Текст книги "Время зверей (СИ)"

Автор книги: Евгений Щепетнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Возьми! – девушка протянула залитый кровью нож Юре, и тот отшатнулся, как от ядовитой змеи. Все-таки слабоват мой напарник!

– Давай сюда – протянул я руку – Тебя как звать?

– Рита. Или Марго…Маргарита я – бесстрастно-опустошенно сказала девушка, и побрела к машине, в которой ее привезли. Залезла на заднее сиденье, и осталась сидеть, прикрыв глаза и запрокинув голову.

– Совсем у Ритки крыша поехала! – вполголоса сказала пухленькая девчонка, на вид лет пятнадцати, не больше – Колется постоянно, все больше и больше. Говорит, иначе не выдержу.

– Все колются? – не выдержал, спросил я.

– Почти все. Или курят. Или бухают! – пояснила другая девушка, худенькая брюнетка в школьной форме с коротким подолом. На ней белые чулки и от нижнего края юбки до края чулков виднелась полоска голой кожи шириной с ладонь. Это должно было выглядеть очень сексуально – для педофилов, мечтающих подмять школьницу-малолетку (она и изображала такую школьницу), но мне было только противно. Да, я за легализацию проституции, но лишь для того, чтобы государство наконец-то взяло под официальный контроль все публичные дома и подобные заведения – как и было когда-то, до революции. Чтобы девушек осматривал доктор, и чтобы в «работницы» публичных домов не попадали вот такие несчастные малолетки. Взрослые имеют право распоряжаться своей жизнью как хотят – пусть хоть в топке сожгут свою жизнь, но эти подростки…

Тело у них как у взрослых женщин, а вот мозги! Ну как можно сесть в машину к нескольким кавказцам? Как можно было поверить и пойти на работу к этим уродам? Неужели не понимали, чем это может кончиться?

Именно официальный контроль. Потому что все, без исключения подобные организации находятся под контролем – только вот неофициальным. Обычно их крышуют как раз те, кто должен бороться с подобным явлением. То есть – менты. И это давно уже никому никакой не секрет. И только потому, я считаю, проституцию не легализуют – что бы себе ни напридумали добропорядочные обыватели. Никто не заботится о нравственности, все просто и тупо до полного бесстыдства: если проституцию выведут на свет, легализуют, доходы крышующих ментов сразу упадут. А ментам это надо?

Время от времени по телевизору показывают, как менты разгоняют очередной бордель, как идет борьба с уличной проституцией. Смешно. Разгоняют тех, кто чем-то не угодил – кого-то ведь надо щемить? Иначе – зачем нужны менты?

– Что с нами сделаете? Что дальше?

Это та же «школьница». Она смотрит на меня, кусая пухленькие губки, и похоже что готова расплакаться. Или броситься бежать. А мне сцена вдруг напомнила старый фильм «Белое солнце пустыни» – сейчас и речь скажу, как товарищ Сухов. Мне даже вдруг стало смешно – ни к месту, ни к времени.

– Девчонки! – начал я, пару секунд собираясь с мыслями – Ваши паспорта внизу, в подвале. Я забрал их у ваших…хмм…хозяев. Сейчас мы отведем вас вниз, к остальным девушкам. Не пугайтесь, все вы уйдете отсюда и пойдете туда, куда вам надо. Мы ничего плохого вам не сделаем. Ваших обидчиков мы убили. Вопросы есть?

– Кто вы? – «школьница» недоверчиво посмотрела мне в глаза – Как вас звать?

Юра было дернулся что-то сказать, но я медленно повел головой справа налево – молчи!

– Никак. Никак нас не звать. Скоро за вас возьмутся менты – завтра. Или послезавтра – когда кто-то обнаружит трупы. Потому вам завтра надо уехать куда-нибудь подальше и переждать.

Девушки переглянулись, а я махнул рукой:

– Все, пошли!

– А почему мы сейчас не можем уйти? – «школьница» оглянулась на ворота поместья – Зачем в подвал? Что вы хотите с нами сделать?!

– Нам нужно где-то провести эту ночь – не стал скрывать я – а если сейчас вас выпустить, вы привлечете к себе внимание. И нам тогда отдых не светит. Так что сидите пока в подвале, а утром мы вас отпустим. Еще вопросы? Или хватит?

Девушки промолчали и по одной потянулись туда, куда я показал. Ко входу в подвал. Ну а мы за ними.

Юра жил все эти дни как в тумане. Он боялся своего спутника, но при этом он им восхищался. Это был не человек. Человек не мог двигаться с такой скоростью. Человек не мог творить того, что творил его напарник. Он убивал с такой легкостью, так небрежно, что казался ангелом смерти, спустившимся с небес, чтобы покарать грешников. Ни малейшего сомнения в правильности своих действий, никаких угрызений совести или самокопаний. Просто, легко и даже с легкой улыбкой – увидел таракана, раздавил его, пошел дальше. Разве таракана жалеют?

Лицо. Лицо этого мужчины – оно притягивало взгляд. Жесткое, с глубоко запавшими будто горящими глазами, оно иногда становилось мягким, улыбчивым, и тогда Юра видел того, прежнего Андрея Каргина, не Самурая. Он знал историю Каргина, ему рассказали. И Юра сочувствовал Андрею до глубины души. Но при этом все-таки боялся. Если Самурай решит, что Юра мешает его планам – он уберет его с дороги, как кучу мусора.

У Самурая имелись свои принципы. Он был палачом, и убивал только тех, кто этого заслуживал. С его точки зрения. Он присвоил себе право судить и карать, и ни одно государство мира с таким поведением своего гражданина никогда и ни за что не согласится. И не согласилось. И теперь Самурая травят, как волка за флажками. И какой бы Самурай ни был умелый, сильный, быстрый – с государством ему точно не сладить. Государство раздавит любого, ибо его ресурсы – людские и финансовые – поистине безграничны. И Юра это прекрасно понимал, он не был дураком.

Но Юре хотелось быть рядом с ним. Впервые в жизни он делал что-то важное, пусть даже и не укладывающееся в рамки закона. И Юра хотел быть похожим на Самурая. Бесстрашным, непобедимым бойцом, не знающим сомнений.

После того, как Самурай перебил сутенеров, Юра вдруг задумался – а что будет, если он и в самом деле останется рядом с Каргиным? Что его ждет? И недолго думая, спросил об этом самого Самурая.

– А сам ты как думаешь? – Самурай задумчиво посмотрел на Юру.

– Ты же меня не убьешь? – серьезно спросил Юра, не сводя глаз с собеседника.

– Нет. Не убью – кивнул Самурай с самым что ни на есть серьезным выражением лица – не за что. А просто так я никого не убиваю.

– А мое предательство? Я же тебя сдал гэбэшникам!

– Предают родину. Друзей. Я не родина и не друг. Так как ты мог меня предать? Ты делал то, что нужно было сделать для выживания. И я тебя не виню. Я тебя понимаю, хотя и не одобряю.

– Я могу остаться с тобой?

Самурай помолчал, посмотрел на Юру, и тому вдруг почудилось, что в глазах Каргина мелькнула грусть. Да такая грусть, что сердце вдруг заледенело и засбоило. Юра понял, почему тот назвал себя самураем.

– Ты понимаешь, почему я назвался Самураем?

Юра едва не вздрогнул. Он что, мысли читает? И тут же сам себя отругал – читает! Сам говорил – читает! Но только прикоснувшись, на расстоянии не может. Или может?!

– Почему?

– Потому что я иду к смерти. Настоящий самурай всю жизнь готовится к смерти. Он ищет ее. Вся его жизнь – путь к смерти. И все, кто окажется рядом с ним, когда он найдет смерть – умрут. И ты умрешь, если останешься рядом со мной. Лучше будет, если ты отойдешь в сторону, займешься своей жизнью, своими делами. Обещаю, я не забуду тебя, и если сумею вытащить те деньги, что ты мне посулил – подкину тебе на жизнь. Не забудь – тебе еще мать хоронить. Если пойдешь со мной – не похоронишь. И потеряешь всю свою жизнь. А еще – ты мне помешаешь. У тебя нет документов, а придется выехать за границу. Я выехать смогу. Потому завтра я отвезу тебя туда, откуда ты сможешь добраться до своей квартиры, а сам поеду на кладбище. Я должен похоронить мою подругу. Должен!

– Прости…не обижайся только, ладно? А зачем тебе ее хоронить? Ее ведь там нет. Это тело всего лишь оболочка, душа улетела. И ты подвергнешь свою жизнь опасности только ради того, чтобы увидеть, как пустое тело закопают в землю?

Самурай посмотрел на Юру пустым, холодным взглядом, и у того сердце ушло в пятки. Вот сейчас двинет, и башка с плеч! Что в голове у этого странного типа? Ох…язык мой – враг мой!

– Мне нужно побывать на похоронах. Кое с чем разобраться – медленно, глядя в пространство ответил Самурай после недолгой паузы – А потом я свободен. Относительно свободен. Абсолютно свободных людей нет. Хотя…если только какой-нибудь святой отшельник в тайге? Да и то он зависим – от дичи, от людей, приносящих ему подношения. От погоды. От здоровья.

– Неужели тебе не хочется жить? – снова вырвалось у Юры – я не понимаю! Ведь ты еще молодой! Я знаю, что у тебя погибла семья, но ведь ты мог бы найти любимую женщину! Она бы родила тебе детей! Зачем умирать?! Я не хочу, чтобы ты умирал! Ты хороший человек, я знаю! Не надо тебе умирать! Ты посмотри, сколько подлецов живут, и ничего им не делается, живут себе, и живут, а ты умрешь?! Это ведь несправедливо!

– У меня была женщина – лицо Самурая сделалось каменным – и завтра я буду ее хоронить. Я должен выполнить свой долг перед ней. Хотя бы так.

Он помолчал, бросил взгляд на Юру, и его лицо вдруг озарилось слабой улыбкой. Самурай на несколько секунд сделался тем, кем он в принципе и был – молодым мужчиной с приятным, хотя и немного резковатым лицом, на котором не было никакой печати – «убийца». Печальные глаза, тонкие губы со складкой в уголках – просто человек, а не супермен, способный уничтожать врагов, как клопов.

– Ты правда считаешь меня хорошим человеком? – спросил Каргин, продолжая улыбаться – Даже после того, что ты рядом со мной видел?

– А что я видел? – пожал плечами Юра – ты заступился за несправедливо обиженного человека, убил негодяев. Наказал плохих людей. Освободил из рабства девушек, которых мучили бандиты. При этом не пострадал ни один хороший человек! Так в чем ты плох?

Самурай вдруг нахмурился, отвел глаза, будто что-то вспомнил и не хотел об этом говорить. Потом тоже пожал плечами:

– Может быть и так. А может и не так. Я старался быть справедливым. Я хотел справедливости – всем. Но это утопия. Не может быть справедливости для всех. С точки зрения волка – справедливо было бы сделать так, чтобы овцы своим мясом утолили его голод. Он ведь не может есть траву! А справедливо ли это с точки зрения овец? Все относительно, Юра. Жить…наверное, все-таки мне хочется жить. Но при этом я понимаю, что скорее всего скоро умру. Меня будут ждать на похоронах. Обязательно будут ждать. И уйти оттуда будет очень трудно. Глупо, правда? Когда знаешь, что идешь практически на верную смерть – и все равно идешь…

Мы выехали из коттеджа около десяти часов утра. Именно выехали, а не вышли – я сидел за рулем крузака, который обнаружил в гараже. Новенький черный крузак, пахнущий краской и рыкающий мощным движком. И самое главное – пока что нигде и никак не засвеченный. Девушки, которые сидели в подвале его не видели. Прежде чем выехать, я сходил в подвал и бросил в одну из клетушек связку ключей от всех камер. Так что пока девицы открывались замки, мы уже успели уехать.

Ночь девушки провели в подвале, но это вряд ли сказалось на их самочувствии – мы натащили им еды, питья, и даже спиртного – благо, что вина и водки в доме было запасено на месяцы вперед. Бросили им всякого тряпья – матрасы, одеяла, подушки – чтобы можно было поспать, ну и ведра – чтобы справлять нужду. Ничего, не рассыплются. Ругались, конечно, мол – отпустите, ироды, прямо сейчас отпустите! Но я само собой не поддался. И на слезы – тоже.

Когда бросал ключи, сказал, что они могут грабить дом сколько хотят, но если не хотят, чтобы их обвинили в убийстве сутенеров – пусть как можно быстрее сваливают из города. То есть повторил то, что говорил ночью – авось до них все-таки дойдет.

То, что они опишут меня и моего спутника ментам, если (когда) попадутся – в этом я не сомневался. Зачем им меня беречь? Своя рубашка ближе к телу.

Прежде чем ехать на кладбище, поехали в центр города. Существовал, конечно, риск того, что машину узнают – не всю же диаспору я вырезал, кто-то да остался. Ну и узнали, и что? Стекла тонированные, кто сидит внутри – не видно. Гаишники остановят – так деньги все решат. Слава богу, нужды в деньгах у нас нет. Откупимся. Вот от гэбэшников не откупились бы. А от этих – запросто.

Купил, все что мне нужно было в небольшом магазинчике, о котором многие и не знают. Парик, краску для лица, и все такое. Потом заехал в магазин для…хмм…в общем – для бедных. Ужасные штаны «прощай молодость», ужасные ботинки, в которых ногу стягивало так, что казалось – сунул ее в «испанский сапожок». Орудие пыток инквизитора.

Кстати, всегда поражало – почему дорогие итальянские ботинки надеваешь в магазине и пошел, кажется, что ходишь в них всю жизнь и давно разносил? А если купить ботинки фабрики «Скороход» и попытаться выйти в них в город – обезножишь на неделю, сотрешь ноги в кровь. Ведь вроде все похоже – кожа, нитки, ничего больше! Но те носятся годами и не убивают твои ноги, а эти стирают их до кровавого мяса!

В общем – нашел более-менее мягкие стариковские ботинки невероятного уродства (и где они такие только берут?!), и теперь пытаюсь их «разносить», сидя на кожаных сиденьях джипа и делая зверскую рожу.

Похоже, что рожа моя настолько сейчас зверская, что мой напарник серьезно обеспокоился – чего это я так озверел? Пришлось объяснить. И чувствую – паршивец еле сдержался, чтобы не расхохотаться. А что смешного? Здоровые ноги – это очень важно. С больными ногами далеко не убежишь!

А потом я стал стариком. Согбенным, морщинистым, дряхлым стариком с деревянным батожком. Жаль, что батожок мой не такой, как у Сазонова, который, кстати, и навел меня на мысль об изменении внешности. Я конечно героический парень, и вообще самурай, но вот как-то перехотелось мне умирать. Хочется посмотреть на мир – я же ведь нигде еще и не был! Ничего не видел! А чтобы посмотреть – надо, как минимум, выжить.

Я не обольщаюсь – мол, нарядился, и стал невидимкой. Но мне нужно подойти к могиле, а я боюсь, что если пойду в своем обычном виде – подойти мне не дадут. Начнут действовать раньше, чем мне это надо.

Странно, правда, только мне ужасно захотелось пожить. Ну, просто пожить – для себя! Не только для того, чтобы судить и карать! Жить, как большинство людей в мире – тихо, скучно, обыденно. Как в анекдоте:

«– А что ты будешь делать, когда выйдешь на пенсию?

– Куплю домик с верандой, кресло качалку. Сяду на веранде в кресло-качалку и буду так сидеть – день, два, неделю…

– А потом?

– А потом начну качаться»

Закончил трансформацию за полчаса до времени «Ч». Как раз, чтобы спокойно доехать до кладбища, припарковаться и влиться в ряды скорбящих. Чтобы завершить свое преображение, я загнал машину в посадки за городом рядом с кладбищем, и пользуясь зеркалами джипа все устроил.

На парковке у кладбища как всегда сидят женщины, торгующие искусственными цветами (неужели у них кто-то покупает эдакое убожество?). Кто делает все эти венки, искусственные розы и гладиолусы? Целыми днями крутить из бумаги кладбищенские цветы…спокойная, бесцветная жизнь!

Нет, я не хочу такой спокойной жизни. В моем представлении спокойная жизнь выглядит несколько иначе. Например – небольшой такой домик на острове Керкира. Веранда, и на ней кресло-качалка. А я сижу, смотрю на море, на закат и тихо-тихо так начинаю раскачиваться. Ну да, просидев неделю без раскачивания. Или две.

Юру оставил в машине, строго-настрого наказав не высовываться и сидеть «до победного». Перед тем как подъехать к кладбищу, в тех же посадках устроил тайник, в который сложил оружие и самое главное – деньги. Вдруг придется бросить машину и бежать что есть сил – не с дипломатом же скакать? Да еще и отбиваясь от преследователей. Конечно, я рассчитывал, что никто не обратит внимание на седого старичка с отшельничьей бородой, но кто знает? Не надо считать противника идиотом. Чревато.

Юре сказал, чтобы он ждал меня два часа. Если по прошествии двух часов я не появлюсь – идет куда хочет. Или – куда может. Значит, я не смог появиться. Возможно – уже мертв.

По дорожкам, под палящим солнцем, постукивая палочкой. Уступаю дорогу похоронным процессиям, упорно тащусь вперед, горбясь и прихрамывая.

Сегодня день похорон, автобусы-«пазики» с черной полосой по боку медленно, скрипя сочлениями и попердывая вонючими глушителями, пробираются по асфальтированным дорожкам, доставляя свой груз до выкопанной в желтой глине яме. Все там будем. Кто-то в глине на Жареном Бугре, как местные называют район кладбища, кто-то в черноземе на Березиной речке, кто-то на горе в Заводском районе. А кто-то вылетит из трубы черным дымом, чтобы оставить после себя только горстку пепла. Из праха вышли, в прах уйдем.

Здесь, на кладбище, как никогда понимаешь бренность своего бытия. Может и правда мы живем в Аду? Отбываем свой срок, чтобы умерев отправиться лучший мир? Или просто придумали себе утешение, ведь так обидно признавать, что твоя душа, твой разум, твоя личность отправится в небытие! Насовсем. Навсегда.

Где именно находится участок я узнал в администрации кладбища – там на стене висит огромная карта кладбища, этого города мертвых, и на ней все участки помечены. Если ты обладаешь пространственным воображением и не совсем идиот в картографии – найти искомое место вовсе не сложно.

Когда подошел к выкопанной яме, возле которой уже торчала металлическая табличка с фамилией, именем, отчеством покойницы, катафалка еще не было. Но стояла группа рабочих – четверо, и среди них мужчина одетый почище, явно или бригадир, или мастер. Остальные трое в потертых, выцветших робах, с лицами не отягощенными лишним интеллектом.

Кстати сказать, только совсем ничего не смыслящие в жизни люди могут думать, что землекопы, копающие ямы под могилы – совсем опустившиеся в жизни люди, алкаши и бомжи. Отнюдь, на место могильщика-землекопа всегда была чуть ли не очередь, и брали сюда совсем не всякого. Очень высокие зарплаты, а еще – чаевые от клиентов. Знаю одну бандитскую группировку, которая поднялась именно на кладбище – все землекопы были ее участниками. Конечно же, со временем они уже не держали в руках ничего кроме рюмки и ствола, но начинали именно так – с рытья могил. Странные годы, странное время… Время зверей.

Возле этих четверых стоял памятник, на камне которого было выгравировано лицо моей покойной подруги, и ее данные. Сазонов постарался, точно. Денег небось вывалил кучу – чтобы за такое короткое время все суметь организовать. Но я отплачу ему – если останусь жив.

Стоя чуть в сторонке, на дорожке, я мониторил обстановку вокруг себя, внимательно отслеживая любых потенциальных противников, но пока что ничего опасного не замечал. Да, я отметил для себя «Волгу», стоявшую в тридцати метрах на противоположной дорожке, и «БМВ» с наглухо тонированными стеклами в пятидесяти метрах – с другой стороны. Но больше никаких достойных внимания объектов не было. Если не считать четверки рабочих, которые слишком уж внимательно смотрели по сторонам, и лица которых не очень соответствовали потертым робам. Слишком чисто выбриты, да и прически у них…не как у могильщиков. Скорее, как у оперов. Похоже, что ждут меня. Ага…вон как зыркают по сторонам! И выправка не как у работяг. А я было хотел подойти, поговорить насчет установки памятника…

Кстати – а чего они его притащили? Вообще-то, насколько я знаю, памятник устанавливают не сразу, а через несколько месяцев после похорон. Чтобы сгнил гроб и земля осела. Впрочем, возможно я и ошибаюсь. Нет у меня опыта в могильных делах.

Я на могиле жены и дочки не был несколько лет. Трусость? Нет, скорее – самосохранение. Я не уверен, что на их могиле не вышибу себе мозги. Не могу видеть их лица на памятнике. Живые, смеющиеся, такие родные лица.

Впрочем, их там нет, моих любимых. Они во мне. В моем сердце, в моем мозгу. А там…там просто оболочки, в которых нет души. И мне ужасно хочется, чтобы загробный мир и правда существовал. Ведь тогда я смогу с ними встретиться…

Катафалк подъехал в половине первого. Опоздал на полчаса. В нем не было никого, кроме угрюмых парней, явно работников похоронного агентства, и распорядителя похорон, юриста, которого Сазонов нанял, чтобы тот проследил за всеми процедурами. Мать Надина умерла полтора года назад – рак. За месяц сгорела. Так что никому о похоронах не сообщили. Наверное у Нади была какая-то родня, но ни я, ни Сазонов о ней не знали, потому сообщить о смерти их родственницы никому не могли.

Да и зачем? Что им Надя? Наследство? Что у нее есть, чтобы родня активно возбудилась по поводу наследства? Квартирка в Ленинском районе? «Старый фонд», построена еще пленными немцами. Вещички, кое-какие украшения, что я ей дарил – все осталось в моей квартире, в которую я со времени нападения на меня на шоссе ни разу даже не попробовал войти – по понятным причинам. Когда-нибудь, возможно, я все-таки туда вернусь. Но не сегодня, не сейчас. А может и никогда не вернусь. Вскроют квартиру чужие люди, выкинут наши фотографии, наши вещи – что получше возьмут себе, остальное, как и фото – на помойку.

Гроб с телом Нади поставили на табуреты возле могилы и отошли в сторону, повинуясь жесту юриста. Прощаться с моей женщиной было некому. И уходит она в иной мир среди грубых, равнодушных мужиков. И виноват в этом я. Косвенно виноват, конечно – не я же ее убил. Но виноват. И ничего с этим не поделаешь.

Я поднялся со скамеечки возле одной из могил, и заковылял к гробу. Я старался изобразить все так, будто какой-то старик заинтересовался чьими-то похоронами и решил подойти – совершенно случайно. Нет, я не обольщался в том, что меня, де, невозможно узнать. Узнают. Но какое-то время мне это даст – время, чтобы уйти. Или – чтобы принять решение.

Снайперов я не боялся – здесь нет высотных зданий, негде засесть снайперу. А все возможные места, где можно стрелять с земли я обошел, осмотрел. Бугор, он и есть бугор – все, как на ладони.

Бледное лицо, накрашенные губы. Хотели сделать так, чтобы Надя выглядела как живая. Свои деньги они отработали.

На лбу бумажка с молитвой. Я не атеист, и не воцерковленный, я вообще непонятно кто. То ли верю, то ли не верю. Но даже если бы я не верил – пусть будет, хуже-то не будет. Хуже уже некуда. Прах и тлен.

Я наклонился над телом, дотронулся до руки Нади и едва не вздрогнул от холода. Ее рука была ледяной, и странно, если бы было иначе. Сердце сжалось от боли, защемило, и глаза заволокло влагой. Все. Теперь – все!

– Опускайте! – скомандовал распорядитель, и сотрудники агентства взялись за ремни. Глухо застучал молоток. Гроб тихо ушел в прохладное зево могилы, а я поднял горсть земли и бросил ее на крышку. Все. Долг исполнен. Теперь надо уйти живым.

Я повернулся, и оценил ситуацию: отход был перекрыт «рабочими». Они уже не прятались под своими личинами – стояли, держа в руках пистолеты, расслабленно, но готовые взорваться фонтаном движений и пуль.

Из «Волги» вылезли пятеро.

Из «БМВ»…да, это они. Трое моих бывших друзей, и с ними вместе два человека, одного из которых я знал – Сергачев. Пока четверо держали меня на мушке, мои друзья подходили ко мне шаг за шагом, и я с тоской вглядывался в их лица. Сколько вместе пережито! Сколько раз плечом к плечу я с ними сражался против всего мира! И вот…

Как так вышло? Почему? Деньги? Страх?

– Почему? Деньги? Страх?

Я сам не заметил, что сказал эти слова вслух. Они услышали, лицо Янека исказилось в гримасе ярости и досады. Потом оно снова разгладилось и приобрело выражение, которое никогда не с летало с его смазливой физиономии – проказливое, насмешливое, доброжелательное.

– Андрюх, ну а ты как хотел? У нас семьи! Ты не забыл, что мы женились? Что у нас дети теперь есть? И кстати – мы не подписывались участвовать с тобой в акциях по ликвидации! Извини, ты сам по себе, мы сами по себе.

Косой и Казак потупили взгляды. Им было стыдно. Но они согласны с Янеком. Янек всегда был шустрее остальных. Вот и сейчас он выступил первым. И ни малейшего стыда.

– Предать друга легко, Янек? Ничего в душе не ворошится? Сердце не щемит?

– Слова. Все – слова! – криво усмехнулся Янек – Слова ничего не значат. Ты зачем сюда пришел? Умереть? Ты же у нас самурай – ты ищешь смерти. А мы не ищем ее. Мы жить хотим. Так что ты сам по себе – мы сами по себе. Сдайся, Андрей. Иначе…

– Иначе вы меня заставите? – кивнул я, рассеянно глядя по сторонам – И что сделаете? Убьете? Что вам за это обещали?

– Не хотим мы тебя убивать! – это уже Косой. Покраснел, видимо все-таки его проняло – Если только не заставишь! Сдайся! Отсидишь. Выйдешь – деньги у тебя есть, ничего страшного. И на зоне живут. И мы поможем, если что.

– Ну, спасибо…друг! – ухмыльнулся я – Вы хотя бы дождались, когда мою подругу закопают. Не стыдно, на могиле-то?

– Своя рубашка ближе к телу – хрипло выдавил из себя Косой – А Надю жаль. Но мы ни причем. Ошибка вышла!

– Ошибка вышла! – вмешался гэбэшник которого я не знал – Им был отдан приказ вас задержать, а они начали стрелять. Эксцесс исполнителя! Сдайтесь, я гарантирую вам жизнь!

– Так это вы отдали приказ тем, кто стрелял в меня на трассе? – медленно спросил я, вглядываясь незнакомца, и уже зная ответ.

– Я же вам сказал – голос мужчины резок и неприятен. Он точно раздражен – Я отдал приказ задержать! Стрелять только в крайнем случае!

Мужчина осекся – понял, что прокололся. «В самом крайнем случае» – это слишком растяжимое понятие. Вот его и растянули. А результат сейчас лежит под этим холмиком, прекрасная и холодная, как лед.

И я двинулся вперед, войдя в боевой режим. Теперь я это делал легко и просто – даже усилия воли не надо. Просто весь мир становится медлительным, скучным, едва передвигающимся в пространстве. Звуки низкие, трубные, будто труба, сзывающая мертвецов на Страшный Суд. Пора всем получить по заслугам.

Батожок у меня не простой. Нет в нем стального клинка, но…сам по себе, сделанный из прочного, выдержанного дерева – он страшное оружие. Великий фехтовальщик Мусаси своего противника на поединке просто забил оструганным веслом, будучи с похмелья, после ночи, проведенной в борделе. Я тоже провел ночь в борделе, в руках у меня деревянная трость – так чем я не Мусаси?

Только вот противник у меня не один, и в руках у противников не мечи – пистолеты. Но разве это может быть преградой самураю, готовому умереть? Особенно, если он мутант.

Трость ударила по запястью ближайшего, стоявшего с пистолетом в руке. Рука сломалась в месте удара, согнувшись почти под девяносто градусов там, где сгибаться не должна. Пистолет полетел на землю.

Выстрелить успел только четвертый – шустрый оказался парень. И лучше бы он не стрелял – я-то успел уйти с траектории выстрела, а вот те, кто бежали на помощь от «Волги», не успели. Куда умудрился попасть этот недоделок – я не знал. Главное, одного из бегущих как в замедленной съемке парня сбило с ног, будто ему в грудь врезали кувалдой. У «макарова» хорошее останавливающее действие, и на короткой дистанции он вполне даже неплох. Вон как парнишку приголубил!

Мысли ворошатся где-то на периферии сознания. Теперь не время для мыслей, теперь – только действие. А если задумаешься, какой конечностью двигать – можно ведь и упасть. Как та многоножка, которую спросили, как она ходит со столькими ногами. Только я, в отличии от многоножки, упаду навсегда. Навечно.

Разинутый рот Сергачева. Он что-то кричит, но что именно, кому кричит – разобрать не могу. Изо рта вырывается только что-то вроде ыыыы…ррр…аааа…рррр… Будто рычит огромный волк. Или медведь. Утробно так рычит, и совершенно непонятно. Я ведь звериного языка не знаю.

Прости, Сергачев, хоть ты и сука еще та! Придется и тебе полежать рядом со товарищи! По голове тебя бить не буду – мало ли, спишут еще по комиссии, и останутся работать только лишь вот такие ублюдки как этот, рядом с тобой. Тот, кто убил мою Надю. Не сам убил, да – но какая разница? С его подачи! До московского его начальника я добраться не сумею…пока не сумею. А вот до него – запросто! И нет тебе пощады!

Гэбэшник уже почти достал пистолет, когда мой деревянный «меч» вонзился ему в горло. С перебитой гортанью не живут, но я все-таки добавил еще и в висок. Теперь – точно конец.

И тут же едва успел уйти от быстрого, очень быстрого удара, направленного мне в горло! Янек! Ах ты ж сука…про вас как-то и забыл, увлекшись выбиванием мозгов у ваших кураторов! А тем временем…

Янек был очень быстр. Очень. А еще – у него великолепная техника. Вот только есть одно «но» – Янек знает не все, что следовало бы знать. Контрудары, блоки – вроде бы и знает, но…немного не так, как я. Все-таки молодец Сазонов – и ЭТО предусмотрел.

Сбоку прилетело от Казака – ногой. Блокировал тростью и тут же нанес удар в пах – теперь долго не сможет заниматься сексом, уверен. Пусть простит меня его Галинка. Да и голени его не поздоровилось – блокировал-то я жестко, если не сломал, так трещина – это запросто. Ах ты ж…друг! Бывший друг. Интересно, как вы сумеете перевести предприятие на себя?! Ведь оно принадлежит мне – и охранное агентство, и магазины, и недвижимость. Подпись подделаете, да? Кто мол, потом, будет дознаваться – переписал я имущество на вас, или нет!

Косой медлил, но наконец-то и он «разродился». Этот попытался ударить сзади, в затылок, и тут же получил жесточайший тычок тростью в солнечное сплетение. Не, ребята, здесь вам не тут, чтобы – вот! У меня уровень покруче, чем у вас, и я немного быстрее. И точно – сильнее. У вас был курс уколов в усеченном варианте, не такой, как у меня. И тренировки мои были пожестче, и почаще. Вам до меня, как до вершины Эвереста! Без ложной скромности, да.

Все-таки пропустил от Янека, пока ронял Косого – заехал он мне по уху. Вскользь, метил-то в висок, но не сложилось. А вот у меня сложилось. Руку я ему сломал выше локтя – поймал на отходе из серии. А потом выключил ударом в скулу. Хлестким таким ударом, с виду совсем не сильным. Нокаут. Не стал я их убивать. За-ради нашей прошлой дружбы. Прав был Сазонов – не поднялась у меня рука. А у них вот – поднялась…

А потом началась настоящая свистопляска. Те, что из «Волги», не мудрствуя лукаво, просто начали меня убивать. Всеми доступными им способами, а именно: подвергнуть меня процедуре отравления свинцом.

Нет, от пуль я увернуться не могу, при всей своей скорости. Но вот заметить, как в твою сторону поворачивается ствол, как палец начинает давить на спусковой крючок – это запросто. То есть нужно лишь вовремя заметить и отпрыгнуть в сторону. И будет мне счастье. Или не будет. Зато пуля пройдет мимо.

Как я скакал! Интересно было бы посмотреть со стороны на это безобразие! Мордовороты с перекошенными от злости и напряжения лицами палят, как заведенные, и не могут попасть! А я дергаюсь из стороны в сторону, прыгаю, пригибаюсь, и всяко своим видом изображаю, что не желаю получить пулю в жизненно важные органы, но желаю набить морды этим чертовым придуркам. Кто это зрелище видел – век не забудет. Ну только представить – седой старик с палочкой выписывает кренделя, как цирковой акробат, а перед ним стоят несколько мужиков с пистолями и палят почем зря!