Текст книги "Господин следователь. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
– Орден Почетного легиона? – переспросил слуга. – Так вы же моим крестом старшего сержанта Коленкура наградили.
– Коленкур у нас кто?
– Как это кто? Филимон, кузнец из деревни. Он позавчера вашу кобылу подковывал. Вы ему за работу десять копеек дали, и крестом наградили. Мне велели с себя снять, и ему отдать.
– Ну так пошел бы, да из шкапчика новый взял, – буркнул «сир». Пожаловался: – Крестов на них, сволочей, не напасешься. В прошлом годе двадцать штук заказывал – разлетелись влет. А еще и ломаются постоянно. Нет бы, из чего покрепче отливали, а то из олова льют.
Ясно. Сергей Николаевич заказывает копии наград, жалует ими свою потешную армию.
– Слышь, Чернавский, чего спросить-то хотел, – начал «сир». Поскреб грудь под халатом, налил себе еще одну рюмку, выкушал и наконец-то спросил: – У меня в прошлом… Нет, уже в позапрошлом годе, неприятность случилась. Украли у меня мужики из села Гоша знамя французское и двадцать ружей. Ружья-то пес с ними, новые заказал, уже сделали, но знамя-то денег стоит. А главное, что я его из Франции выписывал. Настоящее знамя 23 полка линейной пехоты. Ни у кого в России такого нет, а у меня было. Как мне ущерб компенсировать и знамя вернуть? Без знамени-то полк полагается расформировывать.
Историю эту я знал. Даже сохранил в памяти фразу из рапорта Абрютина губернатору, о том, что «Помещик Череповецкого уезда Сергей Николаевич Веселов, на белой кобыле, в новодельном мундире французского подполковника времен империи Наполеона, со старой шпагой в руке, во главе отряда потешных солдат, обшитых в мундиры французской пехоты, с ружьями, похожими на настоящие, с развернутым знаменем, вошел в село Гоша».
Мужики из Череповецкого уезда ничего не крали. Просто не оценили замысел реконструкторов, окружили «французов», отлупили, да еще и ружья отобрали вместе со знаменем.
– А вы к мировому судье обращались? – поинтересовался я. – Знамя в двести рублей, стволы – еще рублей двести, это к мировому судье.
– Обращался и к мировому судье, и на съезд мировых судей – все бесполезно, – поморщился Веселов. – Отказывают. Мол – коли крестьяне села приняли вас за неприятеля, то знамя и оружие по праву принадлежат победителю. И что, губернатору теперь писать или сразу в Сенат?
Молодцы наши мировые судьи. Подошли к проблеме правильно, и с юмором.
– Бесполезно, – с умным видом изрек я. – Губернатор это дело без последствий оставит – он не забыл, как во время его приезда ваши артиллеристы из пушки пальнули. Комнату разворотили, народ напугали.
– Подумаешь, из пушки пальнули, – фыркнул Веселов. – И всего-то пороха в два раза переложили. На войне и не то бывает.
Нет, нравятся мне увлеченные люди. Неважно, что крыша съехала, к реалиям не прислушиваются. Живут они какой-то своей жизнью, в своем измерении. Зато счастливы. Мне бы так жить.
– И в Сенат, по моему разумению, смысла нет обращаться. Они к рассмотрению дела приступят лет через десять, если не дольше. Лучше, господин Веселов, тебе с потерей смириться. Знамя ты все равно не вернешь, а время потратишь. И деньги лишние. Лучше новое знамя разыщи. У Наполеона их много было, наверняка где-нибудь лежит, тебя ждет.
Я вообще не уверен, что знамя, выписанное Веселовым из Франции, настоящее. Во все времена есть умельцы, способные сотворить все, что угодно покупателю. А уж отыскать подходящую ткань, вышить на ней символы – пара пустяков. Да, еще не забыть состарить. Вон, какие классные иконы Грабарь продавал американцам! Старенькие, красивенькие. И американские коллекционеры довольны, и мы.
– Тоже верно, – вздохнул Сергей Николаевич. Опять почесал грудь, потом ухо. Посмотрел на меня: – Тогда, Чернавский, у меня к тебе предложение.
– Какое? – полюбопытствовал я.
– Хочешь стать сержантом великой армии?
– Фи, – отозвался я. Не стал ему говорить, что сержантом я уже был. И даже старшим сержантом. Пусть это было и в другой жизни, но все равно.
– А кем же ты хочешь? – вскинул Веселов лохматые брови. – Майором, соответственно своему чину, тебе еще рано. Я сам только секунд-полковник, по-нашему – подполковник. Все начинают с капралов, а я тебя сразу в сержанты произведу. У меня как раз Удино свободен. Станешь сержантом Удино, через годик до лейтенанта дорастешь, еще через пару лет секунд-майором станешь.
– Нет, не хочу, – покачал я головой. – Пока до секунд-майора дорасту, сопьюсь.
– Так мы же не все время пьем, – обиделся Веселов. – Если в походе, так и совсем не пьем. Или пьем, но немного. И полагается нам французское вино пить, с него не сопьешься.
– А это что? – кивнул я на графин.
– Это я так, ввиду отсутствия вин, – сообщил Веселов. Взяв графинчик, убедился, что водки там не осталось и без зазрения совести выпил мою рюмку. Пояснил: – Чего добру пропадать?
Сергей Николаевич догрыз остатки корочки и, вроде, почти протрезвел.
– Ты, Чернавский, хорошенько подумай. Черт с тобой, я тебе даже су-лейтенанта дам. А если еще реалистов возьмешь, штук пять, мундиры пошьешь – я тебе и капитана присвою.
– Ладно, подумаю, – покладисто согласился я. Мне бы о своем побеседовать, но жуть, как забавно послушать увлеченного человека. Не исключено, что где-нибудь да использую этот сюжет.
– Чернавский, мы же с тобой в родстве, – изрек Веселов.
– В родстве?
Впрочем, хрен его знает. Про то, что мать Веселова была Десятовой, это я помню. И он кем-то приходится Анне Николаевне Десятовой, в девичестве Бравлиной. Вот только, ко мне это каким боком? Но, ежели подумать, то все мы все здесь в каком-то родстве.
– У нас с твоей теткой дед общий – полковник Десятов.
– С теткой?
– Ну, не именно, что с твоей, а с теткой твоей невесты. Нет, Анна не прямой потомок моего деда, а по мужу, но это без разницы. Знаешь, кем был мой дед?
Знаю. Отставной полковник Дмитрий Десятов во время войны 1812 года командовал Череповецким ополчением, дошел до Парижа, был награжден орденом святой Анны 2 степени и золотым георгиевским оружием.
– Я-то Десятов по женской линии, мне от полковника никаких трофеев не досталось. Зато я знаю, что он привез с войны французский пистолет. Я этот пистолет у покойного кузена выпрашивал, у самой Анны, ни в какую. Может, ты по-родственному выпросишь? Или заплати кузине рублей пять. Можешь даже и десять. Деньги потом верну. Зато я тебе за этот пистолет и су-лейтенанта присвою, имя Удино дам. И орденом Почетного легиона награжу. Мундир красивый пошьешь, сабля у меня есть – за двадцать рублей отдам, все девки твои.
Нет, как я люблю людей, ушибленных на всю голову. В том смысле – что «ушибленных» по-хорошему. Они же искренне считают, что все мечтают переселиться в их мир. Вроде – и сумасшедшие, но без них жить гораздо скучнее.
– Видел я этот пистолет, – хмыкнул я. – Только, он не французский. На нем клеймо Тульского оружейного завода стоит – два молоточка и надпись «Тула».
Пистолет, которым меня когда-то пугала Татьяна Виноградова. Он же у меня недели две дома лежал, пока я Десятовым не вернул. Было время изучить.
– Как это – не французский? – захлопал глазами Веселов. – Его же дед из Парижа привез?
– Какой-нибудь француз его из России увез, а полковник Десятов вернул обратно.
– М-да, – загрустил Веселов. Еще раз взяв графинчик, убедился, что он пустой, загрустил еще больше.
– Господин Веселов, а вы знакомы с Сергеем Петровичем Игнатьевым? —поинтересовался я.
– Конечно знаком. Веселов тут всех знает, и Веселова все знают.
– И какие у вас с ним отношения?
– Да никаких. Я ему предлагал вместе со мной французскую армию создавать – ему ж все равно делать нечего, а он на меня посмотрел, словно на сумасшедшего. Не захотел – сам дурак, а мог бы Удино стать.
– А вы у него не спрашивали, вдруг в его закромах французские артефакты имеются?
– Какие факты? Французские? Откуда они у него? Я справлялся – у его жены дядька в Париже был, но после него лишь сабля гусарская осталась, ментик, да кивер. На что мне русское?
– А ежели, допустим, какие-то французские украшения?
– А бабские украшения кому нужны? Всякие колечки, цепочки – они, почитай, у нас все из Франции. Вон, у мой бывшей жены от бабки сундучок остался с побрякушками. Показал бы, но она его с собой забрала, когда уходила. Вот, если бы от маркитантки батальонной что-то осталось…
Мне стало ясно, что к пропаже колье госпожи Игнатьевой «сир» отношения не имеет. Ладно, отрицательный результат, тоже результат.
– От маркитантки – посуда какая, кувшинчики, стаканчики медные?
– Кувшинчики да стаканчики – они у всех одинаковые, – махнул Веселов рукой. – Что у маркитанток, что у трактирщиков. Вот, если бы…
Господин Веселов мечтательно улыбнулся, кивнул верному Жерару, а тот моментально притащил ему уже раскуренный чубук. Затянувшись, выдохнул, окутав меня клубом вонючего дыма (махорка там, что ли?) и сказал:
– Мечта у меня есть – отыскать жетон маркитантки.
– У них имелись жетоны? – удивился я.
– А как же! Им и патенты полагались, и номерные жетоны. Без них кто попало бы попытался в армию лезть. И эти, законные, из-за места бы ссорились. Какой-то полк выгодную позицию занял, место хлебное – к нему бы все и полезли. А так – порядок был. Маркитантки – а еще маркитанты, они армию поили-кормили, еще у солдат лишние вещи скупали.
– В том смысле – что солдаты у крестьян и городских обывателей барахло отбирали, потом маркитантам продавали? Типа – не награбленное, а трофеи?
Сергей Николаевич только загадочно улыбнулся и снова окутался клубами дыма.
– Вон, Лизка у меня, маркитантка – ей бы этот жетон, да на грудь! Эх, красота! И грудь хороша, а с жетоном еще бы краше. Жерар, а где наша Лизка? – спохватился «сир».
– Так ведь она с капрал-фурьером Груши ушла, – сообщил Жерар. – Сказала, что сир жениться на ней обещал, а теперь талдычит – мол, суб-полковники на маркитантках не женятся. А капрал-фурьер твердо пообещал, что под венец девку поведет.
– Ишь ты, под венец поведет? – удивился суб-полковник. – А давно ушла?
– Так уж… – прикинул капрал. – Месяца два назад.
– А, то-то я думаю – кого не хватает, а от меня Лизка ушла, – хмыкнул Сергей Николаевич и философски заметил. – Ну, эта ушла, другая придет.
Глава 19
Бытовая
– Иван Александрович, ты меня в деревню отпустишь? – спросила Ефросинья, накрывая на стол. – Я дочку хочу забрать.
Ответил не сразу – принюхивался, чем таким вкусным пахнет? Опознал запах гречневой каши, сваренной с луком, а еще, если мне нюх не изменяет – с грибами. Ухватив ложку, спросил:
– А ты когда собираешься?
– Да как отпустишь, сразу бы и пошла.
– Подожди, а ты девочку собираешься в город забрать? – спохватился я.
– Забрать хочу, – кивнула кухарка. – Аннушку почти неделю не видела, извелась вся. И доченьке, пусть она у деда с бабкой, но все равно без меня худо. А тетя Нина говорит – езжай, пусть она вместе с тобой живет. Отпросись у Ивана Александровича, он тебя точно, отпустит. А с ребенком-то и мне легче, и ей на старости лет веселее. Пока я на службе, она присмотрит. А работы-то у тебя всего ничего.
Ну, если вместе у тети Нины – тогда пожалуйста, без вопросов. Пусть бежит.
Какой я умный, что догадался взять в наставницы для кухарки Нину Николаевну. Прошлась она с моей крестьянкой по лавкам, припасы мои изрядно пополнили – теперь у меня и крупы, и все прочее имеется. И Ефросинья уже на кухарку господина следователя похожа – ботиночки ей купили, «городскую» блузку и кофточку. Пальто новое – это уж потом, пока и в тулупчике походит. Еще отставная чиновница Вараксина убедила, что хозяина следует звать по имени и отчеству, а не барином. На вы, правда, женщина пока не перешла, но это со временем. Когда-то и к царям на ты обращались, потерплю.
К Ефросинье у меня нареканий нет. Пока, по крайней мере. Готовить умеет, в избе все чисто, пыль вытерта. Козлушки, из протертой витринки, куда веселее смотрят. Правда, прислуга попыталась лезть с мокрой тряпкой к святая святых – моим книгам, но это уже детали.
Но все-таки, боюсь раньше времени девку хвалить. Один раз обжегся, теперь стану на всех с подозрением смотреть.
Распробовав завтрак – вкуснотень, пусть и постный, поинтересовался:
– А ты в деревню пешком идти собираешься?
– Так долго ли восемь верст? – хмыкнула Евдокия. – А повезет, так может подхватит кто. Я бы за день и обернулась.
Повезет или не повезет, но переться по снегу восемь верст – далековато. А как она обратно с ребенком? Из Череповца-то ладно, «попуток» много, а кто потом, если под вечер, в город поедет? А Ефросинье, кроме ребенка еще и барахло свое тащить.
– Нет, голубушка, давай-ка ты сани наймешь, – решил я. – Я тебе денежку дам, тетю Нину попросишь, чтобы помогла с мужиком каким столковаться. Он тебя и в деревню отвезет, и обратно.
Вставать лениво, но превозмог себя, пошел к столу, вытащил из ящика треху.
– Два рубля на извозчика за глаза и за уши хватит, а на рубль родителям гостинцев купи. Или мешок зерна. Ну, сама разберешься – что нужнее. И деньги эти мне возвращать не нужно, считай, что это мое вложение в тебя, как в прислугу.
– Ой, барин, прости, Иван Александрович хотела сказать… Спасибо тебе большое, добрый ты. Ты уж и так на меня столько денег извел, что впору в ножки кланяться.
Стало немного стыдно. Сижу тут, завтракаю, а передо мной, едва не навытяжку, стоит молодая мамка, ставшая вдовой в девятнадцать лет, расстраивается – как там ее ребенок? Где тут моя доброта? Ефросинья и так переживала – мол, не заставит ли хозяин ее за обновки платить? Будет из жалованья высчитывать, придется тогда ей лет сто на меня работать. Опять-таки, спасибо тете Нине, которая объяснила, что если Иван Александрович сам предлагает, значит, возвращать ничего не нужно. Думаю, если бы пришлось жить на сто рублей в месяц, как полагается чину коллежского асессора, думал бы по-другому. А когда деньги есть, их вроде, не так и жалко.
– Фрося, я тебе уже объяснял – доброты во мне ни капельки нет, – сказал я, отодвигая опустевшую тарелку и принимаясь за чай с калачом. – У меня лишь голимый расчет – зачем мне кухарка, которая по дочке с ума сходить станет? Соответственно – трудиться станешь плохо, щи с кашей пересаливать, оно мне надо? Хочешь – прямо сейчас и ступай.
– А обед как? – растерялась Ефросинья. – Я уже и чугунок в печь поставила, супчик будет куриный.
– Разберусь я с супчиком, не переживай, – отмахнулся я. Прислушавшись к стуку, кивнул: – Кажется, там почтальон пришел. Почту забери – мне вставать лень, а потом в деревню езжай. Малышке твоей, если что нужно купить, покупай – денег я дам.
А вот и почтальон.
Из почты наша губернская газета, да еще письмо от Аньки. Газету отложил в сторону – возьму с собой, почитаю на службе, а письмо немедленно вскрыл.
'Здравствуйте многоуважаемый Иван Александрович.
С приветом к вам ваша младшая (названная) сестра Анна. Пользуясь случаем, посылаю вам поцелуй от г-жи Ольги Николаевны Чернавской – вашей (а теперь уже и нашей!) маменьки, а также привет от г-на Чернавского-старшего, вашего батюшки, и от вашего дедушки – генерала от инфантерии в отставке г-на Веригина.
В первых строках своего письма хочу вам сообщить, что погода у нас в Санкт-Петербурге оставляет желать лучшего – постоянно идет дождь, иной раз выпадает снег.
Надеюсь, что вашем (и моем бывшем) Череповце погода по-прежнему зимняя. Если это так, то передаю огромную просьбу маменьки – обязательно поддевать под одежду теплое белье, а еще не забывать носить калоши'.
Начало письма показалось странным. Что это с Анечкой? Не то настроение у девчонки плохое, не то съела что-то не то…
Или она так шутит?
'Ваня, не надейся, я не сошла с ума, и не заболела. Не сомневаюсь, что Леночка уже рассказала (я специально не стала просить сохранять это в тайне), что горничная, приставленная ко мне нашей маменькой (да-да, Ваня, я теперь так называю Ольгу Николаевну. Надеюсь, ты не испытываешь из-за этого ревности?), на самом-то деле педагог, служивший в институте благородных девиц. Теперь в ее подчинении только одна девица и, к несчастью, ей оказалась я. Я уже смирилась с тем, что Людмила (отчество мне не велено использовать, так как она мнит себя горничной), учит меня пользоваться носовым платком, столовыми приборами, держать осанку и прочее. Но, к своему ужасу, я узнала, что благородным девицам, вроде меня (хи-хи), следует писать письма по образцам. Ужас! Разве послания могут писаться по какому-то единому штампу?
Ты у меня умный, должен догадаться, что свое письмо я начала именно по образцу. Согласен, что это ужасно?
Вообще, мадмуазель Людмила мне даже нравится. Очень хороший педагог, радеет за свое дело! Жаль, что она так часто плачет и бегает жаловаться на меня матушке. Но та лишь посмеивается, и говорит, что на меня может воздействовать только профессор Бородин, да старший брат Иван, находящийся нынче в Череповце.
Наверняка Людмила тебе напишет. Не исключено, что напишет кто-то еще.
На всякий случай хочу сообщить, что к взрыву в лаборатории училища я не имею никакого отношения. Или почти не имею. Я только показала девочкам – среди них имеются очень талантливые химики, какие реактивы и с чем следует смешивать. А взрывать лабораторию мы не хотели – просто немного не рассчитали.
Естественно, что всю вину мне пришлось взять на себя и как старосте курса, и как любимице г-на Бородина.
А с лабораторией все в порядке. Стены на месте, и даже мебель почти не обуглилась. Правда, начальница училища (надеюсь, ты не забыл, кто наша начальница?) очень расстроилась, но Александр Порфирьевич за меня заступился. Попросил лишь, чтобы впредь согласовывала с ним свои действия. Разумеется, я дала слово больше так не делать, а господин профессор мне верит. Знаю, что ты тоже меня попросишь больше ничего не взрывать, поэтому я заранее тебе обещаю, что без уведомления более опытных людей взрывать ничего не стану.
И я уже оплатила из своих средств покупку лабораторной посуды и оконных стекол, а заодно ремонт стен и покупку новой мебели. Ушло почти тысяча рублей!
Матушка и даже твой дедушка генерал предложили взять расходы на себя, но я отказалась. Если вина моя, то мне и наказание нести. Скажу честно – денег было ужасно жалко, но деваться некуда, потому что наше училище пребывает в здании, принадлежащем Военному министерству, и господин министр был недоволен, что его ведомство понесло утрату. Теперь же он очень доволен, потому что все восстановлено в лучшем виде'.
Ну Анька! Юный взрывотехник, блин. Еще и до министра дело дошло. Надеюсь, он не выгонит барышень из своего здания?
А еще… В голове не укладывается, что в лаборатории бывших медицинских курсов отыскались такие реактивы, из-за которых произошел взрыв. Что-то мне барышня не договаривает.
'Ваня, теперь о деле.
Антон Павлович Чехов, которого мы (то есть, ты) привлек к адаптации сказки «Медведь, или Обыкновенное чудо» для сцены, упросил, чтобы на афише была указана только вторая часть названия, как-то «Обыкновенное чудо», потому что он написал какую-то небольшую пьеску или водевиль с названием «Медведь».
Дело в том, что на афишах к нашей постановке будет указано, что автором является г-н Артамонов, но она подготовлена для сцены г-ном Чеховым. Поэтому, Антон Павлович опасается, что зрители плохо встретят его водевиль, если название будет повторяться.
Водевиль, со слов Антона Павловича, повествует о неком помещике, манерами напоминающего медведя, приехавшему взыскать долг со своей соседки, но вместо этого женившегося на ней.
Он даже обещал прислать мне рукопись, но я отказалась. Наверняка соседка согласилась выйти замуж только из-за того, чтобы не отдавать долг. В жизни так тоже бывает, а уж в водевилях, тем более.
Свое согласие я дала, но за это Антон Павлович должен будет отредактировать и переписать набело третью часть «Волшебника Изумрудного города», потому что сама успела только составить по твоему синопсису черновик, а переписывать совершенно нет времени.
Ты бы наверняка дал разрешение поменять название за просто так, но этого делать нельзя, несмотря на то, что Чехов один из твоих любимых писателей. Антону Павловичу нужен коммерческий успех водевиля, а мне нужен литературный редактор.
Не знаю, будет ли тебе интересно, но я беспокоюсь о состоянии здоровья господина Чехова. Он мне нравится, но не подумай чего-то такого, а чисто по человечески. Если бы он мне нравился как мужчина, я бы тебе написала. Кроме того, ты сам не раз говорил, что Чехов – лучший писатель России. Прости, но я его рассказы так и не прочитала, но верю тебе на слово.
Так вот, мне не нравится его покашливание. Или, как говорили у нас в деревне – подкашливание, а еще то, что покашливая, он прикладывает к губам носовой платок, а потом отворачивается, чтобы никто не видел, и рассматривает этот платок. Не является ли это кровохарканием? И не чахотка ли у него?
Я решила спросить об этом у г-на Альбицкого. Он доктор медицины, служит в Военно-медицинской академии, а у нас преподает основы патологии. Разумеется, имени и фамилии А. П. не называла, а просто спросила – правильно ли я поставила диагноз по таким признакам? И он ответил – вполне возможно, что у моего знакомого чахотка на ранней стадии, когда больной еще не верит, что он заболел и опасается своего диагноза. А еще не хочет показать окружающим, что больной. Но для того, чтобы убедиться в правильности диагноза, нужно более тщательное обследование у настоящих врачей, а не только то, что может показаться первокурснице.
Разумеется, обижаться на доктора медицины я не стала, он совершенно прав. Антону Павловичу нужно тщательное обследование.
Как ты считаешь – стоит ли поговорить с Антоном Павловичем, чтобы он показался врачам?
С другой стороны – г-н Чехов сам доктор, он должен лучше меня разбираться в своем здоровье. Ему гораздо проще найти хороших врачей, нежели мне'.
Нет, определенно, эта девчонка гений! Кто бы еще обратил внимание на такие мелочи, а она уже диагноз поставила. Причем – правильный. Только, что это даст? Насколько я помню из биографии Антона Павловича, он о своем заболевании знал, тем более, что у него один из братьев умер (или умрет), от этой же болезни. Но вот когда сам Чехов узнал о том, что он болен? Нет, не помню.
Нынче чахотку лечат двумя способами – кумысом и воздухом Крыма либо Швейцарии. Отвечу Ане, что с Чеховым говорить не стоит. Он сам все прекрасно знает.
«Премьеру 'Обыкновенного чуда» г-н Верховцев обещает дать в апреле, хотя она достаточно сложная и нужны соответствующие костюмы и декорации. Но актерам сказка очень нравится, репетируют с удовольствием. Это я со слов Антона Павловича говорю, сама на репетиции не ходила. Некогда, да и смысла не вижу.
Господин Верховцев даже выплатил нам небольшой аванс в счет будущих отчислений – две тысячи рублей. Свою долю я уже истратила на ремонт лаборатории и прочего, а твоя часть ждет тебя в Санкт-Петербурге.
Господин Суворин спрашивал – не лучше ли ему открыть на твое имя счет в каком-нибудь из Петербургских банков, чтобы не перечислять гонорары по почте? Я справлялась – так действительно выгоднее, потому что почта берет три процента за перевод, поэтому разрешила ему открыть счет на твое имя в Волжско-Камском банке. Сейчас там должно быть около четырех тысяч. Тебе нужно прийти в банк, назвать свою фамилию и предъявить специальный шифр. Шифр у меня.
Еще господин Суворин спрашивал – не хотим ли мы сделать перевод рассказов о Крепкогорском на иностранные языки и издать их отдельными книжками с тем, чтобы продавать в Германии и во Франции?
Свое согласие я пока не дала, потому что неясно – как нам выгоднее подписать договор? Суворин предлагает два варианта: первый – он выплачивает нам единовременно двадцать тысяч. Второй – мы будем получать отчисления с продаж.
Мне кажется, что если мы передадим г-ну Суворину права на издание тех рассказов, которые уже опубликованы, выгоднее первый вариант. Но если договариваться с тем расчетом, что будем писать эти рассказы и в дальнейшем, то выгоднее соглашаться на отчисления.
Но здесь Ваня, решать можешь только ты. Сколько бы ты ни говорил, что и я, и Лена – твои полноправные соавторы, мы прекрасно понимаем, что сюжеты сочиняешь ты.
Да, чуть не забыла. Г-н Суворин сказал, что к нашему литературному творчеству выражает огромный интерес сам граф Толстой. Ему больше всего понравилась «Принцесса Марса», но также граф не оставил без внимания и прочие творения.
Лев Николаевич считает, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов – писатели с большим потенциалом, только они тратят свое время на разную ерунду, а им нужно написать что-то стоящее, вроде большого романа. И он готов встретиться с этими молодыми людьми в любое время, чтобы поговорить с ними.
У меня все. Крепко тебя обнимаю. И даже (с разрешения невесты) целую.
Ваня, я очень по тебе скучаю. Надеюсь, что скоро вы с Леночкой переедете в Санкт-Петербург.
Твоя сестрица'.
Эх, Анька, да я и сам по тебе скучаю.
Но все-таки ответ напишу по делу. Я даже план письма составлю. Ишь, каким я аккуратистом стал.
Что писать?
Для начал сообщить, что я очень рад, что Аня станет называть маменькой… маменьку.
И девчонка получит мамку (Анька, хоть и мнит себя большой, но мама ей все равно нужна), да и самой матушке в радость.
Гувернантку, которая прикидывается горничной, слушаться. Хорошие манеры еще никому не мешали, если что – Анька потом и меня поучит. Взрывать больше ничего не нужно, здесь я согласен. Если понадобится – взорвем что-нибудь вместе.
Пора бы уже о шимозе задуматься, но это не к Аньке. Иначе она ее точно изобретет.
С Чеховым о его здоровье говорить не стоит – он сам все прекрасно знает. Еще знает, что болезнь у него неизлечима. Может обидеться.
Уже не для Ани – а для себя. Не уверен – я же не врач, а поездка на Сахалин не усугубит ли состояние здоровья великого писателя? Может, попытаться его отговорить?
Допустим, отговорим, но напишет ли тогда Антон Павлович свои пьесы? И свои рассказы, которые считаются лучшими? Эти не напишет, напишет что-то другое. А если так – и от смерти в сорок четыре года мы Чехова не убережем, и «Попрыгунью» с «Палатой номер 6» он не напишет? Не знаю. Надо подумать.
Со сборниками рассказов на иностранных языках – я только за. Ответить Ане, что соглашаемся на первый вариант. Не исключено, что Крепкогорского придется убить, а стану ли я его воскрешать? Мне уже поднадоел и Крепкогорский, и Вася Кузякин.
Пусть Суворин занимается публикацией только тех рассказов, которые уже готовы. Не станем впрягаться в кабалу, пусть она и деньги приносит.
Если издавать брошюрками – хватит книжечки на три-четыре. Напишем еще – переведут и напечатают дальше. Пусть он готовит вариант договора, ты посмотришь и переправишь мне. Думаю, что можем отдать ему авторские права года на три, не больше.
И о графе Толстом нужно ответить. Пусть Аня скажет Суворину нечто дипломатичное. Типа – Максимов с Артамоновым и рады бы встретиться, но очень стесняются. Еще не хотят отрывать великого писателя от его дел.
В реальности же не вижу смысла в нашей встрече. Вот, ежели бы я млел от творчества Льва Николаевича, мнил бы его Учителем, то да. Купил бы с десяток книг, взял автографы, потом бы их всем показывал. Дескать – какой я крутой! Так не люблю я книги с автографами. Поговорить о смысле жизни, о необходимости работать над собой, о том, что нужно писать о насущных проблемах, вскрывать язвы общества? Так я про то и так знаю. Ладно, если бы на самом деле литература что-то вскрывала, помогала. Но ведь в мире ничего не меняется – хоть запишись. Вот, разве что, фантастика влияет на будущее.
