Текст книги "Господин следователь. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
– Круг подозреваемых… – фыркнул Игнатьев. – Как-то вы странно выражаетесь. Ваш батюшка тоже любит что-то этакое завернуть.
– Сергей Петрович, – как можно мягче сказал я. – Ежели у вас имеются претензии к моему батюшке, это не повод изливать свою неприязнь на мне. Допускаю, что я не слишком правильно формулирую вопросы, но, если вы бесконечно станете придираться к моим словам – это займет много времени. Я, в данный момент, на службе.
– Я вообще не слишком-то понимаю – зачем вы явились? – недовольно сказал Игнатьев.– Да, я написал жалобу о пропаже, но только потому, что ваш городовой был слишком настырным. Слухи, видите ли… Положили бы мою жалобу куда-нибудь под сукно, а что вам еще? Ожерелье все равно не отыщут. Я что, не знаю, как работает наша полиция? И вы бы спали себе спокойно.
– Савушкин, который принимал у вас жалобу, не просто городовой, а коллежский регистратор, помощник частного пристава, – уточнил я. – Он, как руководящий сотрудник правоохранительных органов, обязан реагировать на любые жалобы населения. А со своей стороны хочу вас заверить, что мы приложим максимальные усилия, чтобы отыскать пропажу.
Ух как я завернул! Умею ведь изъясняться витиевато.
Мысленно же обматерил своего лучшего друга Василия Абрютина, который отреагировал на слухи о краже и отправил разбираться помощника пристава. Заодно обругал и Савушкина. На хрена, было ему проявлять активность? Пришел бы к Игнатьеву, а получив отворот-поворот, вернулся в участок и с чистой совестью исправнику доложил – «терпилы не хотят заяву катать». Все чинно и благородно. Но вслух сказал:
– Сергей Петрович, случилась кража. Ожерелье рано или поздно где-нибудь да обнаружится. Но одно дело, если его приобретут как неизвестную драгоценность, другое – если станет известно, что вещь краденая.
– Уверен, что новая хозяйка уже украсила им свою шею.
– Даже если и так, то возможно, что она сообщит о своей покупке в полицию, – пожал я плечами, хотя был уверен – никто в полицию с крадеными вещами не придет. А опознать ожерелье, как краденое – дело почти нереальное. Ладно, если Игнатьев отказывается сотрудничать, настаивать не стану. В конце концов, это хозяин должен быть заинтересован. Напишу рапорт, приложу к жалобе, вот и все.
Но отставной коллежский советник неожиданно заявил:
– Что ж, если вы пожелали заполучить хомут на свою шею – извольте. Если уж быть совсем точным, то наше ожерелье именуется колье-пластрон.
Господи, да за что же мне это? Понимаю, что к понятию ожерелий относится все, чем женщина может украсить шею. Бусы – там бусинки нанизаны в один ряд, колье – это когда много бусинок или драгоценных камней. А тут еще и пластрон какой-то. Слово наверняка французское, я его даже где-то и слышал. Или читал.
– Хотите узнать историю этого ожерелья? – поинтересовался Игнатьев.
Не то, чтобы я хотел ее услышать, но деваться-то все равно некуда. Вижу, что человек хочет поговорить. А тут как раз слушатель подвернулся, неважно, что это следователь, а еще и сын Чернавского, который помешал занять вожделенное кресло вице-губернатора.
– Конечно хочу, – улыбнулся я.
– Моя супруга происходит из рода Рюриковичей, – гордо сообщил мне Игнатьев, поглядывая на мою реакцию.
Конечно же, я не мог обмануть его ожиданий и почтительно протянул:
– Оу!
Получилось, почти как вау, что любят произносить девчонки в моем времени, но Сергей Петрович остался удовлетворен.
– Она из Рюриковичей, но не из князей.
Я снова кивнул.
– Да-да, достойных людей немало. Дмитрий Овцын, он тоже из Рюриковичей.
А других-то я и не знал. Но Овцына – участника экспедиции Беринга, историки знать обязаны.
– Мария Сергеевна – из рода Заболоцких. Только, не Заболотских, и не из Зооболотских, а именно из Заболоцких. Увы, в последние годы ее род почти разорился, сама вышла за меня замуж почти бесприданницей. Детей у нас нет, поэтому, нам хватало. Но тут, скоропалительно умирает ее двоюродный дед – полковник, герой войны восемьсот двенадцатого года. Он проживал в Боровичах, имение продано за долги. Когда Никита Степанович умер, оказалось, что он указал своим наследником внучатую племянницу. По правде-то говоря, мы хотели отказаться от наследства. Дом полуразрушенный, но к счастью, долгов уже не было. Подумали – да и согласились. Сам дом уже не продать, но за землю немного выручили, а еще оставалось убранство. Вы обратили внимание на полы в вестибюле?
– Обратил.
– Этот мрамор вывезен из дома полковника Заболоцкого, да и мебель, которая в моем доме, бронза, все прочее – все оттуда же. Кованая лестница – вообще чудо. Сначала все это просто лежало в моем новгородском доме, я собирался выстроить новый, а когда, по милости вашего батюшки, остался без должности, на которую рассчитывал…
– Сергей Петрович, – перебил я хозяина, – мой батюшка здесь совершенно не при чем. Вы сами знаете, что кандидатов на должность вице-губернаторов представляет сам губернатор, а то и министр, но утверждает назначение государь. Мой батюшка вообще не собирался становиться вице-губернатором, у него были другие планы, но если государь скажет, что надо, то батюшка ответит – есть.
– Но ваш родовой дом в Новгороде, там же имение…
– Так имения у нас и в других губерниях есть, – пожал я плечами. – Дома, имения, а батюшка нынче живет на съемной квартире, пусть он и товарищ министра.
Что-то мне самому стало жалко Чернавского-старшего. Бедный, мыкается по съемным квартирам.
– Сергей Петрович, – спохватился я. – Вы лучше про ожерелье расскажите – очень интересно.
– А, ну да, – спохватился и Игнатьев. – Ожерелье мы отыскали в лаковой шкатулке. Продавать мы его не собирались, но показали сведущим людям. Я специально в Москву ездил, показывал старым ювелирам. Оценили его в три тысячи рублей.
– Три тысячи? – засомневался я. – А почему так дорого?
– Три – это та цена, которую нам дадут сразу, – усмехнулся Сергей Петрович. – Можно подыскать покупателя – дадут и пять, а то и десять. Но это, если продавать у нас. В Европе его оценят дороже. Цепочка, золотая оправа, рубины, сапфиры. Но это не главное. Главное, что его изготовил сам Бемер.
– Сам Бемер? – сделал я изумленный вид, хотя впервые в жизни услышал имя этого ювелира.
– Именно так. Колье помечено его личным клеймом – три буквы C. A. B. в овале с лилиями. Что означает – Charles Auguste Boehmer. А Шарль Бемер был ювелиром королевы Марии-Антуанетты. Как она оказалась у полковника – мы не знаем.
Да, понимаю. Просто антикварная вещь стоит одну цену, а вещь с историей – гораздо дороже. Этак можно и саму французскую королеву притянуть. Но я продукт двадцать первого века. Знаю, какое количество картин великих художников выходит из мастерских студентов Академии художеств, а уж сколько у нас Фаберже – это не в счет. Но все может быть. А колье могло оказаться у полковника очень просто – «затрофеил» во время взятия Парижа. Нет, будем считать, что полковник – человек порядочный и благородный, а колье ему подарила какая-нибудь пылкая парижаночка, за ночь любви. Что хорошо, так это то, что на колье имеется клеймо.
– Сергей Петрович, вы сможете нарисовать – как выглядело ожерелье?
Рисовать нам пришлось вместе. Игнатьев руководил, а я трудился. Когда продукт нашего совместного творчества лег на бумагу, Сергей Петрович крякнул:
– Наверное, вам лучше попросить мою супругу – она нарисует лучше.
Глава 14
Кандидатка в кухарки
Открыв калитку, привычно ответил на козье блеяние – «Манька, свои» и только тогда увидел, что у крыльца притулилась черная фигура, занесенная снегом.
Опыт подсказывал, что в такое время ко мне во двор с добрыми намерениями не приходят, кинул взгляд на поленницу – успею ли допрыгнуть? Еще мысленно выругал самого себя – револьвер-то, конечно, в столе оставил. Потаскал я свою игрушку с месяц, потом надоело.
Рука полезла в карман за свистком – хоть он-то на месте, но в перчатке неудобно, пришлось стаскивать. Ладно, если кто-то из парней неподалеку, а то – свисти, не свисти, не досвистишься. У нас не Санкт-Петербург, где городовые службу несут в пределах достижения свиста, провинция, в которой один городовой на весь город.
И так вот, держа в левой руке свисток, а правой приготовившись отражать удары, подошел поближе.
Мать честная! Женщина! Это не кухарка ли моя заблудившаяся? Наверное, снова наклюкалась, приперлась, а ключа-то у нее нет. Неужто замерзла по пьяной лавочке?
Нет, не она. И фигура иная, да и осанка. Не то девка, не то молодая баба, хрен его знает. В старом полушубке, в платке, да еще и в лаптях. Явно крестьянка, потому что в городе так не ходят.
– Голубушка, тебе чего? – как можно спокойнее спросил я, хотя меня пробирал колотун. Нервы, что б им пусто было.
– Я… – попыталась ответить женщина, но не смогла.
Скорее всего, явилась какая-нибудь жалобщица из деревни, в суд пойти побоялась, да и поперлась ко мне на квартиру. А мой адрес узнать – плевое дело.
– Нет, голубушка, нечего здесь сидеть, – строго сказал я, положив руку на ее плечо, а потом слегка дернул.
От моего движения женщина плавно упала на бок, в сугроб.
Она что, пьяная? Или больная?
Потом дошло, что женщина просто замерзла! Вот, только баб мне замерзших не хватало.
В критические ситуации в мозгу возникают мысли из того прошлого, которое еще не настало – звонить на «103» или на «112». Мол, женщину замерзшую нашел, заберите. А если, не дай бог, что с ней случится – замучаешься объяснять сотрудникам полиции, что я ее впервые вижу, из дома не выгонял, не морозил.
Но это лишь мысли, потому что, пока я думал, руки работали – отпирали замок, а потом, подхватывали женщину под мышки, втаскивали ее в сени, а потом и в избу.
В доме я уложил ее прямо на пол, быстро зажег одну свечу, потом вторую. Удивительно, но ни разу Кузьме на хвост не наступил. Но кот у меня парень умный, понимает, когда можно под ноги лезть, а когда нет.
И куда мне ее теперь? В земскую больницу сбегать, или к Федышинскому? А что они сделают?
В баню бы ее, так не топили, к тому же, не уверен, что горячая баня хорошее средство для согревания замороженных. Или замерзших. Читал как-то, что один приличный человек подобрал на автобусной остановке замерзшую девушку, привел домой, усадил в горячую ванну, а она взяла, да и умерла, потому что сосуды не выдержали резкого перепада температуры.
Тихонечко матерясь, принялся стаскивать с женщины тулуп, лапти – веревки какие-то, едва размотал, онучи прелые, воняют, хотя и считается, что не должны у женщин ноги вонять, а потом, взяв ее на руки (не худенькая, пуда четыре будет) потащил в дальнюю комнату, где некогда была хозяйская спальня, а потом, до своего бегства к Десятовым, обитала Аня. Там до сих пор и кровать раскладная стоит, и подушка. И даже одеяло. Белья, правда, нет, а стелить чистое я не стану, обойдется. Прямо так и положил, в юбке и кофте, хотя, наверное, стоило бы раздеть. Вот только, допрежь мне раздевать незнакомых женщин не доводилось, лучше не начинать.
Женщина что-то бормотала, пыталась сопротивляться, но я чуть ли не силой уложил ее на кровать, укутал одеялом. Подумав, принес еще и покрывало со своей собственной кровати.
М-да, дела. А что дальше-то делать? Какую помощь оказывать?
О, а ведь где-то (в кухонном шкафу, внизу) у меня имеется «волшебное средство» – русская водка, успевшая загубить не одну душу. Но при разумном употреблении эта жидкость может быть и лекарством. Федышинский, когда приходил меня в шаферы звать, оставил, а я про нее и забыл. Налив с четверть стакана, пошел к женщине.
Вроде, лежит, в сознании, но ее трясет. Трясет – это хорошо. Живая. Плохо, если потом заболеет. Коли заболеет лечить придется. Сам в дом занес, уже выгонять нельзя.
– Ну-ка, голубушка, выпей, – предложил я.
Женщина спорить не стала, но, когда стала брать стакан, рука тряслась и пришлось помогать. Выпила с глоток, а все остальное пролилось.
Что пито, что лито. Надеюсь, хоть что-то да до желудка дошло?
Забирая стакан обратно, спохватился – а руки-то холоднущие! Не отморозила ли?
– Ой, барин, прости…
Ну-ко ты, разговаривать начала. Разговаривает, значит точно, будет жить.
Сходил за бутылкой, приказал:
– Руки давай.
Плеснув водки, принялся растирать женщине ладони, а потом ступни ног и пятки. Федышинский точно убьет, если узнает, куда водку дел. Не знаю, насколько действенен этиловый спирт, но, по крайней мере, кровообращение должен восстановить.
– Ой, хорошо-то как… Тепло.
Ишь, действует водка-то. Теперь, наверное, «находку» стоит напоить чаем.
Вскипятил свой верный «эгоист», заварил.
Пока возился, женщина уже совсем отошла. Зубами не стучит, не бормочет.
– Голубушка, тебе чай сладкий сделать или как? – поинтересовался я, а женщина словно бы испугалась: – Ой, барин, не надо на меня тратиться. Кипяточку дашь, таки ладно.
Знаем мы, таких напуганных. Вон, Татьяна тоже поначалу всего пугалось, чуть что – ревела, а потом фортель выкинула – ушла в запой и к хозяину не вернулась.
Чаю я налил, сахара положил немного, потом отставил слегка остыть. Крутой кипяток в руках не удержит, а в блюдце наливать – так в постели из него не попьешь. А пока надо подтопок затопить. Дрова у меня в него с утра сложены, а топить надо.
А женщина, тем временем, уже села, и ноги с постели свесила.
– Ты чего? – удивился я.
– Так неловко ж, когда ухаживают, словно за больной, – смущенно пояснила женщина.
– Лежи.
Послушалась, легла обратно. А я, решив, что чай уже можно пить, пошел поить «отмороженную» даму. Еще поставил поближе к постели свечу, чтобы рассмотреть – кого хоть я в дом-то притащил?
Пока женщина пила, я безо всякого стеснения ее рассматривал. Не сказать, что красивая – так, обычная. Судя по двум косам, уже не девка, а баба. С возрастом угадать сложнее. Дал бы ей лет тридцать, но, коли сделать поправку на тутошние реалии, то женщине не больше двадцати пяти, а то и меньше.
Дождавшись, пока незваная гостья не выпьет чай, забрал чашку.
– Рассказывай, – предложил я тем тоном, которым иной раз обращаются к малолетним правонарушителям.
– А что рассказывать-то? – растерялась женщина.
– Как что? Во-первых, кто такая. Как зовут, откуда пришла.Во-вторых – зачем пришла?
– Фроська я. Ефросинья то есть. По мужу покойному Федотова. Пришла я с горки.
– С горки? – не понял я.
– Горка – деревня наша, возле Тоншалова, – пояснила женщина.
Пазл начал складываться. Муж покойный – значит, вдова. А коли пришла из деревни, скорее всего, работу ищет. Где деревня Горка не знаю, их у нас в уезде штук пять. Еще Крутцов много. Больше только деревень с названием Двор.
А Тоншалово – село большое, верстах в десяти от Череповца. Далековато.
– Пришла ко мне в кухарки наниматься?
Мог бы и сразу догадаться, следователь хренов. С каких рыжиков к тебе во двор заявится молодая баба, да еще и ждать станет? Точно, профессиональная деформация. Все меряю служебными делами, а тут бытовуха.
– Пришла, барин, – кивнула Ефросинья. – Я ж утром в город пришла, ходила и спрашивала – хоть в няньки согласная, хоть в кухарки. Но никому не надо. Говорят – в няньки уже старая, а кухарками по осени нанимаются. Потом добрые люди нашлись, сказали, что господин следователь кухарку ищет, я и пришла.
– И давно здесь торчишь?
– Так время-то я не мерила, но с полудня, так это точно.
Получается, она меня часов шесть ждала, если не семь? Я нынче обедал у Десятовых, о том, что ко мне кто-то пришел, ни сном, ни духом. Ладно, что на ужин домой явился – жареную картошку доедать.
– Повезло тебе, – покачал я головой. – Я мог бы и позже прийти, тогда бы ты здесь в снеговика превратилась.
– В снеговика?
– В снежную бабу, – хмыкнул я. – Слышала песню – Слепили бабу на морозе, руки-ноги-голова? И доживет ли до весны такая краля? Если бы замерзла, так до весны бы ты точно не дожила.
Ефросинья только глазами заморгала. Правильно, откуда она могла эту песню слышать? И я бы ее не знал, если бы один из друзей отца не был поклонником группы «Воскресение».
– Стряпать умеешь? – поинтересовался я. Глупый вопрос. Женщина (трудновато мне слово баба дается) из деревни и стряпать умеет, и все прочее. Но Фрося стала перечислять:
– Щи умею, кашу, пироги пеку…
– Хватит. Верю, – отмахнулся я. Уточнил: – Помимо стряпанья еще воду носить, полы мыть, дрова носить. Еще тебе придется в лавку ходить, провизию покупать, баню топить.
– Так это само собой, не велика работа, – удивилась Ефросинья. – Коза во дворе блеет – ей там не холодно?
– Не холодно. Сарай для нее специально утеплили. Кормить ее надо, а вот доить нет.
– Мне уже сказали, – совершенно серьезно ответила женщина. – Дескать – следователь человек молодой, умный очень порядочный. Юбку тебе задирать не станет, невесту любит. Но есть у него заскок – козу в сарае держит, от которой молока нет. И кота своего балует – а рыжий зажрался, мышей не ловит.
– На кота моего не наезжай! – строго сказал я. – Кузя – он многих людей получше.
Ефросинья спохватилась.
– Ой, прости барин…
– Это ты про заскок или про что?
– Так как мне сказали, так я и повторяю.
Я отмахнулся. Правильно народ говорит. Держать козу, которая не дает молока? Вон, даже наши гимназистки из Мариинки обзаводятся дойными козочками, доить учатся. И трудотерапия, и свежее молоко, двойная польза
– Я и сам знаю, что Манька – это заскок. А вот про Кузьму – это зря. Мышей он ловит. Но, голубушка, если желаешь у меня работать – придется тебе с моими заскоками смириться. И козу кормить, и кота баловать. Поверь – эти заскоки еще не самое страшное.
– Так на то барская воля, – выдохнула кандидат в прислугу.
Сам знаю, что барская воля. Был бы я мужиком, у которого два медяка в кармане, так давно бы такую козу под нож пустил. Пользы нет, а расходы, пусть и не слишком большие, но лишние. Но у меня и серебро водится, и золото, так что, присутствие козы на своем кошельке не отражается.
– А что еще народ про меня говорит?
– Так много что говорят. Мол – молодой, честный. И добрый еще… А добрый – это я сама поняла.
– Это ты о том, что я тебя в дом занес, чаем горячим напоил? Нет, Ефросинья, это не доброта. Сама посуди – померла бы ты у меня во дворе, а мне потом возись – родственников ищи, о кладбище беспокойся. Проще тебя отогреть, чем на похороны тратиться.
– Шутник ты барин, – покачала головой Фрося. – Еще говорили, что у тебя кухарка была – девчонка сопливая. Она-то тебе козу и привела. А потом она тебе сестрой оказалась, пришлось в гимназию отдавать. Умная она оказалась для нашей гимназии, хоть и вредная. Так ты ее в Питер отправил, к родителям.
Ладно, что не коза сестрой оказалась. А вредная – тут я согласен. Но скучно мне без этой вредины.
Деловые вопросы можно позже решить. А я есть хочу. Наверняка, и моя будущая кухарка тоже.
– Из еды у меня нынче только картошка, – сообщил я, водружая на нагревшуюся плиту сковородку. Вздохнул: – Были соленые огурцы, но я их уже слопал. Завтра в лавку пойдешь – купишь, что нужно. На хозяйство я тебе деньги оставлю.
– У меня котомка во дворе осталась, – спохватилась Ефросинья. – Я с собой сухари ржаные брала, осталась пара.
Женщина порывалась выскочить во двор – как была, босиком, но я заставил ее сунуть ноги в опорки от валенок, оставшиеся не то от Татьяны, не то от Натальи. Еще сообщил:
– Уборная у меня в сенях, слева.
Наверняка в туалет хочет, а спросить стесняется.
Судя по тому, что в сенях заскрипела дверца, угадал. Потом стук дверей, а будущая кухарка появилась с котомкой.
– Руки мыть – там, – кивнул я в строну рукомойника. – С мылом.
– С мылом? – недоуменно спросила женщина, но руки мыть пошла. Ухватив с полочки кусок душистого мыла, принюхалась, покачала головой – не то с осуждением, не то с изумлением. Дескать – и чего это баре жируют?
Пока женщина мыла руки, разложил картошку по тарелкам, вынес в свою столовую, которая еще и гостиная. А она присовокупила свой взнос – два черных сухаря.
– Сегодня ты у меня вроде гостьи, – предупредил я. – Поэтому, едим вместе, но в будущем – ты меня здесь кормишь, сама на кухне.
– А я могу и прямо сейчас на кухню уйти, – заявила Ефросинья.
Ишь ты, гордая. Но мне нравится.
– Я же сказал – сегодня ты гостья. Гость за одним столом с хозяином садится, а прислуге не положено. Если не передумаешь, станешь прислугой, но завтра.
Ефросинья закусила губу и принялась есть. Похоже, изголодалась баба. Она, от своих щедрот, предложила мне один из сухарей, но я не рискнул. Уж очень он страшно выглядел. Размачивать неудобно, а хрупостеть, как моя сотрапезница, зубы жалко.
А ведь нам маловато, на двоих-то. Я ж не рассчитывал, что у меня за ужином гости будут. Ладно, мы с ней еще чаю попьем. Сахар у меня есть, еще какие-то окаменевшие печенюхи завалялись. Выкинуть собирался, а теперь, пожалуй, можно гостье скормить.
– Пошли самовар ставить, – сказал я. – Покажу, что к чему. А то посмотришь – что где лежит, проще так будет.
Поставить самовар не проблема, а Ефросинья предложила «ноу-хау» – засыпать в трубу не холодные угли, а горячие, прямо из печки. Ишь, а чего я сам до такого не додумался?
В ожидании самовара спросил:
– Жалованья какое просить станешь?
Ефросинья растерялась
– А я и не знаю, сколько просят. Может, рубля два? Если два, так я очень довольна буду.
Точно, что баба из деревни. Другая бы твердо сказала – рубля три, а то и четыре. Аньке, в бытность ее кухаркой, платил семь, хотя она и стоила все двадцать. Татьяна обходилась в пять рублей, не считая тех денег, которые я ей выдал на обновки. Деньги, конечно, вылетели в трубу, но винить некого.
– Стану тебе платить три рубля. Харч, как ты понимаешь, мой. Со временем, коли сработаемся с тобой, стану платить побольше.
– Ой, барин, спасибо тебе…
Ишь, обрадовалась. Но, слава богу, руки мне не бросается целовать. А, так Тоншалово и прилегающие к нему деревни из бывших монастырских вотчин, а там крестьяне стали государственными давно.
– Фрося, у меня к тебе просьба, – начал я, а когда женщина вскинула голову, сказал: – Барином ты меня не зови, именуй Иваном Александровичем.
– Нет, так нельзя, – покачала головой Ефросинья. – Я баба простая, в прислугах, значит, ты мой барин.
– Ладно, как знаешь, – хмыкнул я. – Если тебе удобнее барин, значит, барин.
Даже прикольно, если меня станут барином называть.
– Да, – спохватился я, – тебе народ говорил, что я летом или осенью из Череповца уехать могу? Меня в столицу хотят перевести.
– Нет, не говорил.
Тоже верно. Откуда череповецкий обыватель может знать подробности службу судебного следователя? О том, что император планирует перевести меня в Питер, знает Председатель суда, да исправник. А еще Леночка, ее родня. И Мария Ивановна Лентовская, а также прислуга. И Татьяна, экс-кухарка и бытовая алкоголичка, которую я собирался в столицу забрать.
– Если ты мне понравишься… – начал я, потом спохватился, разъяснил: – В том смысле, что работать хорошо будешь, тебя с собой заберу. Разумеется, если ты согласишься. Зачем мне кухарку искать, если своя есть? Поедешь?
– Нет, не поеду, – твердо ответила Фрося. – Поработаю у тебя, а как уедешь, стану новых хозяев искать. Не найду – в деревню вернусь. Бог даст, не пропадем.
Твердо ответила. Даже слишком. А баба-то молодая, должно быть любопытно, как там в Питере. И почему во множественном числе? Ах ты, чего тут сложного?
– Детей у тебя сколько?
Женщина замялась, опустила голову вниз.
– Фрося, я к тебе не мужья набиваюсь, чтобы ты от меня детишек скрывала. Дескать – сразу-то всех не покажу, пусть привыкнет. Так сколько?
– Доченька у меня. Одна. Мы и женаты-то всего два года были. Нюшеньку родила, а потом овдовела.
– Доченька – это хорошо, – хмыкнул я. – А почему говорить не хотела?
– Слышала, что не любят хозяева, если у прислуги дети есть. Мол – такая прислуга станет просить, чтобы хозяева ее с детками повидаться отпустили, а то и вовсе попросит, чтобы ребенка в дом взять.
– Девочка у тебя с кем оставлена?
– С батькой да с мамкой. У них у самих с хлебом плохо – на Рожество стали кору добавлять, но дочку, дай бог прокормят. А мне сказали – иди, работу в городе ищи. Глядишь, хоть сама прокормишься, а что сможешь – Анютке подкинешь.
Знаю-знаю, что плохо в нашем уезде с хлебом. Земля плохая, урожайность такая, что до весны мало у кого зерно остается. Не от хорошей жизни череповецкие мужики промыслами занимаются, да извозом.
– А родители мужа не помогают? – поинтересовался я, но увидев, как у женщины перекосилось лицо, махнул рукой. – Ладно, допытываться не стану, не мое дело. Захочешь девочку навестить – скажи, отпущу.
Кажется, только разоспался, как меня кто-то затеребил за плечо.
– Барин, а что на завтрак-то тебе сготовить?
Я чуть не подскочил. Отвык, что в доме есть еще кто-то, кроме меня. Татьяна, когда с утра приходила, замком гремела, это я слышал. А времени-то сколько? Почему будильник не зазвенел?
Я подтянул к себе часы, щелкнул крышкой.
– Ефросинья, ты что, ошалела? Половина пятого.
– Так я…– забормотала что-то моя кухарка.
Ну да, уж на что я теперь рано встаю, но деревенский люд встает еще раньше. Им же и корову доить, и все прочее.
– Иди досыпай, – пробормотал я, переворачиваясь на другой бок.
– Так я уж и печку стопила. А еще кот орет – жрать просит. А кормить-то его чем?
А кот у меня всегда по утрам орет, а жрать он хочет в любое время.
Эх, беда. Раз уж проснулся, то придется вставать. Знаю за собой такую особенность.
Чуть было не скинул одеяло, но вспомнил, что сплю в исподнем, а там, спереди, имеется прореха.
– Иди, сейчас штаны надену, и приду.
Новая кухарка, оказывается, времени зря не теряла. Успела вынести помои, принесла воды из колодца, а теперь уселась на кухне в уголке и смотрела на меня, ожидая приказов. Первым делом я поставил кипятиться мой маленький самоварчик – горячая вода нужна. И мне на утреннюю чашку кофе, и для Кузьмы с Манькой. Пока кипятится, приступлю к водным процедурам.
– А на завтрак у нас только картошка, – сообщил я, закончив умываться. Вспомнил: – В углу корзина, там что-то есть. Почистишь. Потом в голбец слазаешь, еще наберешь. Есть еще пара луковиц, но они проросли. Хлеба нет – лавка в девять откроется. Но как-нибудь и без хлеба позавтракаем.
Еда без хлеба – вроде, не совсем и еда. Но куда деваться?
Показал Ефросинье – какую миску брать, чтобы складывать туда чищеную картошку.
– Картошечку как сготовить? Жареную или вареную? – поинтересовалась Ефросинья.
– Не торопись, я тебе покажу, как картошку жарить.
– Так нешто я сама не сумею? – удивилась Фрося.
– Так, как я люблю – не сумеешь.
– Барин, а где у тебя капуста квашеная, огурчики? В сенях я не видела.
– Нет у меня ни капусты, ни огурцов. Грибов соленых у меня тоже нет. Я же сказал – в лавке все купишь. И крупы не забудь, тоже все позаканчивалось. Постного масла бутылка, соль еще есть. А все остальное…
Я отворил нижнюю дверцу буфета, где у меня хранились домашние припасы. Увидел мешочек с мукой. Точно, я же недавно блины пек, в мешочке еще половина – фунта два. О, есть чем козу кормить.
В сенях у меня еще кусочек свинины. Отрезаю от него тоненькие ломтики, обливаю кипятком и даю Кузьме. А чем мне еще кота кормить, если кошачий корм не продают?
Ефросинья, успевшая почистить картошку, наблюдала, как я навожу теплое пойло для козы – старательно размешиваю вилкой муку в теплой воде, кормлю кота, не выдержала:
– Барин, я бы тебе из мяса супчик сварила! А из муки лепешки какие, или хлеб бы испекла. Можно и калачей напечь. Чего пшенную муку на скотину переводить? Кожуру картофельную сварить – так и хватит с нее.
Понимаю я Ефросинью. Барин изводит хорошие продукты, которые самим бы есть и есть, на козу.
– Для мяса у нас пост, а из муки, что хочешь пеки. Смотри, и запоминай. Тебе самой придется и кота моего кормить, и козу.
Кухарка огляделась по сторонам, шагнула к печке, на которой полагалось быть противням, спросила:
– А противень где?
Я только пожал плечами. У Натальи противень был, но он уехал в Нелазское вместе с остальными вещами. Новый купить так и не сподобились – пироги не пекли.
– Сковородка имеется, – кивнул я на буфет, где хранилась посуда. У меня их даже две. Одна от Натальи осталась, вторую Анька как-то купила.
– Ну, хоть сковородка, – вздохнула Ефросинья и принялась стряпать – высыпала в кастрюлю муку, посолила, развела водой. Туда бы еще яичко, так тоже нет.
Я тоже принялся священнодействовать. Уж коли встал рано, есть время, чтобы поджарить картошку именно так, как я люблю[23]23
Картофель очистить, нарезать крупной соломкой и поместить в холодную воду на 20 минут, периодически помешивая. Лук нарезать тонкими полукольцами, обжарить на растительном масле так, чтобы он стал мягким и прозрачным. Обжаренный лук вытащить из сковородки, положить на тарелку. Картофельную соломку обсушить, долить в сковороду масло и жарить. Когда появится золотистая корочка, добавить лук. Перемешать. Жарить еще минут 15. Солить в самом конце.
[Закрыть].
Еще нужно накормить козу. Вон, изводится. Я вынес Маньке утреннюю порцию теплого пойла в глубокой миске. Специально для этой заразы покупал, чтобы удобнее было. Козлуха недоверчиво покосилась на болтушку, попробовала и напрочь отказалась есть. Привыкла, видите ли, если в воде размочен хлеб.
– Манюня, если болтушку не жрешь, значит, сытая, – заметил я. – Хлеб у меня закончился, до вечера ничего не будет. Лопай, пока все теплое.
– Ме-ее? – недоверчиво переспросила коза, а потом потянула мордочку к миске. Едва успел на пол поставить – чуть из рук не выбила.
Притащив козе сена, сунул в кормушку и вернулся домой.
Ефросинья, тем временем, уже успела заместить тесто, и теперь лепила что-то похожее на крендельки.
– И что это будет? – поинтересовался я.
– Калачики будут, – сообщила женщина, устанавливая крендельки на сковородке. – Жалко, противня нет, придется в два приема.
Ну, калачики так калачики, попробуем.
А мне еще бриться, и утренняя доза кофе не принята – все воду извел. Пришлось опять ставить «эгоист».
– Барин, так лучше сразу большой самовар поставить, – сказала Ефросинья. – А на козлуху вашу, надо с вечера пойло на муке заваривать, да в печку ставить. К утру сопреет, мороки меньше.
– Вот ты теперь и возись, – хмыкнул я. – Будешь ты Маньку кормить – утром и вечером
– Прости, барин, на резком слове, но ты свою козу перекармливаешь, – покачала головой кухарка.
– С чего это я ее перекармливаю?
– Я же забыла сказать – вчера, пока тебя во дворе ждала, две барышни к тебе заявились.
– Барышни? – удивился я.
– Ага. В господских польтах, с этими, как их там? Сумки, в которых книжки носят.
– Портфели?
– Наверное, но я не знаю.
– И что?
– Одна из сумки хлебушек достала, вторая – листья капустные. И начали твою Маньку кормить. На меня зыркнули – а ты кто? Я отвечаю – мол, к господину следователю в кухарки хочу наняться. А они – а мы, дескать, вадимовцы, над Иваном Александровичем шефствуем, а еще – над его козой. Барин, а кто такие вадимовцы? И что такое шефствовать?
