Текст книги "Господин следователь. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Оставлю так. Леночка у меня умница, отредактирует, вставит что-то подходящее. Но злодеи с седел слетали. Их было много, наши герои по два барабана в револьверах разрядили.
– Василий, держи меня! – прокричал Крепкогорский, открывая дверцу кареты и высовываясь из нее до пояса.
– Как держать?
– Нежно!
Вот, как-то так. Шучу. Князь из кареты высовываться не станет, стрельбу станет вести через окно.
Главное, чтобы ни одно животное не пострадало.
Потом сыщиков попытаются отравить. Крепкогорский сразу определит, что в кофе добавлен цианистый калий – унюхает запах миндаля.
Нет, запах кофе аромат миндаля перебьет, поэтому сыщик не унюхает, а просто определит, что их собираются отравить. Тем более, что сам он кофе не любит.
Понятно, что мудрый читатель поймет, что за покушением на сыщика и его друга стоят какие-то силы, не желающие, чтобы правда восторжествовала. Вероятно, те самые, которые железные дороги и строили. Вернее – руководили строительством. Не сами же они насыпи делали, да шпалы укладывали.
Дальше сыщик и доктор прибудут во дворец герцога. Обстановку описывать?
Нафиг. Дворец, значит дворец и есть, чего обстановку описывать? Понятно, что везде позолота, мраморные лестницы, огромные картины и полное дурновкусие.
Прибыли. Встретились с герцогом. А Крепкогорский раскроет преступление, не выезжая на место происшествия. Просто скажет – что не стоит перегружать поезда, ставить два паровоза, да еще и мчаться так, словно ты собираешься взлететь. А если скорость у вашего поезда несусветная, а шпалы гнилые, то неудивительно, что рельсы из-под колес начнут вылетать.
Можно вставить кратенький диалог. Допустим – герцог Мозель (который новый) удивляется, как это русский сыщик сумел так быстро определить причины катастрофы? Наш герой небрежно ответит – дескать, а у вас такой же бардак, как и у нас. Подрядчик деньги ворует, устанавливая некондицию – шпалы гнилые, рельсы косые, а сильные мира сего, разъезжающие в поездах, которые разгоняют двумя паровозами, считают, что раз они владетели и властители, им все нипочем, включая законы физики и здравого смысла.
Вот тут бы не попасть впросак. Крушения происходят согласно законам физики? Или механики? Или того и другого? Жаль, в Мариинской женской гимназии физику барышням не преподают, а искать специалиста лень.
Напишу, что им нипочем законы природы. И против истины не погрешу, и прозвучит почти философски.
А тут из-за угла выскочит убийца с саблей. Но Крепкогорский увернется, обезоружит злодея, а тот наткнется на собственную саблю и умрет, произнеся перед смертью имя своего нанимателя, оказавшегося главным акционером железной дороги. В романах так и бывает. И главный герой умирает с улыбкой на устах, и злодей что-то говорит.
Цензура рассказ пропустит? Уверен, что да. Имен и фамилий я не назвал, а те, кто себя узнал – тут я не виноват. А кто на меня обидится? Подозреваю, что сам государь император и обидится. Кто у нас еще такое может позволить – ставить два паровоза для разгона и игнорировать железнодорожное начальство? Даже великие князья поостерегутся.
Что ж, придется пережить. А если государь обидится, то это и хорошо. Авось, передумает меня в столицу переводить, оставит в Череповце. А еще – я очень на это надеюсь, обида позволит сделать императору «зарубку» в памяти и получить некое предостережение. И не умрет он в 49 лет, а проживет… Ну, хотя бы еще лет двадцать. Пусть и пятнадцать.
Глава 17
Морфин от кашля
В Благовещенском храме, что разделяет Череповец на «дворянскую» и «купеческую» части, гораздо многолюднее, нежели в Воскресенском соборе. Неудивительно. Эта половина (село Федосьево по старинке) заселена купцами, торговцами и ремесленниками, а кроме того, сюда приходят на богослужения и те, кто проживает в «господской» части.
Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы отстроена на месте старой, деревянной. Строили в два захода – первый каменный храм завалился внутрь из-за ошибки архитектора, зато второй, за постройку которого взялся сам Милютин, получился крепким и красивым[25]25
Благовещенский собор и колокольня были снесены в 1950-е годы, т. к. они мешали строительству трамвайных путей.
[Закрыть]. По меркам «древнего» Воскресенского собора, ровесника Череповецкого монастыря, она новая – ей и всего-то двадцать лет. Зато просторнее, и своды выше, нежели у собора.
Иван Андреевич Милютин, ктитор храма, шествовавший к почетному месту, что рядом с хором, с удивлением углядев в толпе шинель следователя, являвшегося прихожанином другого храма, кивнул мне – идите за мной, но я покачал головой – дескать, какая разница? Нужно, иной раз, побывать в гуще народа, тем более, что около хора стоят супруги Игнатьевы. Еще начнут задавать вопросы – как там продвигается дело по розыску драгоценного колье? Мол, мы не настаивали на открытии дела, но коли подали жалобу – подавайте результаты.
Да и пришел я сюда по другому делу. Вот, заутреня закончится, оно и начнется.
Городской голова, узрев рядом со мной молодую женщину с младенцем, а еще старшего городового Фрола Егорушкина, все понял. Ивану Андреевичу тоже частенько приходится быть крестным отцом.
Служба закончилась, мы раскланялись с Иваном Андреевичем. Хотелось перекинуться с ним парой слов, но Фрол уже потянул за рукав в один из приделов храма, куда притащили купель, а теперь спешно заполняли ее водой.
Надеюсь, воду не прямо из колодца брали? Замерзнут ведь детишки. А, нет – в купели холодную смешивают с горячей.
Крещение сегодня получилось длиннее, нежели тогда, когда я был крестным Сашки Литтенбранта и Нюшки Сизневой. Сегодня крестят наследника рода Егорушкиных, а заодно еще восьмерых младенцев. И так, говорят, каждый день. Бывает, что и по десять-пятнадцать детишек приносят. Определенно, «купеческая» часть города вносит большой вклад в демографию Российской империи, нежели «господская».
Дочка Фрола и Анфеи – черноволосая, носатенькая Августа (как уменьшительно-ласкательное будет?) оказалась очень спокойной. В отличие от прочих голопопых младенцев, ревевших во время процедуры погружения в купель (я бы и сам заплакал, если бы меня окунали в еле теплую воду!), сохраняла олимпийское спокойствие. Правда, умудрилась «пометить» своего крестного (почему опять меня, а не крестную мамку?), но это мелочи. Хорошенькая девчушка…
А ведь у меня уже вторая девчонка в крестницах! Девчонки – это замечательно. Но ведь пора бы уже своей обзаводиться. Не страшно, что станет плакать по ночам, я бы к кроватке бегал, пеленки менял. Эх, нам же няньку полагается нанимать. Ладно, иной раз можно няньку и подменить.
Или я так рассуждаю, пока детей нет? А как появится младенец, станет устраивать по ночам выревку? Ну, тогда и посмотрим.
Вот, все закончилось. Я передал девочку на руки счастливой мамке (надеюсь, теперь-то от супруга сбегать не станет?), вручил еще более счастливому отцу золотой лобанчик, сказал пару приличествующих моменту слов. Даже зашел к Егорушкину, уселся за стол, накрытый благодаря стараниям Иван Иваныча – старшего брата Фрола, владельца самого нашего «крутого» ресторана, позволил себе произнести тост, выпить полрюмки и поесть. Ну, а потом, разумеется, откланялся и ушел. Дела. Приличия соблюдены – крестный отец поздравил, не побрезговал посидеть с кумовьями, а дальше пусть без меня.
Я даже и на службу не слишком-то опоздал – всего часа на два. Но начальство знает, что причина уважительная.
Зато трудился нынче без обеда. Потратил кучу времени, выслушивая жалобы двух мужиков из Большого Шубацкого (это деревня, верстах в пяти от Череповца), которые не желали понимать, что прокуратура не занимается межеванием сенокосов. Не могут, понимаете ли, поделить четыре сажени в ширину, и тридцать в длину.
С одной-то стороны, ерунда, но с этих саженей накашивают по две-три копны сена, а каждая копна – неделя пропитания для коровы. Получается, что не такая и ерунда. Знаю, что с сеном у крестьян туго – обкашивается все, до чего могут дотянуться руки, вплоть до опушек, полян в лесу, и обочин дорог. Сочувствую, но помочь ничем не могу.
Выпроводить удалось лишь тогда, когда я пообещал, что их прошение, со своей резолюцией, переправлю тем, кто должен заниматься межеванием – Уездному по крестьянским делам присутствию, в штате которого имеется и землемер, и где хранятся все документы, касающиеся прав земельной собственности.
А ведь придется и резолюцию написать, и переправить, а еще лучше – самому сходить в Уездное присутствие, поговорить с руководством. Официально его возглавляет наш предводитель дворянства, в состав правления входит Абрютин, но реальные рычаги управления у Семена Макаровича Пирогова – отставного поручика, а еще инженера. Нужно узнать – что там такое в Большом Шубацком? И впрямь – не стоит ли землемера послать? Ладно, что мужики к властям обратились, а если сами надумают межевание проводить? Этак, схватятся за косы, поубивают друг друга, а мне потом разбирайся.
Ну не хватает у нас земли! Вот, так всегда. Самая большая в мире страна, а земли нет.
После службы захотелось пройтись. Дел на вечер никаких не планировал, с Леночкой договорились, что сегодня на ужин я не приду – нужно продегустировать, что новая кухарка наготовила. Зато часиков в девять вместе пойдем на каток. Поздновато, зато ни гимназисток не будет, ни реалистов. Или Лена решит, что позанимаемся танцами? Ну, как решит, так и ладно. Мне отчего-то даже понравилось танцевать. Оказывается – это так здорово кружить любимую девушку!
Решил сделать небольшой крюк – свернуть на Крестовскую, пройти по Александровскому проспекту.
Свернул, прошел, а тут, на углу Александровского и Казначейской, увидел аптеку, о которой мне и Остолопов говорил, и Абрютин. И чего они советовали мне зайти? Ну, раз по пути, то зайду.
Открывая дверь, удивился звяканью колокольчика. В моем мире подобные звуки – нормальное, пусть и действующее на нервы, явление. В половине мелких магазинчиков установлены какие-нибудь висюльки, тренькающие, как только покупатель откроет дверь. Как только продавцам не надоедает звяканье?
– Добрый вечер, ваше высокоблагородие, – поприветствовал меня аптекарь – плотный дядька невысокого роста, одетый в костюм-тройку, поверх которой накинут символ профессии – белый фартук, а на носу сидело пенсне. Вот это совсем интересно. В Череповце, да и в иных городах, где приходилось бывать – в Москве, Санкт-Петербурге, Новгороде, предпочитали очки. В пенсне хорошо на фотокамеру позировать, а в реальной жизни оно не очень удобно – сваливается, переносицу натирает.
Я с любопытством осмотрел обстановку. Забавно, но за все время пребывания в 19 веке в аптеках не был ни разу. Как-то собирался зайти, чтобы квасцы купить – порезы от бритвы лечить, но так и не сподобился.
Длинный прилавок, на нем медицинские весы, какие-то банки, а за спиной фармацевта несколько высоких шкафчиков с выдвижными ящиками. Верхняя часть аптекарских шкафов застеклена, демонстрирует содержимое банка с каким-то заспиртованным существом – не то змеей, не то крокодильчиком, а еще керамические бутылки.
– Здравствуйте, – отозвался я. – Пока сам не знаю, чего изволю, но для начала хотел афишу вашу посмотреть.
– Так это прямо за вами, – не слишком приветливо отозвался аптекарь.
Чего это он такой недовольный? Или я его успел чем-то обидеть? Не помню.
На стене, оклеенной дешевыми бумажными обоями, картина в раме. По вечернему времени темновато, да и освещение оставляет желать лучшего, но рассмотрел.
Ну, кто бы тут сомневался, что это будет не Анька? Только, на сей раз, сестричка изображена не в образе «космической барышни», а в роли восточной служанки – темно-синие шароварчики, ярко-красная кофта, перехваченная полосатым поясом, на голове установлена огромная коробка. Верно, с тем самым чудодейственным лекарством. Вон, даже название написано латиницей. Правда, прочитать не смог – белиберда какая-то. Что означает «Privetizsolneshnoibelaryzi»?
Барышня улыбается, протягивая посетителям руки, в которых держит огромную пилюлю.
Картина хороша, но почему в восточном костюме? А, так ведь ингредиенты поставляют из Индии.
– Двадцать рублей заплатил, – похвалился аптекарь. Потом глубоко вздохнул: – Купить-то купил, только толку мало. Приходят, на девку красивую пялятся, а покупать – ни-ни.
– Если желаете избавиться – могу эту картину перекупить, – предложил я. – Сколько хотите?
– Нет-нет, – испугался аптекарь. – Мне эта барышня самому нравится. А кое-кто, кто полюбопытствовать приходит, иной раз что-то и купит.
– Кстати, а что у вас чаще всего покупают? – полюбопытствовал я.
– А вас, простите, почему это интересует? – насторожился аптекарь.
Его смутили мои петлички? Мог бы уже и вычислить, что перед ним судейский чиновник. Я уже не говорю о том, что и меня бы пора узнать. Наверняка слышал.
– А вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? – хмыкнул я. – Я вас спросил из чистого любопытства – какие снадобья у вас чаще всего покупают? Зачем вы нервничаете?
Аптекарь почему-то еще больше занервничал. Сняв пенсне, словно я собирался его бить, заговорил ломким голосом:
– Господин коллежский асессор, если желаете – могу показать вам все бумаги. И лицензию на право торговли лекарственными препаратами, и свой диплом фармацевта.
– Да господь с вами, господин…. Малков, – вспомнил я фамилию аптекаря, которую мне Остолопов называл. – Делать мне больше нечего, как ваши бумаги изучать. У нас на это дело уездное полицейское управление имеется, в частности – помощник исправника господин Щука. Чем вас так мой вопрос испугал? Вполне невинный.
– Так известно ж… Ежели, к тебе приходит судебный следователь – обязательно неприятностей жди.
Знает, господин фармацевт кто я такой. Это хорошо. А то, что он меня побаивается – это плохо.
– Кто вам такую глупость сказал? – удивился я. – Даже обидно. Отродясь никому ничего плохого не делал.
– А вот приказчик знакомый сказал, что пострадал безвинно, а вы еще и проверку в лавке учинили…
– Уж не Трясунов ли, который у гирек донца спиливал? – усмехнулся я. Помню этот случай. Но аптекарю говорить не стану, что не я в лавке проверку учинил, а полиция и Городская дума. С чего это оправдываться стану? Малкову же сказал:
– Так если вы начнете гирьки подпиливать или, не дай бог, крысиный яд самогоном разводить – тоже проверку учиню.
– Не развожу я крысиный яд самогоном, – обиделся на меня аптекарь. – Ежели, его самогоном развести – крысы запах учуют и жрать не станут.
– Вот видите, уже хорошо, – кивнул я. – И морфин у вас продается?
Вместо того, чтобы еще больше заволноваться, аптекарь успокоился и принялся задавать умные вопросы:
– А вас какой морфин интересует? Для каких целей? Если вы свое заболевание не желаете называть – не говорите, хотя тайну своего клиента я сохранить обязан. В виде порошка или внутривенно собираетесь принимать? Если внутривенно, порекомендую вам шприц купить. Вы шприцем пользоваться умеете?
Батюшки-святы! Все-таки, одно дело читать в книгах (у того же Булгакова) о том, что наркотики свободно продавались в аптеках – это одно, совсем другое убедиться в этом
– Шприцем пользоваться умею, – кивнул я. (В той жизни Ленке пришлось как-то уколы делать при пневмонии – пришлось научиться.) – Но я не для себя интересуюсь, а чисто… в административных целях. Я же, как должностное лицо, обязан знать – насколько наш город обеспечен медицинскими препаратами.
Господи, чего я опять несу? Но честно – стало как-то не по себе, когда аптекарь поинтересовался – не страдаю ли какой-то болезнью? Еще решит, не дай бог, что у меня сифилис или еще какая-нибудь хрень. Или сифилис морфином не лечили?
– Морфина у нас достаточно, – бодро отрапортовал аптекарь. – Есть в порошках – если понадобиться кого от кашля лечить, есть и для внутримышечных инъекций. Но в порошках покупать дешевле, а сделать раствор для инъекций можно и самому, ничего сложного.
Знаю-знаю, фильмы про наркоманов смотрел. Морфином от кашля? М-да… Надеюсь, детей не лечат? Кто его знает.
– А спросом он пользуется? – небрежно поинтересовался я.
– Да не особо, – пожал плечами аптекарь. – От кашля редко берут – дорогой. Дешевле карамель солодковый брать. И дети его охотнее сосут, чем морфин. А вот при грудной жабе кое-кто использует.
Грудная жаба, это у нас что такое? Вроде, астма. Значит, астму лечат наркотиками[26]26
ГГ мог бы почитать биографию А. К. Толстого. Ему тоже врачи порекомендовали средство от астмы. Принимал, считал, что это чудодейственное средство. В конце концов умер от передозировки.
[Закрыть]? Радует, что от кашля карамель с солодкой берут. А меня, в детстве, не солодкой лечили? Помню, что вкус противный.
– А что еще горожане покупают? – продолжил я.
– Рижский бальзам хорошо идет, – сообщил аптекарь, указывая в сторону керамических бутылок. – И от простуды хорошо, и от желудка. Можно даже спину растирать, при простреле.
То-то подумал, что бутылки знакомые. У родителей такая стоит. Мама в ней воду отстаивает, цветы поливать.
– Давайте-ка и мне бальзам, – решительно заявил я.
Два рубля стоит, дешевле водкой лечиться. Зато бутылка узкая, в кармане умещается. А вдруг кто-то в гости зайдет? Можно и бальзамчиком угостить.
Фармацевт, обрадовавшийся нежданной покупке, начал перечислять:
– Слабительное берут, а еще помаду для губ. Вы сами помаду не желаете приобрести?
Я внимательно посмотрел на аптекаря. Это у него шутки такие? Нет, морда серьезная. Сразу, что ли, в эту морду заехать?
– Помаду для губ у меня и ваши берут, и полицейские чины, хотя они и считают, что дорого, проще губы салом смазывать.
Фух ты, а я-то подумал. Помада, чтобы губы не обветривались. Повезло фармацевту.
– Квасцы я хотел у вас купить, – нашелся-таки я.
– Квасцы, чтобы порезы после бритья прижигать? – поинтересовался аптекарь. – А не хотите ляпис взять? Он, подороже будет на пять копеек, но кровь останавливает лучше.
– Давайте ляпис, – покладисто согласился я, хотя и думал, что ляпис и квасцы – это одно и тоже. Кажется, ляписом бородавки сводили. У деда видел, в деревне.
– Пятнадцать копеек, – сказал фармацевт, вытаскивая из-под прилавка баночку. – Только вы осторожненько пользуйтесь. Аккуратно. Иначе черные следы останутся.
Я с сомнением взял эту банку, потряс. А почему порошок? Думал, что мне дадут маленький карандашик. Рассчитавшись с аптекарем, сунул склянку в карман.
Купил, пусть будет, но лучше я по старинке стану залеплять порезы газетной бумагой.
– Благодарю, – почти искренне сказал я, пребывая в некоторых расстроенных чувствах. Лучше бы мне вообще в эту аптеку не приходить. Ладно, хоть на картину глянул.
Поэтому, уже на выходе, сказал:
– Если надумаете барышню продавать – дайте знать. Готов вам за нее пятьдесят рублей заплатить.
– Пятьдесят? – удивился фармацевт. – А зачем она вам?
– Она мне сестренку напоминает.
– Сестренку? Тогда семьдесят.
Охренел? За семьдесят нынче картину Коровина можно купить. Или нет? Нет, думаю, что еще можно. Коровин пока еще не знаменитый.
Фамилия у аптекаря Малков, а не другая. Ишь, уже и торгуется, и меня не боится. Может, вообще напугать – мол, а разрешение у барышни взяли, чтобы ее экспонировать? В смысле – не барышню, а ее изображение?
Но кто художнику указ? Малюют, собаки такие, что душеньке угодно.
– Нет, за семьдесят не куплю, – покачал я головой. – За семьдесят, я лучше рисунок Репина куплю. Так уж и быть – из уважения к художнику пятерку накину. Но все равно, не может Прибылов стоить дороже великих и выдающихся.
– А за шестьдесят?
– Если добавите к вашей картине коробку английского чудодейственного средства, что барышня презентует – возьму.
– Добавлю, – согласился аптекарь. – Но раму себе оставлю.
Я только рукой махнул. Раму можно и позже заказать. Аньке подарю, пусть любуется. Забавно смотрится. Правда, на кой ей коробка и пилюля? Авось, отловлю Прибылова, пусть замажет.
А рассчитаюсь с живописцем чудодейственными пилюлями. Заодно и действо проверим.
Глава 18
Исторический реконструктор
Может, написать роман о любви русского офицера и прекрасной виконтессы? Допустим, полк размещался в родовом замке, ну, пусть особняке, а женщина подарила бравому русскому казаку (для француженок все русские – это казаки) старинное украшение. Или, того хлеще. Мадам (вряд ли это была мадмуазель) подарила полковнику (или, кем он был в те годы?) ожерелье в благодарность за что-то? Допустим, за ночь любви. Не зря же часть коренных парижан искренне считает себя потомками русских, вошедших в Париж.
Нет, не получится у меня роман. Не монтируется образ русского офицера, взявшего подарок за ночь любви. Но все-таки, украшение есть. Или было, если похититель решил выковырять камни, а золото переплавить в слиток. По стоимости потеряет изрядно, зато безопасней.
Просто сидеть и ждать, когда придут ответы на запросы, не смог. Набрасывал версии – одна фантастичнее другой. Дошел до того, что попытался отыскать связь французского ювелира, трудившегося на Марию-Антуанетту, с Наполеоном. Кто знает, не делал ли Шарль Бемер украшений для Жозефины?
А коли на горизонте замаячил корсиканец, ставший императором, само-собой на ум пришел наш господин Веселов, известный тем, что вкладывает душу и средства в реконструкцию наполеоновских битв и баталий, проходивший неподалеку от Череповца. Летом, я слышал, «войско» ходило в село Хантоново, где родовое имение рода Батюшковых. А поэт у нас тоже участник войн с Наполеоном.
Поэтому, нынче я отправляюсь в усадьбу, принадлежащую господину Веселову. Она не слишком и далеко от города – в пяти верстах. Допрашивать помещика в качестве подозреваемого оснований нет, просто поговорю, проконсультируюсь. А вдруг он что-то знает? Или же, поклоннику «наполеоники» кто-то предлагал колье, принадлежавшее Жозефине?
Военная реконструкция – дело серьезное. Иной раз увлекаются люди, входят в образ солдата минувшей эпохи, впадают в азарт. В моем мире всякое бывает. То два «австрийца» во время реконструкции сражения под Аустерлицем «француза» на штыки поднимают, то пороховой погреб, устроенный рядом с костром, взрывается, а то «гусар», пытается умыкнуть студентку, приехавшую поглазеть на «сражение». Гусар потом обижался, что ему вначале морду набили, а потом в полицию сдали.
Я представлял себе усадьбу господина Веселова как крепость, построенную в а-ля Бастилия – четыре башни, соединенные переходами. Но дом Сергея Николаевича Веселова – самый обычный. Двухэтажный и деревянный, каких много в наших краях.
Перед домом парк из десятка чахлых березок. Снега немного, а судя по кострищам и свежим деревянным козлам – недавно здесь разбивали походный лагерь. Не иначе, господин Веселов устраивал для «потешных» зимние сборы или репетировал отступление армии Наполеона.
Извозчик остановился около крыльца, возле которого стояли два орудийных ствола, установленных на самодельных лафетах. Судя по габаритам и толщине стенок – не французские. Скорее, из этих бомбард поляки стены Троице-Сергиевой лавры обстреливали.
Я слез с саней, с наслаждением потянулся, разминая затекшую поясницу и приказал:
– Жди здесь.
– А сколько ждать-то? – с недовольством спросил извозчик – деревенский Ванька, которого я отловил возле суда. Работа крестьян, приезжавших в город на заработки, насквозь незаконная, но представители власти, включая самого господина исправника, на то закрывают глаза. Во-первых, бороться бесполезно, а во-вторых, если оставить в Череповце лишь «номерных» извозчиков, цены станут такие же, как в столице.
– Сколько нужно, столько и будешь ждать, – отрезал я. Подумав, слегка успокоил мужика. – Рассиживаться не стану, а тебе пятачок накину за ожидание.
– Пятачок, это дело, – обрадовался крестьянин, с которым мы сторговались туда-сюда за двугривенный.
Двадцать пять копеек – неплохой заработок, с учетом, что зимой зарабатывать деньги трудно. Вот, потому зимой крестьяне и приезжают в города, живут всемером, а то и вдесятером в одной избе, едят, что попало. Те, кто имеет лошадь – король среди прочих, потому что для «лошадных» хоть какая-то работа да сыщется.
Дверь мне открыли не сразу, а когда открыли, то я слегка обомлел.
Передо мной была не горничная, не лакей в ливрее, а немолодой дядька в темно-синем мундире с желтым нагрудником, да еще и с зелеными эполетами. Вместо того, чтобы представиться, я строго спросил:
– Ты кто таков?
От вопроса дядька вытянулся и отрапортовал:
– Капрал Жерар, ваше высокоблагородие.
Капрал в таком ярком наряде, да еще и с эполетами? Напоминает какую-то южную птицу. А, точно. Наполеон хотел повысить престиж своих солдат, поэтому приказал создать для них красивые мундиры.
– А почему не бригадир? – удивился я.
– Не могу знать. Что сир присвоил, то и ношу.
А, ну да. Какой бригадир Жерар, если Конан Дойл еще и Шерлока Холмса не написал?
Значит, Веселов не просто присвоил себе чин подполковника французской императорской армии, но и заставил челядь именовать себя сиром. Что ж, его воля. Законам Российской империи это не противоречит.
– А где хозяин?
– Сир отдыхать изволит, – со значением сообщил Жерар. – Легли вчера поздно, уже под утро, еще не встали. Всю ночь работал-с.
Ну, ни хрена себе. Времени уже три часа, а сир отдыхает! Как же его кумир, который вставал в четыре утра? И что, мне обратно ехать? А где гарантия, что в следующий раз Веселов будет в состоянии беседовать?
– Поднять твоего сира возможно? – поинтересовался я.
– Если сказать, что похмеляться пора, тогда можно, – сообщил Жерар, посмотрев на меня с некой хитринкой. Взгляд стал похож на взгляд моего старого знакомого – архивариуса из Городской управы, когда тот почти в открытую намекает – мол, свечи, сударь, подорожали.
– А Веселов за ночь все выпил, а новой порции нет? – предположил я.
– Н-ну… – загадочно протянул «капрал». Ясно. У лакея в шутовском мундире где-то припрятана водка, но расставаться так просто он с ней не хочет. Ладно, придется пострадать ради дела. Все равно мне на месяц разъездные положены, которые почти не трачу.
Рука сама собой полезла в карман. Уцепив пару серебряных монет, протянул их «капралу».
– Наверняка у тебя начка есть? Разбуди своего сира, скажи, что к нему следователь Чернавский явился.
Капрал Жерар молча ухватил монетки, потом впустил меня внутрь.
– Вы, ваше высокоблагородие, в гостиную проходите, там подождете. А я сира поднимать стану.
Про Веселова и его «наполеонику» я наслышан. А теперь хоть собственными глазами увижу.
В гостиной зале, над камином (непривычная штука камин, но попадаются) красовался парадный портрет Наполеона – в императорской мантии, при короне, с жезлами. Копия с Энгра? Лучше бы хозяин Сашку Прибылова позвал. Представляю, какой бы Бонапарт получился.
На стенах гравюры – батальные сражения, принесшие славу французской армии. Малоярославец здесь есть? А переход остатков армии через Березину?
Все стены завешаны оружием и доспехами, киверами. Шкафы с вазами и тарелками, украшенные портретами Бонапарта, а еще всякими Мюратами, Деями и прочими маршалами. Витрина, где выставлены ордена. Орден Почетного легиона – аж две штуки, этот я знаю. А это что? Корона, под ней орел с портретом императора на груди. Что за награда – мне неизвестно. А что за пятиконечная звезда с медальоном? Тоже не знаю.
Книжный шкаф, забитый книгами с потертыми переплетами. Они что, все из библиотеки Бонапарта? Конечно же я полез в шкаф, пытаясь вытащить из него хотя бы одну книгу. Безрезультатно. Не то кожа распухла, не то в бумагу попала влага, но выцарапать хотя бы один экземпляр и удостовериться – из библиотеки ли Наполеона, я не сумел. У него книги экслибрисами украшены.
Устав осматривать домашнюю коллекцию, уселся у камина. Здесь как раз два кресла стоят, и столик. Наверное, хозяин усаживается, зажигает огонь, а потом попивает чай. Или что-то еще.
Ждал минут двадцать, пока не вышел господин Веселов. Вернее – выполз. На вид предводителю «французской армии» было лет шестьдесят – шестьдесят пять. Хозяин дома в халате, наброшенном поверх нижнего белья. Сир был изрядно волосат. Черная с проседью шерсть выбивалась из-под халата, пышные усы, не менее пышные бакенбарды. И голова – седая, давно не стриженая.
Как и положено воспитанному человеку, тем более, находящемуся на государственной службе, я встал со своего кресла, чтобы представиться хозяину дома. Однако, Сергей Николаевич, сразу же протянул руку и пробурчал, словно обращался к старому другу:
– О, Чернавский, привет.
«Француз» плюхнулся в соседнее кресло, подпер голову рукой, а потом спросил:
– Чернавский, ты же судебный следователь?
Удивительно, но меня не покоробила фамильярность. Скорее – позабавила. Веселов чем-то напоминал Ноздрева, только, не литературного – тот довольно неприятная личность, а сценического, когда помещика-вертопраха играет какой-нибудь хороший актер, специализирующийся на положительных персонажах.
– Допустим, – осторожно согласился я.
– Вот и отлично, – обрадовался Веселов. – Сейчас, подожди немного… Я лекарство приму.
Лекарство, налитое в графинчик, не замедлило явиться.
– А коньяк где? – сварливо поинтересовался Веселов, глянув на графинчик на подносе и скудную закусь. – Мне что, водкой с утра давиться?
– А коньяк вы ночью с аспирантом Мюратом выпили, – сообщил Жерар. – А опосля коньяка водку пили.
Откуда здесь аспиранты взялись? Тьфу ты, аспирант – младший офицерский чин армии Наполеона, вроде нашего прапорщика.
– Да? – удивился «сир». – Разлей нам с Чернавским. Не видишь, у меня руки трясутся?
Я лишь понюхал, а господин Веселов, не чокаясь, одним махом опустошил свою рюмку. Выдохнув, закусил кусочком хлебушка, сиротливо примостившегося на подносе.
– Ой, хорошо, – с облегчением сказал помещик, вытирая со лба проступивший пот. Уже не спрашивая слугу, налил себе вторую рюмку и также быстро выпил: – Ох, теперь и жить можно.
Спохватился:
– А сам Мюрат где? Куда пропал? Или спит до сих пор? – Посмотрев на меня, вздохнул: – Ни хрена не помню, что было!
– Мюрат в сенях спал, – доложил Жерар. – А под утро за ним брат приехал. Вытащил, пару плюх дал, потом в сани кинул и домой отвез.
Ишь ты, как у нас круто. Мюрат в сенях спит, а брат ему плюхи вешает. Лепота!
– И что, аспирант великой армии позволил, чтобы ему плюх надавали? – возмутился «сир».
– А брат собирался еще и вам плюху дать, чтобы младшего брата не спаивали, но я его не пустил.
Вместо того, чтобы возмутиться, Сергей Николаевич хмыкнул:
– Да кто его спаивает-то? В рот Мюрату никто не льет, сам пьет.
– А аспирант Мюрат, он по жизни-то кто? – полюбопытствовал я.
– Мюрат по жизни? – наморщил лоб Веселов. Пожав плечами, так и не смог вспомнить: – Жерар, а Мюрат у нас кто?
– Письмоводитель из дворянской опеки, коллежский секретарь Маров, – немедленно ответил «капрал». – Старший брат у него Неем был, а теперь лесопилку завел, некогда ему.
– Во, какой ты молодец, все помнит, – похвалил «сир» своего Жерара. Потом, опять что-то вспомнив, ткнул слугу в грудь: – Жерар, а этот… как его? Крест?
