали, сколь сейчас не хватает здесь Вас! Решайтесь же!
* * *
В Тайную экспедицию
Взято мною со стола коллежского секретаря Петрова, его же, Петрова, рукой написанное:
Полагаю, им же, Петровым, судя по задумавшемуся виду, сие безобразие и сочинено.
Далее не дописано по причине вызова оного Петрова к вышестоящему начальству.
Надворный советник Панасёнков
* * *
Из «Санкт-Петербургских ведомостей» за ноябрь 1799 года
В зверинец завезен африканский единорог весом в 140 пудов. Зверь преогромной силищи, хотя потребляет лишь растительную пищу.
Также выставлен ко всеобщему обзору череп морской рыбы кашалота размерами с дорожный экипаж.
Все любопытствующие могут идти посмотреть начиная с пятницы. Вход 20 копеек.
– —
Граф Курбатов со всею семьей пытался скрыться из Санкт-Петербурга, не имея подорожной.
Возвращен к месту проживания и имел беседу с генерал-губернатором и главнокомандующим графом Паленом, после каковой слег в постель и призвал священника.
Однако же был излечен присланными к нему лейб-медиками при помощи пиявок.
– —
В ресторации *** произошел случай – прямо с подносом в руках скончался лакей.
Хозяин ресторана с гневом отвергает возможность отравления, объясняя случившееся внезапно постигшим того ударом. Также хозяин обещает с завтрашнего дня изрядные скидки на обеды и ужины.
– —
В конюшне князя Криштовского старый седой мерин вдруг помолодел и стал рыжим.
Его Императорское Величество самолично возжелали удостовериться. Мерин был приведен ко дворцу, и сведение подтвердилось.
Высочайшим повелением князю Криштовскому выделено из казны 2000 рублей на совершенствие коневодства.
– —
В лейб-гвардии Измайловском полку ищут прапорщика князя Бурмасова, исчезнувшего накануне.
– —
В доме, принадлежащем лекарю Мюллеру вечером *** числа произошло крушение – внезапно рухнула лестница, коя, видимо, погребла под собою рыцаря Мальтийского ордена барона фон Штраубе.
Причина, видимо, во взрыве земляного газа.
Однако, несмотря на поиски, ни живым, ни мертвым, барон под завалом обнаружен не был.
Полицейской частью ведутся поиски…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава XIII
О том, как фон Штраубе обнаружил себя в гробу, окруженным бесами, и о том, чем вся эта препозиция завершилась
…но отчего все тело, словно каменное?..
– …Вы слышите меня, барон?.. – опять всверлился все тот же голос. – По-моему, слышать вы уже в состоянии… – И поскольку фон Штраубе ничего не отвечал, князь тьмы приказал своим подручным бесам: – Довольно ждать, я должен с ним переговорить. Дайте ему понюхать!
…Что-то снова поднесли ему к лицу. Он вдохнул, и это было так, будто тысячи иголок вонзились в горло и в нос. Фон Штраубе вздрогнул всем своим окаменевшим телом, что тут же отозвалось волной боли в голове и в каждом суставе, и открыл глаза.
– Живой, вполне живой! – снова захихикал бес, и в этом бесе барон, к немалому удивлению, вдруг узнал своего домохозяина лекаря Мюллера.
Неужто его домохозяин теперь – прислужником в преисподней?.. А ведь и впрямь (как же он прежде не замечал?) всегда чем-то походил на беса, на эдакого толстенького беса с мелкими лживыми глазками, с неровными волосами, по бокам головы топорщившимися в виде рожек.
Другой бес, что рядом с ним, был, напротив, худ и совершенно лыс. Только лукавство, одинаково искрившееся в глазах, выдавало их родственность.
– Живой, отчего бы не живой? – подхихикнул этот второй бес. – Как и было велено вашим сиятельством.
Взор фон Штраубе был еще нечеток, к тому, же единственный тут источник света – свеча, стоявшая у него в изголовье – не позволял разглядеть во тьме того, к кому оба они обращались, называя «сиятельством».
Однако он сумел понять, что лежит в самом настоящем гробу. Отчего же тогда в гробу, коли в самом деле жив? И отчего каменность такая во всех суставах?..
В следующий миг он разглядел что-то белое, стоявшее сбоку от него… Боже, то был человеческий скелет. Стоял и смотрел на него пустыми глазницами и скалился приоткрытым ртом…
Быть может, и он сам уже обращен в такой бестелесный же скелет?..
Фон Штраубе сдавил пальцы в щепоть – единственное, на что у него доставало сил. Нет, пальцы явно были пока что вполне из плоти.
Затем бесы раздвинулись, и меж ними возникло чье-то лицо, длинное, худое, с крючковатым носом; казалось, оно, это лицо, лишенное всякой опоры, просто само по себе висит в темноте. Лишь после фон Штраубе сообразил, что хозяин лица облачен в черную мантию, которой не разглядеть, ибо она так же черна, как окружающая тьма.
– Изыди, Сатана… – Он думал, что слова опять загаснут, не сумев вырваться у него из груди, однако на сей раз услышал звук своего голоса.
– О, нет, нет! – насмешливо отозвалось лицо. – Вы, барон, меня явно не за того приняли.
Фон Штраубе, превозмогая боль в груди, нашел силы спросить:
– За кого же мне вас тогда?.. – На окончание вопроса сил уже не достало.
– Если угодно, можете именовать меня «вашим сиятельством», – отозвался незнакомец. – Да и не думаю, чтоб мое имя сейчас занимало вас более всего прочего. Быть может, вы сперва хотели бы получить ответ на какие-либо другие интересующие вас вопросы? А я попытаюсь быть к вашим услугам в меру моих сил.
– Почему я лежу в гробу? – спросил фон Штраубе уже без прежнего усилия над собой – боль и каменная омертвелость членов понемногу уходила.
Оба беса снова хихикнули, но «их сиятельство» взглянул на них довольно строго, и они тут же оборвали свои гнусные смешки.
– Тут самый простой ответ, – сказал он. – Никакого, поверьте, ритуала. Просто в этом помещении – уж не взыщите – не оказалось другого ложа; по мне, все-таки лучше так, нежели чтобы вы лежали на полу... Ну давайте, давайте другие ваши вопросы!
– Где я?.. – проговорил барон. – И что со мной?..
– Начну, пожалуй, с ответа на второй ваш вопрос, – тут же отозвался незнакомец. – Если помните, с неделю назад вы изволили в доме у господина Мюллера провалиться вместе с лестницей.
Бес, довольный, что его упомянули, заулыбался маслено, закивал.
– С неделю? – переспросил фон Штраубе – без всякого, впрочем, удивления. Столь же малым у него, наверно, было бы удивление, узнай он, что с тех пор прошла минута, или же год, или же век.
– Если быть более точным – шесть дней, – поправилось «их сиятельство». – И, надеюсь, вы уже понимаете, что это падение было отнюдь не случайным. Ох и трудно ж мне было с вами! Все наши прежние предприятия оборачивались крахом. Тем не менее одного вы все-таки не учли – что дом, где вы изволили снять жилье, принадлежит никому иному, как нашему господину Мюллеру.
Тот снова подобострастно закивал и еще более размаслился в улыбке, так, что казалось, нутряное масло вот-вот потечет из пухлых щек.
– А господин Мюллер, – продолжал крючконосый незнакомец, – настолько верный человек, что ему для такого дела и добра своего не жаль. Это была его мысль – в собственном доме расшатать лестницу.
– На одном колышке держалась! – радуясь похвале, вставил бес.
Незнакомец подтвердил:
– Именно так. Я нахожу придумку весьма остроумной, не хуже тех, что изобретали когда-то у вас в ордене. Но главная удача тут была в другом. Благодаря этому мы смогли заполучить вас живым, хотя я такого приказа до поры до времени и не отдавал. Снова же господина Мюллера заслуга. Он подслушал под дверью ваш разговор с князем Бурмасовым…
Фон Штраубе лишь сейчас наконец вспомнил все и, перебив его, спросил:
– Что с Никитой?
– После, после, – отозвалось «сиятельство». – Эдак мы будем качаться, как маятник, из стороны в сторону. Давайте обо всем в свой черед… Так вот, господин Мюллер подслушал ваш разговор; затем успел съездить и передать его мне – из того разговора совершено верно вывел для себя, что мне будет далеко небезынтересно побеседовать с вами… Успел прихватить господина Жлухтова, – он кивнул в сторону лысого беса, также заулыбавшегося радостно от этого упоминания, – и обернулся прежде, чем вы провалились в тартарары. Так что потом можете поблагодарить господина Мюллера как своего спасителя… Ну а далее, будучи лекарем, он знал, что делать – дал вам вдохнуть сонное вещество, кое применяется в хирургии, и с господином Жлухтовым доставил вам ко мне. Вот только немного переусердствовал с этим веществом, слишком уж много его дал вам, столько, что вы пробыли здесь в бесчувствии почти целую неделю. – А теперь, господа, – обратился он к бесам, – прошу вас оставить нас одних, так нам с господином бароном, думается, проще будет продолжать беседу.
Оба беса отвесили ему поклон и беззвучно исчезли, будто растворились.
Фон Штраубе уже успел пообвыкнуться глазами в темноте, мог теперь разглядеть весь силуэт незнакомца и был даже несколько удивлен, обнаружив, что у того из-под мантии вовсе не копыта, а сверкающие под свечой сапоги. Если бы сам он лежал не в гробу, если бы не этот скелет и не гипсовая фигура Бафомета[53]53
Бафомет – фигура с лицом кролика, воспринимавшаяся многими как изображение дьявола (впрочем, толкуемая по-разному); элемент символики некоторых масонских лож.
[Закрыть] на стене, то после давешних разъяснений, данных «сиятельством», можно было бы считать, что их разговор не имеет ничего инфернального под собой.
– Так вы всего лишь масоны? – наконец-таки понял фон Штраубе.
– Смотрите-ка, часа не прошло – уже и догадались! – насмехнулся незнакомец. – Не понимаю только ваших слов насчет «всего лишь». По своему нынешнему положению можете судить, что мы сила достаточная, дабы ее значение не стоило так уж приумалять.
– Да уж, как не сила! – в свой черед попытался съёрничать барон, хотя насмешничать, лежучи в гробу, было не так сподобно. – Попытаться отравить в ресторации трех дворян, а на деле отравить только лакея! Признайтесь – сие дело ваших рук!
– Мда, некоторая неудача, – довольно легко согласилось «сиятельство». – Впрочем, ныне я этой неудаче весьма рад – живой, вы, по-моему, представляете собою много большую ценность, нежели ваш хладный труп.
– И отравленный шоколат в куншткамере – тоже ваша работа? – продолжал насмехаться фон Штраубе. – И нищий на паперти?
– Если вас интересует ответ, – с той же легкостью отозвался крючконосый, – то его уже получили на прошлый ваш вопрос. Неудача, коей весьма рад.
– Однако же, – спросил фон Штраубе, – не многовато ли неудач для такой грозной силы, каковой вы себя рисуете в своем воображении?.. Кстати, балка, упавшая на голову несчастному конногвардейцу Спирину, – не ваша ли придумка? Поскольку Мюллер хозяин дома, ему привесить балку не составляло труда.
– А вот это нет! – решительно отмело «сиятельство». – Мы тогда еще и о вашем существовании не знали. Тут поищите-ка лучше у себя в ордене. И в случае с отравленным исподнего и с отравленными дровами мы, уверяю вас, ни при чем.
– Ну а заманить Бурмасова играть в карты и обыграть вчистую, что для любого шулера не великая задача – тоже знак вашего могущества? – не унимался барон. И, снова вспомнив о друге, спросил: – Кстати, что все-таки с Бурмасовым? Где он?
– Да живой, живой ваш князь, – поспешил заверить его незнакомец. – Нам он живой вовсе уж был без надобности, Мюллер со Жлухтовым хотели его по-тихому удушить да и спалить в печке – имеется у них такая для подобных дел. Но я им не дал – догадывался, что вы после эдакого вовсе не пожелаете вступать со мной в беседу. А побеседовать же нам, право, есть о чем…
– Никаких не будет бесед, – с решимостью сказал фон Штраубе, – покуда не удостоверюсь, что Бурмасов жив. Не хотите моих условий – можете и меня отправлять в свою печку. Так где же он?
– Не слишком далеко отсюда, – нехотя отозвался крючконосый. – Еще второго дня пришел в себя, теперь связанный лежит. Я уже приказал доставить его сюда, чтобы вы могли удостовериться. Ну, можем приступать к беседе?
– Я его должен увидеть, – сказал барон, – прежде не услышите от меня ничего.
Незнакомец спросил:
– Моего честного слова, я так понимаю, вам недостаточно?
Фон Штраубе только усмехнулся в ответ.
– Ладно, – ничуть не оскорбился крючконосый. – Скоро сможете его лицезреть. До той поры молчите себе сколь угодно, однако ваше молчание никак не помешает говорить мне, и слуха, полагаю, вам не поубавит. Все равно не обойтись без моей преамбулы; не станем же попусту терять время. Итак… Да, действительно, мы намеревались вас убить. Если вас интересуют причины – скажу… Мне перед вами таиться нечего. Коли под конец беседы не склонитесь на мою сторону, то все равно отправитесь в уже упомянутую печь вместе со всеми услышанными секретами и, кстати, вместе с другом вашим князем… Так вот, о причинах… В стране, как вы уже сами знаете, плетется заговор против царствующей особы… Знаете вы также, что престолонаследник – скажем так, не душа, но знамя этого заговора. Однако взойти на престол он готов, но, будучи весьма набожным, смерти отца не желает. Простите, что пересказываю уже известное вам… И вдруг выясняется, что в Мальтийском ордене есть некий ясновидящий, который эту смерть уже узрел в своих наитиях, может поведать о том кронпринцу и тем испортить все дело. А он вполне может, ибо сразу после встречи с императором, уже в карете по дороге домой вслух высказал о скорой печальной кончине государя…
«Но от кого вы узнали, что было в карете?» – хотел было спросить фон Штраубе, однако вспомнил о своем зароке держать рот на замке, пока не увидит живым и здоровым Бурмасова, и заставил себя промолчать.
– Сразу вслед за тем, – продолжало «сиятельство», – как вы помните, на вашу персону начались покушения. Правда, о той ловушке, в кою вместо вас попал Спирин, я ничего сказать не могу, сие тайна и для меня тоже. Как, впрочем, и в случае с дровами, и с исподним. Но вот нападение на офицеров на экипаж – это уж точно дело рук заговорщиков. После неудачной попытки они обратились за подмогой ко мне, поскольку многие из них состоят в нашей ложе. Я никак не мог отказать своим братьям в помощи… Ах, право, было бы лучше, если бы вы не ребячились, а перебили меня, коли известное вам рассказываю… Ну да ладно, с преамбулой я уже закончил, теперь можно и приступать к главному. Не будь этого, нам бы разговор не понадобился – давно уже стали бы золой в печи… Так вот, после того как господин Мюллер своевременно поставил меня в известность о вашем разговоре с князем Бурмасовым, мои планы касательно вас решительнейшим образом переменились. О, я сразу понял, кто вы в действительности! Вы надежда наша, вы наш брат!
– Брат, которого держат в гробу и пугают печью, – все же съязвил фон Штраубе. Он не забыл о своем зароке до встречи с Бурмасовым не вступать ни в какой разговор, но перечить он уж никак не зарекался.
Незнакомец сделал вид, что не услышал этих слов.
– Да, наш брат! – повторил он. – Ибо все мы – дети одной и той же вдовы!
Фон Штраубе опять язвительно вставил:
– Вот уж никак не ожидал, что у меня вдруг столько самозваных братьев появится! Наподобие Мюллера, Жлухтова да и вас тоже.
На сей раз крючконосый не стал делать вид, что глухой, и воскликнул:
– Тем не менее все мы братья! Не по кровному, конечно, происхождению, а по великой тайне, связующей нас! По тайне священного Грааля, сохраненной для нас тамплиерами!.. Ведь это дело лишь случая – что отпрыск деспозинов очутился на Мальте; но мы, также наследники тамплиеров, только северная ветвь – мы так же верны этой тайне!
– Допустим, но я-то вам зачем? – спросил фон Штраубе, поскольку вопрос ни к чему не обязывал его.
Глаза у «сиятельства» теперь горели, как у безумца, каковым он, возможно, и являлся.
– О, – снова воскликнул он, – мы, северная ветвь, именуемая вольными каменщиками, мы пока что несчастные дети вдовы, дети, все слабее ощущающие свое родство с нею. Но окажись подлинный деспозин среди нас – и мы из пустой чаши Грааля превращаемся в чашу наполненную!.. Престолонаследник с некоторых пор с нами, но, почувствовав пустоту в самой нашей сердцевине, он может легко отойти от братства. Но если среди нас деспозин, тот, кто обладает даром предвидения… одному Господу известно, на сколько веков вперед… если с нами тот, кто несет в жилах самую священную для всякого христианина кровь… тогда все будет иначе. В этом случае после того как заговор достигнет своей цели (а он ее достигнет – вы сами сие предвидите!), наихристианнейший Александр станет видеть в нас главную опору и себе, и потомкам своим! Не будет здесь более могущественной силы, чем наше братство! Вы же – о, вы будете превознесены так, что станете в том подобны своему далекому предку царю Давиду, своим предкам Меровингам. Здесь, в далекой России, вы воссоздадите новую Септиманию!
– Царствие земное взамен Царствия Небесного – вы, я так понимаю, именно это предлагаете мне? – спросил фон Штраубе. – Надеюсь, вы помните, кто еще подобное предлагал? Князь тьмы! И что ему было отвечено?
– «Изыди, Сатана», – непроизвольно ответил крючконосый, и правда похожий на демона. – Но нет, не царить я вам предлагаю, а быть кровью, сердцем всего нашего братства, пожираемого без вас червоточием пустоты.
Фон Штраубе спросил:
– А царить в этой благословенной Септимании станет кто-то наподобие вас? – и он почему-то вспомнил увиденную в недавнем своем наитии далекую, из будущих веков звезду, повисшую над разоренной страной.
Однако «сиятельство» опять перестало его слышать и, горя в своем уже очевидном безумии, продолжало:
– Идите к нам, идите, барон! Ваш орден влачит жалкое существование, его былая слава осталась во временах крестовых походов и, поверьте, не возродится уже никогда. Будущее за нами! Наши сторонники исчисляются десятками тысяч, наше око везде! С нами сильные мира сего! Умоляю, станьте же нашим новоявленным Мессией!..
Между тем фон Штраубе еще раз попытался шевельнуть непослушными руками. Теперь они, кажется, подчинялись ему. И к ногам уже опять приходила кровь. Пожалуй, сейчас у него достало бы сил вылезть из гроба и даже, покуда они одни, управиться с крючконосым безумцем.
Однако…
– Однако я до сих пор не вижу Бурмасова, – сказал он. – Вы говорили, что прячете его где-то недалеко…
Крючконосый прислушался и сказал:
– Да вон и подъехали. Думаю, это как раз вашего друга и подвезли. Но имейте в виду, барон, дальнейшая судьба, самая жизнь вас обоих всецело зависит от того ответа, которого я жду от вас.
Действительно, в глубине темноты уже скрипнула дверь, с той стороны послышались шаги и чей-то стон – неужели Бурмасова?..
– Стало быть, иначе печь? – спросил фон Штраубе, разминая руку для хорошего удара...
– Увы! – ответил крючконосый. – В этом случае вы просто не оставите мне другого выхода. Сначала сгорит ваш Бурмасов, а следом вы. И золы никто не найдет. – Он обернулся в сторону шагов, доносившихся из темноты: – Мюллер, это вы наконец?.»
В ответ, однако, послышался голос Никиты, вполне живой и бодрый:
– Тут он, тут, ваш Мюллер. И второй тоже с ним. Беспокоиться не извольте, граф. А темнотища, скажу, у вас – право же, как в натуральном аиде…
Чиркнуло огниво, зажегся фонарь, и в его свете фон Штраубе увидел картину, которой увидеть никак не ожидал. Хорошо связанные, согбенно стояли оба беса, Мюллер и Жлухтов; рты у обоих были заткнуты кляпами, и они издавали только слабое мычание. А позади них стоял, посмеиваясь, Никита Бурмасов и рядом – незнакомый барону гвардейский сержант.
– Вы для нас, граф, я слыхал, и печку уже приготовили, – так же насмешливо продолжал Никита. – Уж не нас ли торопитесь живьем спалить? Может, для растопки с господина Мюллера начнем? В нем как-никак жиру побольше, гореть будет лучше.
Мюллер, трясясь от страха всеми своими жирами, снова что-то промычал.
У крючконосого «сиятельства» вырвалось показавшееся фон Штраубе в сложившейся препозиции совершенно глупым восклицание:
– Что происходит?! В чем дело, господа?!.
– Считайте, граф, революция, – ответил сержант. – Власть в вашей преисподней переменилась.
– Ах, вот как… – пробормотал граф.
Неожиданно он произвел стремительное движение, и в обеих руках у него оказалось по пистолету.
Одновременно прогремели три выстрела, и все заволокло пороховым дымом. Лишь когда дым рассеялся, фон Штраубе смог увидеть результат.
Одна пуля, выпущенная крючконосым, сразила скелет, и он всеми костями рассыпался по полу, только череп, оставшись цел, продолжал скалиться страшной своей ухмылкой. Другая угодила прямо в лоб Жлухтову, и тот, связанный, лежал, как тюк, на полу с огромной, фонтанирующей кровью дырой в простреленной лысой голове.
В руке у Бурмасова тоже дымился пистолет, а крючконосый граф, явно уже мертвый, медленно сползал по стене, и в его застывших глазах все еще полыхало, не успев угаснуть, безумие.
