Текст книги "Господин следователь. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Глава 5
Книжные дети

Кто сказал, что в XIX веке все справочники отличались чрезвычайной точностью? Кажется, об этом нам твердили на источниковедении. В нашу канцелярию привезли экземпляр «Памятной книжки Новгородской губернии на 1885 год». Говорят – рановато, обычно приходит не раньше февраля-марта. Конечно же полез смотреть раздел, касающийся Череповца. И что я увидел? На странице 85, где перечислены чиновники Череповецкого Окружного суда, обозначено что «судебный следователь по особо важным делам в городе Череповце тит. сов. Ив. Ал-ч. Чернавский».

Возмущен безмерно. Ишь, как меня понизили-то! А доцент твердил – мол, все данные выверялись и проверялись. И я потом своим студентам о том говаривал. Вводил в заблуждение.

– А вы гляньте вторую страницу, там поправки, – посоветовал начальник канцелярии, наш всезнающий и незаменимый Игорь Иванович.

Он что, мои мысли прочитал? Скорее, уже смотрел «Памятную книжку».

И что там на второй странице?

А, беру свои слова, касающиеся невнимательности предков, обратно. На этой странице помещены «Перемены, происшедшие во время печатания книжки» и в примечании к стр. 85 стоит, что «тит.сов. Чернавский произв. в коллежск. асесс.». Что ж, все правильно. Не успевает статистический комитет губернии отслеживать мои продвижения по служебной лестнице.

А где же моя любимая? Так, среди преподавателей Мариинской женской гимназии, на странице 89 значится «учительница фр. и нем. языков дочь ст. сов. пот. двор. Елена Гавр. Бравлина».

Наверняка и Георгий Николаевич обидится, и сама Леночка. Пожалуй, беру обратно свои слова о том, что беру обратно.

Придется утешать.

Но не перестаю удивляться нашим предкам, моим нынешним современникам. Как это, проездом из Белозерска в Вологду, да не заскочить на денек в Череповец? Дескать – по дороге.

По зимнику из Белозерска до Вологды всего сто верст, если не заезжать в Кириллов, а переночевать в какой-нибудь крестьянской избе. С заездом, если хочешь провести ночь в гостинице – сто десять. А коли ехать вначале в Череповец (сто верст!), а от нас до Вологды – это еще сто десять! Итого получается – двести с лишним, четыре дня.

А тут не какие-то анонимные современники, а почитай, будущая родня, Георгий Николаевич Бравлин, вместе с супругой Ксенией Глебовной повезли после каникул беспутного сына Николеньку обратно в гимназию, но решили заехать в Череповец, повидать дочь-учительницу, а заодно и сестрицу.

Как я понимаю, родители попросту соскучились по дочке и теперь отыскали подходящий предлог, а Леночка очень рада увидеть родителей. Да, а не поздновато они сына в гимназию возвращают? Уже седьмое число, то-сё, будет десяток. Или в Вологодской гимназии каникулы такие длинные?

Я бы с удовольствием не пошел на встречу, пусть родственники останутся и пообщаются без посторонних лиц (если что – это я про себя), но горничная, прибежавшая прямо на службу, передала наказ от всей семьи Бравлиных – Ивану Александровичу нужно непременно быть! Пообедает, познакомится с вологодским гимназистом – бывшим кадетом Морского корпуса, да о делах потолковать. Родственники приехали утром, позавтракали, помылись в бане, а завтра им снова путь. Как после этого не закончить работу пораньше, и не отправиться на обед в дом Анны Николаевны?

С родителями Леночки мы давно не виделись, есть о чем поговорить, что обсудить. Хотя… Обошелся бы без разговоров. Тестя и тещу надо любить издалека. А тут еще и братец приехал. Этот-то мне зачем?

Разумеется, Бравлин-старший начал с того, что поздравил меня с очередным орденом, выразил надежду, чтобы я впредь не попадал под пули дезертиров, деланно удивился, что будущий зять еще не надворный советник.

Как по мне, так я свою «клюковку» получил давно, чего поздравлять-то? А про бешеную пулю только пожал плечами – мол, все под богом ходим. Надворным становиться рановато, но коли на то будет воля государя, отказываться не стану.

Будущая теща попросту меня обняла. Вот это гораздо лучше – как-то, по-человечески и по-родственному, чем разговаривать разговоры о пулях, да шутки шутить о чинах-званиях. Впрочем, не стоит обижаться на тестя. Предположим, если у меня самого будет взрослая дочь, о чем стану говорить с будущим зятем?

Неожиданно, мне понравился младший брат Леночки. Вернее – понравился, нет ли, еще рано судить, но Николай опроверг мои ожидания. Памятуя Вадика – брата той моей Ленки, ожидал, что увижу надменного юнца, цедящего слова через губу. И то, что на уплату карточного долга ушла куча денег – не он виноват, а плохие люди. А здесь – простой долговязый подросток, с карими, как у старшей сестры глазами. Правда, очень серьезный. Еще очень подтянутый, а куртка гимназиста сидит, как сидела бы военная форма на курсанте военного училища. Заметно, что человек учился в Морском корпусе. И мне, как сыну полковника (а если поверить сну – то генерала) это очень понравилось.

Леночка ухватила нас под руки, сказала:

– Ваня… Николенька… Вы очень родные для меня люди. Мне бы очень хотелось, чтобы вы подружились.

Улыбнувшись своей любимой, перевел взгляд на Николая, поинтересовался:

– Попробуем?

– Надо постараться, – совершенно серьезно ответил бывший кадет. – Все-таки, мы с вами будущие родственники.

– Нет, мы стараться не станем, – покачал я головой. – Мы возьмем, и просто подружимся. А для начала дружбы перейдем-ка на ты. Поверь – так будет удобнее.

Я протянул парню руку, тот ее пожал, а потом все-таки улыбнулся.

Ох ты, а до чего у мальчишки улыбка похожа на улыбку сестры! Сразу же из головы вылетели все опасения и, если говорить высокопарным слогом, Николай занял место в моем сердце.

Похоже, Леночке это понравилось. Она чмокнула и меня и младшего брата в щечки, и упорхнула в столовую помогать горничным расставлять посуду. В том смысле – что поправила салфетки и слегка сдвинула столовые приборы.

Анна Николаевна сказала, что через десять минут можно садиться за стол, стало быть, у мужчин будет время покурить перед обедом.

Мужчины – это мы с Бравлиным-старшим. Сам я курить до сих пор не выучился, но на перекур выйду. Тем более, что судя по взгляду Георгия Николаевича, он хочет со мной о чем-то поговорить.

По зимнему времени курить разрешалось в сенях, а не во дворе. Мы даже шинели накидывать не стали, не замерзнем.

Курить перед обедом – убивать вкусовые пупырышки на языке, но про это пока никто не знает, а я подсказывать не стану. Да и советовать старшим – моветон.

Закурив папиросу, Георгий Николаевич сказал:

– Иван Александрович, хотел с вами посоветоваться.

– О будущей свадьбе? – спросил я с настороженностью.

Надеюсь, не об отсрочке? Если о ней, то сразу скажу – хватит с меня отсрочек. Сколько можно? И выучились мы с Леночкой оба, и вполне созрели для создания крепкой семьи. Мы ж еще осенью собирались пожениться, а у нас уже зима на середине.

Чувствую за собой, что за время, что здесь нахожусь, кое в чем изменился. Например, если раньше считал, что вполне нормально, если мужчина и женщина живут вместе до свадьбы, со всеми вытекающими, то теперь уже так не считаю. Само-собой, что до свадьбы —ни-ни… На Леночку я смотрю, нежно вздыхаю, вполне доволен объятиями и поцелуями. Вроде, больше ничего и не надо.

Но, елки-палки, сколько можно откладывать? И в той жизни откладывали, и в этой. А я дочку хочу. И не скажешь ведь, что давно хочу, уже лет десять. Ладно, пусть пять. Такую же красивую, как Леночка. И умную, как… Да, как Леночка. И даже, пусть будет вредной, как Анька.

К счастью, разговор пошел о другом.

– Николай просит, чтобы его вернули в Морской кадетский корпус, – сказал Бравлин-старший, потом поправился: – Хотел сказать – в Морское училище, но старое название звучит красивее.

– Гимназия его не устраивает? – усмехнулся я.

– Вроде бы и устраивает, но говорит, что в гимназии ему учиться неинтересно. В корпусе и задания задавали сложнее, и спрашивали гораздо строже, но там все по-другому. И перспективы понятны – будущий морской офицер. А после гимназии – только на гражданскую службу. А мой сын непременно желает стать моряком. Чтобы в море ходить, а если понадобится – отчизну защищать. Уж, простите за высокопарный штиль.

– Если желает, нужно парня поддержать, – твердо сказал я. – Быть моряком, а особенно морским офицером, очень трудно. Но если у Николая такая мечта – обязательно поддержите. Если понадобится какая-то помощь от меня – только скажите. Я и отца попрошу посодействовать, и деда. Генерал Веригин по другому ведомству, но думается, что связи у них и в Морском министерстве есть.

Терпеть не могу, если родственные или дружеские связи используют, чтобы пристроить кого-то на теплое местечко. Но здесь посчитал, что использую свои знакомства на всю катушку. Имею моральное право. Парень мечтает стать морским офицером, не в штабах отсиживаться, а в море ходить. Да я просто обязан помочь. Понадобится – государя попрошу. В первый и, думаю, в последний раз. Про государя будущему тестю говорить не стану. Тут уж мои дела. И Его Величество стану просить, если все остальное не выгорит.

– Слава богу, ваша помощь не понадобится, – замахал руками статский советник. Не то от моего предложения отмахивался, не то вонючий дым разгонял. – Я справлялся. Николай был отчислен из корпуса… из училища, по моему ходатайству, а не по каким-то иным, неблаговидным мотивам. Скорее всего, ему придется пойти в класс ниже, но это не страшно. А мне следует написать ходатайство на имя морского министра, отправить его на имя директора – адмирала Арсеньева, тот напишет, что не возражает, а потом сам представит на подпись министра. Николай в своем классе был пятым по успеваемости, что очень неплохо.

– Но, если что… – со значением сказал я, – не стесняйтесь и обращайтесь.

– Обязательно, – кивнул будущий тесть. – И обращусь, и не постесняюсь. Могу и не к вам даже – а напрямую к Ивану Александровичу, если не возражаете.

И впрямь. Бравлин напишет отцу – так даже и проще. Тем более, что наши с Леночкой родители состоят в переписке. Но так вот, в лоб просить товарища министра внутренних дел о помощи, управляющему Белозерской казенной палаты не с руки. А вот если подготовить Чернавского-старшего, тогда можно.

– Напишу отцу, чтобы помог, если вы обратитесь, – сказал я.

– Еще у меня к вам огромная просьба. Надеюсь, что Николая восстановят, с осени он примется за учебу. А вы с Леночкой, скорее всего, уже будете жить в Санкт-Петербурге…

Георгий Николаевич не договорил, видимо, подбирал слова, но не знал, с чего начать.

– Надеюсь, что так, – осторожно заметил я. Кажется, понял, о чем хотел попросить меня статский советник. – Но даже, если мой перевод задержится, то Николай сможет приходить в гости на Фурштатскую. Напишу о том матушке, а заодно Ане.

У Бравлиных в столице родственников нет. Этак, отправится Николай в выходной день в гости к родственникам каких-нибудь друзей, и опять парня разведут на игру в карты. У меня ведь руки так и не дошли, чтобы попросить отца проверить – что там за родственнички у кадетов, которые их товарищей в карты обыгрывают?

А сидеть в казарме? Хм… Так ведь и одичать можно. Парню, который неделю сидит в казенных стенах, и за забором, хочется выйти в люди. И по городу погулять, и в гости сходить, и посидеть, поесть что-нибудь домашнее. Сам срочную службу служил, помню, как хочется в увольнение. Иной раз даже не ради кафешки или девушки (это я про девичью улыбку, если что), а просто, ради того, чтобы выйти за пределы части, ухватить толику свободы. Но если мальчишка станет морским офицером (мне отчего-то кажется, что станет), то свобода будет ограничена размерами судна. Но, говорят, настоящему моряку это не мешает оставаться свободным.

После обеда, когда мы встали из-за стола, а женщины вместе с Георгием Николаевичем начали вспоминать общих родственников, обсуждать какие-то белозерские дела, младший братец невесты подошел ко мне и спросил:

– Иван, можно вам… тебе, то есть, вопрос задать?

– Разумеется, – кивнул я.

Гимназист повернул голову в сторону окна, намекая, что хочет поговорить без свидетелей. Что за тайны хочет поведать Бравлин-младший? Надеюсь, не об очередном проигрыше? Обидно будет, если мальчишка взялся за старое. Еще хуже, если попросит меня заплатить его карточный долг. Тем не менее, я послушно встал и пошел за будущим шурином.

– Ну-с, что за вопрос?

– Лена мне сказала, что ты и есть автор «Саги о двух капитанах», – сказал Николай. Посмотрев мне прямо в глаза, требовательно спросил: – Это так?

– У тебя есть основания сомневаться в словах сестры? – ответил я вопросом на вопрос, хотя собирался сказать – мол, не совсем, идею почерпнул из «производственной практики», а довести до ума повесть помогала барышня.

Николай слегка смутился.

– Нет, оснований для сомнения нет, – признался гимназист. – Просто, необычно, что я знаком с настоящим писателем, тем более с тем, чье произведение я обсуждал с друзьями по училищу.

– А как ты его обсуждал? – удивился я. Насколько помню, о двух капитанах я писал уже после того, как Бравлин-младший покинул Морское училище.

– Я состою в переписке со многими товарищами, – слегка надменно пояснил Николай.

А, понятно. XIX век в какой-то мере – век эпистолярный. Все пишут друг другу. И как это не лень столько писать? Но я это же не раз отмечал.

– И это все, о чем ты хотел спросить? – поинтересовался я. – Тебе я признаюсь, что повесть написана мной, в соавторстве с Анной Сизневой, но хвастаться друзьям о своем знакомстве с автором тебе не стоит. Огласка мне не нужна и литературной славы я не ищу. Я же не случайно публикуюсь под псевдонимами. Поэтому, если меня спросит посторонний человек, признаваться не стану.

– Собственно говоря, это неважно, – отмахнулся мальчишка. – Если ты писал о ледоколах, значит, имеешь представление о льдах и о прочем. Я с товарищами говорил, и мы сошлись во мнениях, что идея о ледоколе очень разумна. Я хотел посоветоваться…

Бравлин-младший слегка замешкался, потом решился:

– Стоит ли использовать ледокол для достижения Южного полюса?

– Для достижения Южного полюса? – слегка удивился я. Пожав плечами, хмыкнул: – Наверное, можно построить такой мощный ледокол. Правда, я себе не представляю – как можно сломать лед, если его толщина около двух километров в метрической системе? Если в верстах – то версты полторы, не меньше.

– А зачем нам взламывать столько льда? Можно отыскать участок, где есть вода, и где лед составляет не больше сажени.

– Николай, где ты о таком вычитал? – удивился я. – Антарктида полностью покрыта ледяным панцирем.

В точных цифрах не помню, какова площадь материка, но не меньше десяти тысяч квадратных километров, если не больше. Ладно, пусть это будет в верстах.

– Насколько помню – что-то около 10 тысяч квадратных верст. Правда, за точность не ручаюсь. Температура там от минус двадцати, и до минус сорока градусов Цельсия. В некоторых местах и ниже. До минус восьмидесяти доходит. Там просто неоткуда взяться свободной воде – все промерзает насквозь. От ближайшего залива до полюса не меньше двух тысяч верст. Не представляю, как станет выглядеть ледокол, который станет взламывать лед толщиной в полторы версты, да еще на две тысячи верст. Боюсь, у нас во всем мире столько стали не набрать. А мощность? Огромнейшая паровая машина должна стоять. Угля не хватит.

– Но есть же человек, достигший южного полюса по воде, – упорствовал Николай.

Я что-то упустил в этом мире? Почему в газетах о том не писали? Кто это смог достигнуть южного полюса, да еще по воде? А главное – когда? Или – и по воде, и под водой? Кажется, понял.

– Я знаю лишь одного человека, достигшего полюса по воде, – улыбнулся я. – Вернее – под водой. Ты не про капитана Немо говоришь?

– Именно про него. Про капитана Немо, который на самом деле принц Дакар.

Разубеждать парня, говорить о том, что капитан Немо – литературный персонаж? Парню тринадцать лет, он сам должен об этом знать. Но если он верит в реального капитана Немо, то почему бы нет? Помнится, мне было нелегко принять, что не было в реальной жизни капитана Татаринова.

– Николай, спорить не стану, можешь попробовать. Но, первоначально лучше закончить морское училище. Да, открою тебе еще один секрет… Вернее – дам совет. Впрочем, можешь ему не следовать. Если соберешься достигнуть южного полюса, возьми с собой ездовых собак.

– Собак?

– Ага, – кивнул я. – Мало ли, ледокол застрянет во льдах, тогда лучше идти на собаках. Но вначале нужно, как следует потренироваться. И собак объездить, привыкнуть к ним. А самое главное – к полюсу стоит идти с теми людьми, которым ты полностью доверяешь. И не брать с собой консервы, запаянные оловом.

– Ваня… Коля, хватит секретничать, – прервала нашу беседу Леночка. Потянув меня за рукав, спросила: – Ваня, ты не мог бы нам спеть? Папенька с маменькой давно хотят услышать, как ты поешь. Ты что-нибудь исполнишь, потом мы вместе споем.

Спеть? А почему бы нет?

Эх, как же я не хотел петь песни Владимира Семеновича. Но спою. И не для публики, пусть это моя любимая девушка и ее родители. Я спою эту песню для одного мальчишки. Упрямого, самолюбивого – а кто из подростков не таков? И, на первый взгляд – наивного, но…

 
– Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.
Детям вечно досаден
Их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин,
До смертных обид,
 
 
Но одежды латали
Нам матери в срок,
Мы же книги глотали,
Пьянея от строк.
 

Глава 6
Польский комплот

На службу хожу исправно, отсиживаю с девяти до шести, а иной раз и дольше, отлучаюсь только в тех случаях, если это требуется по работе или, если мне дают незапланированные выходные, а еще отпуск. Тем не менее, умудряюсь постоянно узнавать новости (они же сплетни) родного суда последним. Наверное, потому что сам ходить по чужим кабинетам не люблю, а мои коллеги, заходящие ко мне покурить и поболтать, в последнее время только и видят, что судебный следователь всегда в каких-то делах, и стол у него в бумагах, руки и нос в чернилах. Ахают, вздыхают и восхищаются моим трудоголизмом (слова такого нет, но это неважно), не понимая, что следователь пишет не постановления или акты, а сочиняет рассказы. Но я же не стану объяснять, чем занят, правильно?

Я уже написал два очерка, посвященных взаимоотношениям России и Англии в 17 веке (здесь и про то, как при короле Якове англы пытались «отжать» у нас Поморье, и про беспошлинную торговлю Московской компании), отправил их на тайный адрес, данный дежурным адъютантом государя, теперь приступил к 18 веку.

Собирался накропать псевдоисторическое исследование, посвященное смерти Петра Великого и задаться вопросом – а не англичане ли его отравили? но не стал. Я не слишком-то уважаю разные теории заговоров (да что там – я в них просто не верю), типа – масоны убили Пушкина, ЦРУ развалило СССР, поэтому, создавать свою версию еще одного заговора не стану.

Но иной раз хотелось узнать – а чем же дышать мои коллеги? Что у нас в суде происходит, кроме расследования преступлений и заседаний? А то сидишь, словно в банке и ни шиша не знаешь. А мне отчего-то кажется, что в нашем патриархальном – едва ли не семейном учреждении, накапливается какая-то нездоровая атмосфера. С чего вдруг? Или мерещится? Понятно, профессиональная деформация для следователя неизбежна, но не до такой же степени.

А ведь впрямую никто ничего не скажет. И как спрашивать?

Правда, у меня есть очень надежный поставщик новостей – Петр Порфирьевич. Старый солдат, он отнюдь не сплетник, своими сведениями делится не со всеми, а лишь со мной, да и то, потому что отношусь к нему с не наигранным уважением, а с самым искренним. Вон, когда я начал здороваться с нашим служителем за руку, то остальной чиновничий люд перенял мою манеру – идут на службу и тянут лапы нашему служителю. Правда, есть у меня подозрение, что они так поступают не из-за уважения к ветерану, а поддавшись временному порыву. Думаю, что и старый солдат это прекрасно понимал.

Значит, если что-то такое-этакое имеется, старик в курсе. А коли в курсе – так мне скажет. Не так и часто я прошу поделиться сведениями, но иной раз можно. Или необходимо.

– Петр Порфирьевич, что-то наши судейские в последние время на себя не похожи, – заметил я, как бы между прочем. – Шушукаются, а физиономии такие – словно кур воровали.

– А вы разве не знаете? – удивился служитель.

Я сделал виноватую улыбку, развел руками – дескать, я ж человек занятой.

– Да я все больше в кабинете сижу, или в Окружной тюрьме. Еще, сами знаете, по городу бегаю. Некогда.

Петр Порфирьевич покивал с одобрением – мол, правильно, работать надо, потом спросил:

– Вас-то еще в комплот не вовлекли?

– Что за комплот? – удивился я. Какие заговоры или группы интриганов могут быть в отдельно взятом Окружном суде, находящемся в структуре Петербургской судебной палаты? Чего ради? Большие интриги уездного городка? Даже не смешно.

Петр Порфирьевич на всякий случай оглянулся, потом сообщил:

– Поляк наш, Ольгерд Яковлевич формирует комплот супротив Николая Федоровича.

– А, вот оно что… – протянул я. Хмыкнул: – Нет, я ни в комплоты, ни в оплоты никакие не вхожу, работы у меня много.

Еще разок обозначил поклон служителю (в смысле – глубоко кивнул) и отправился в свой кабинет. Боковым зрением углядел, что Петр Порфирьевич перекрестил меня вслед, разок улыбнулся, но мысленно.

Я нашего ветерана уважаю, но… Разговаривать с ним о «комплотах» и прочих дрязгах внутри нашего сообщества не стану. Нельзя обсуждать с нижними чинами ни тех, с кем стоишь на одной ступени социальной лестницы, ни тех, кто выше тебя.

Ну, теперь ясно. В каждой песочнице свои игрушки. Не так и давно (как раз тогда, когда я Аньку в столицу отвозил) к нам перевели коллежского советника Ольгерда Яковлевича Ягелло, ранее служившего прокурором Витебского Окружного суда.

Витебск раз в двадцать крупнее нашего городка, но, коли его судебный округ, как и наш, входит в Санкт-Петербургскую судебную палату, перевод прокурора в судьи считается повышением. У окружных прокуроров «потолок» – коллежский советник, а у судей – статский. А если ты угодишь в Председатели суда, так и «Его превосходительством» станешь. Ходят слухи, что нашего Лентовского собираются отправить на повышение – не то назначить его Председателем какой-то судебной палаты (их в России 13 штук), не то определить в сенаторы. Ко мне коллеги уже не раз подкатывались – дескать, вы-то точно должны знать, куда и когда определят начальника, коли вхожи в дом Председателя, да и в столице связи имеются, но я делал удивленные глаза и пожимал плечами. Да кто его знает, отправят Николая Викентьевича на повышение, нет ли? Вполне возможно, что и повысят. Вон, после Нового года Лентовскому крест пришел – орден святого Владимира 3 степени. Вроде, это знак, что повысят, потому что по подсчетам чиновников – рано ему орден пришел.

Так что, господин Ягелло очень хочет стать генералом. Похвально. А кто же не хочет? Вон, я тоже хочу.

Но для получения вожделенного чина действительного статского советника, коллежскому советнику Ягелло надо вначале стать заместителем Председателя. А вот место зама (по нынешнему – товарища) у нас занято надворным советником Остолоповым. Николай Федорович у нас «рулит» в отсутствие Лентовского, нередко председательствует на заседаниях, возглавляет выездные суды. На мой взгляд, прекрасно справляется. Тем более, что Остолопов позволяет себе и другим легкое разгильдяйство. Лентовский в вопросах дисциплины и порядка судопроизводства – кремень. А этот может и заседания суда сдвинуть, и на отсутствие на службе глаза закрыть. Но, опять-таки, все в пределах разумного.

Ягелло отчего-то решил, что сумеет подвинуть со своего места нашего Остолопова, и сам усядется в кресло товарища председателя. С чего он так решил? Из-за того, что он пребывает в градусе коллежского советника, а Остолопов до сих пор в надворных ходит? И что такого? Николаю Федоровичу всего год остался до 6 класса, никто не торопит. Польский комплот в русской глубинке. Хорошее название для какой-нибудь книги.

Ольгерд Яковлевич связи какие-то имеет в министерстве юстиции? Вполне возможно, что и имеет. Не из-за этого ли его перевели, а иначе, ждал бы в своем Витебске до скончания века. Или тут что-то не так?

Но даже министру сложно убрать с должности товарища председателя, если на то нет веских оснований. А что у нас может быть таким основанием? Пьянство на службе? Вот, это вряд ли. Взятки? Так это доказывать надо, под суд отдавать. Нет, не могу представить. Опять-таки, кроме Ягелло, в составе членов суда еще трое. И выслуга у них не меньше. Сдвинь Остолопова, могут на его место кого другого назначить, а не русского поляка. Кстати, не обязательно, что зампред будет из нашего окружного суда. В Петербургской судебной палате четыре округа, выбор имеется.

Но группу поддержки экс-прокурор Витебского Окружного суда и на самом деле формирует. Не выяснял – из кого она состоит, и кому из судейских это нужно?

Ко мне, кстати, коллежский советник приходил знакомиться, хотя судебному следователю, как младшему по должности, самому полагалось представиться новому члену суда. Но я же человек занятой! Не явился бы Ягелло, когда бы я и узнал, что у нас пополнение?

Так что, гора явилась сама. Напрямую ничего не спрашивал, не предлагал. Но в первую очередь сообщил, что происходит он из рода польских королей Ягеллонов, чему свидетельствует его фамилия. И герб «Бойча» – шестиконечный золотой крест на красном фоне.

Ягелло из Ягеллонов? Ну, пусть и от королей, что такого? Все мы от Адама и Евы, происходим, так что, хвастаться не стоит. При желании, любой может свою родословную проследить хоть до Юлия Цезаря, хоть до Геракла. Хотел, пошутить, что есть еще ягель, который северные олени копытцами из-под снега добывают, но не стал. Мне самому не нравится, если именуют Чернявским, так и потомку королей станет обидно, что его посчитали потомком заготовителя мха. Ладно, что не оленем.

Думаю, Ягелло смутила моя фамилия (странно, кстати, мог бы «Бархатную книгу» и сам посмотреть), и тот решил, что брат-поляк обязан помогать потомку своих королей. Хотя, с чего это вдруг? Будь я потомком шляхты, то гонору было бы не меньше, нежели у потомка короля. Любой шляхтич – он сам себе круль. И короли в Речи Посполитой избирались. И что, Чернявский не мог бы претендовать на престол? Да запросто. Только, для этого нужно было иметь тугой кошелек.

Но это только сейчас до меня дошло, а в прошлый раз и мысли задней не было. И передней тоже.

Пришлось объяснять Ольгерду Яковлевичу, что наша фамилия происходит не от слова Чернява (не знаю, что это означает по-польски), а от села Чернава на реке Чернавка в Вологодском уезде (теперь губерния), откуда мой предок водил своих ратников к князю Пожарскому, поляков из Москвы выгонять.

Господин Ягелло отчего-то обиделся и ушел. А чего обижаться-то? Я ведь ему не сказал, что мой родной дедушка-генерал имеет Владимира с мечами за штурм Варшавы и польский орден «Военной доблести». Хотя, какой же он польский, если вручали по указу русского императора? Да и не орден это теперь, а медаль.

Так что, Ягелло меня вычеркнул из числа союзников. Грустно, но как-нибудь да переживу.

Нет, не понимаю я русских поляков. Ягелло – сам из крещеных, то есть, я хотел сказать – из православных. В Воскресенском соборе его видел. Стало быть, должен быть целиком и полностью на стороне Российской империи.

Про сельце Чернава, признаюсь, соврал. Село это нашему родоначальнику было дадено Великим князем Василием Темным, а во времена Смуты у нас уже были владения под Новгородом. Просто не смог вспомнить названия имения. Кстати, а куда Чернава-то делась? Отчего утрачено?

Надо бы как-нибудь собраться, да и съездить, посмотреть – есть ли такое село? Узнать, отчего оно из рук рода Чернавских ушло? Может, потрясти документами, отыскать какие-нибудь следы в архивах? А если незаконно? Только, отыщи теперь эти следы. А съездить и посмотреть… Ага, как же, соберусь. У моего отца владения в трех губерниях, а где именно я понятия не имею. Даже названия не знаю. А ведь наверняка бывал там в детские годы. Или в юношеские.

И, только сейчас задумался – а как отец управляет своими имениями? Сам, как я понимаю, там не бывает. Когда ему совершать объезды, при его-то занятости? Понятно, что приходится нанимать управляющих. Наверняка ведь воруют, сволочи.

Значит, к Ягелло я не примкнул, да и к Остолопову тоже.

К Николаю Федоровичу Остолопову я отношусь доброжелательно, пусть он и любит заходить ко мне, чтобы поболтать на отвлеченные темы. Например – порассуждать о политике, или поговорить о своем деде – поэте и вице-губернаторе Вологодской губернии.

Ладно бы, если он о деда один раз рассказал, ну, пусть два. А он мне уже раз пять поведал, какой значительной фигурой был его предок!

Кстати, о его деде я читал еще в своей реальности. Все-таки, Николай Федорович Остолопов (дед)приятельствовал с Василием Пушкиным, дядюшкой великого поэта, с Батюшковым был на дружеской ноге, а во время войны 1812 года был ранен. Правда, не на поле брани, а разбойниками, неподалеку от Череповца[5]5
  О разбойниках, расплодившихся во время войны 1812 года и о том, как с ними справились, я писал в одной из предыдущих книг цикла. А вот в какой именно – не помню.


[Закрыть]. Еще запомнилось, что разбойники отобрали у Остолопова 12 тысяч рублей серебром. Бешеные деньги даже по нынешним временам, а уж по тем – даже не знаю, какие.

Недавно господин Остолопов под большим секретом рассказывал, что его дед был лучшим другом Кюхельбекера и Рылеева. Оба поэта-декабриста были гораздо моложе Остолопова-деда, но дружбе это не помешало. Остолопов-дед даже помогал молодым и начинающим печатать свои произведения. Кто ж знал, что талантливые поэты станут мятежниками? Из-за этого и самого деда допрашивали в 3 отделении, даже держали под арестом, но потом выпустили. Но он до конца своей жизни считался смутьяном, поэтому и чин статского генерала не получил, оставшись статским советником.

Я только покивал. Не стал показывать свою осведомленность и поправлять старшего товарища. Если уж его деда допрашивали, то делали это в специальной комиссии, созданной для расследования дела о декабристах, потому, что Третье Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было создано уже после вынесения приговоров.

Допрашивали? Так много кого допрашивали. Члены комиссии пахали и в хвост, и в гриву, а по делу о восстании проходило свыше пятисот человек. Но это официально, а реально – никому неизвестно, потому что много материалов было уничтожено по приказу самого императора. Не стал Николай Павлович ворошить муравейник, а иначе – столько бы всего вылезло, так царствовать бы не с кем было. Но то, что Остолопов-дедушка не получил действительного статского советника, не свидетельствует о его «смутьянстве». Вон, родной брат полковника Павла Пестеля, Владимир Иванович Пестель (кстати, сам состоявший в тайных обществах) после восстания флигель-адъютантом стал, потом генерал-майором, а карьеру закончил в чине действительного тайного советника и, едва ли не полным кавалером всех российских орденов.