Текст книги "Стекляный лабиринт"

Автор книги: Евгений Сартинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

   Закончил он все это неожиданно жалобно:

   – Отвезите меня в больницу, пожалуйста!

   – Отвезем, не бойся. Ты скажи лучше, как получилось, что Орлову поранул Свинорез? Как он появился в доме на Достоевского?

   Шурик пожал плечами:

   – Не знаю, когда я приехал, она была мертвая. То есть мы думали, что мертвая, – поправился он. – Голова в крови, они, видно, сначала ее по башке треснули, уж потом Свинорез подсуетился или наоборот, не знаю. Гусь и говорит: вывези, Шурик, и закопай.

   – На кладбище? – уточнил Колодников, косясь в сторону Паши, снимает ли? Но капитан исправно трудился в роли оператора.

   – Ну да, как обычно, – подтвердил Шурик.

   Эта фраза стоила многого.

   – И многих вы там похоронили подобным образом? – ровным, почти безразличным тоном спросил Колодников. На самом деле он затаил дыхание, ожидая ответа.

   – Ну... пятерых точно.

   – Кого?

   – Первый раз казаха этого, когда замочили.

   – Нургалиева?! – радостно вскрикнул Андрей. Дело о пропаже мелкого предпринимателя Нуртаза Нургалиева висело на его отделе полной баранкой более полугода, и проблесков по нему никаких не светило. И вдруг такой подарок судьбы!

   – Ну да, ерепениться тот что-то начал, денег, говорит, нету. Его сам Гусев пришил. Когда казаха закопали, и это прокатило, Гусь поставил все на поток. Его корешки из Волжанска привозили нам жмуриков, а мы их закапывали. У них там с этим трудности, накрыли раз одного на кладбище с мертвяком, вот они к нам и повезли. Да у них там и учет более строгий, ограда, охрана, всех купить надо. А у нас проще и дешевле. Но Гусю-то они хорошо башляли за это. Тем более что Бурлак денег не брал, так, сунешь ему сотенную, а то все бухалом брал да закусью.

   Колодников чувствовал себя ребенком, вместо одного новогоднего подарка получившим сразу два. Это был материал, способный укатать Гусева по полной программе, на всю оставшуюся жизнь.

   – Ты могилы эти показать сможешь?

   – Попробую, – неуверенно предположил Шурик. – Там, я заметил, ничего нет. Ни крестов, ни памятников. Так, холмики одни.

   "Да, кладбищенское начальство надо просто расстрелять", – подумал майор.

   – Вы отвезете меня в больницу? А то у меня точно гангрена будет, я чувствую, – опять жалобно попросил Медведкин.

   – Отвезем.

   – Может, вызовем ему врача в ИВС? – предложил Паша.

   – Зачем, просто положим в одну палату с Мазуровым и Шалимовым, там, наверное, и Андрюшка будет. Они его вылечат, старые волкодавы. А ИВС – потом.

   На улице раздался гул моторов, визг тормозов, и в открытую дверь ангара по одному начали протискиваться люди в милицейской форме.

   – Ну, вот и наши, слава богу!

      Глава 27

   После визита к Ковчугину Мамонов вернулся в управление в дурном настроении. Он сразу же взялся за сотовый и, услышав голос Гусева, сказал:

   – С записью полный облом. Там полно народу, а этих кассет штук сто. Какая из них наша, хрен его знает.

   – Ладно, я сам займусь этим. Пока все?

   – Да.

   Подполковник отключил мобильник, и в это время раздался звонок, которого он ждал с самого утра. Но с последними событиями как-то расслабился, забыл, и когда голос в телефонной трубке представился:

   – Государственный советник таможенной службы третьего ранга Кусукин... – Мамонову показалось, что сердце его оборвалось куда-то вниз и остановилось.

   Все могло сложиться иначе, но Жучихин вышел из дома на полчаса раньше, чем позвонил Мамонов. Он и потом мог вернуться к родителям подполковника, так как, выехав из гаража, машина неожиданно резко вильнула в сторону и встала. Прапорщик был опытным шофером и сразу определил, в чем дело.

   "Шаровая полетела, хорошо, что не на трассе. Мог бы загреметь в кювет, а то и хуже, на скорости влетел бы в кого-нибудь в лобовую".

   Машину отбуксировали в автосервис, и у Жучихина возникла идея вернуться к Мамоновым, попить чайку. Но с заменой управились быстро, за какие-то полчаса. Пока прапорщик ехал к таможне, скверное предчувствие беды не покидало его.

   "Хреновая примета – поломка в начале пути", – думал он.

   В этот утренний час жара еще не наступила, но Жучихин не успевал вытирать носовым платком пот, катившийся по лицу, заливающий глаза. Причиной всему был неожиданно возникший и не отпускавший страх. К Зубовскому таможенному переходу он подъехал с окончательно раздрызганными нервами.

   Его уже ждали с нетерпением. Инспектор таможенного комитета Юрий Морозов начинал нервничать – зеленая "десятка" с приметным номером "300 АО" давно должна была появиться на переходе. За прошедшую ночь он как-то полностью проникся верой в слова молодого оперативника.

   "Может, что-нибудь заподозрил, героинщик хренов, и надумал уехать раньше? – размышлял он. – Или наоборот, решил отсидеться и поедет не в мою смену. А жалко будет, если придется передать его Будницкому".

   Нельзя сказать, что Юрий не любил своего сменщика, но очень уж не хотелось делиться с ним своей добычей. Тот парень из Кривова не потребовал себе никаких лавров или дивидендов, значит, можно будет проявить "чудеса" интуиции и профессионализма. Так что когда в потоке машин Морозов рассмотрел зеленый малахит мамоновской "десятки" с толстой физиономией прапорщика за лобовым стеклом, он возликовал: "Есть, попался, карась!"

   Торопливо, едва глянув в документы, Юрий пропустил два грузовика и, дождавшись "десятку", обратился к Жучихину:

   – Добрый день, предъявите ваши документы.

   Прапорщик, широко улыбаясь, вылез из машины и протянул инспектору корочки. Пот, не переставая, струился по его лицу, и опытный таможенник сразу отметил это. Едва взглянув в документы, Морозов спросил:

   – Что везете?

   – Да свежие фрукты.

   На заднем сиденье действительно громоздились четыре плоских ящика с поздней черешней и ранними абрикосами.

   – Это все?

   – Нет, еще два ящика в багажнике, – торопливо ответил прапорщик, вытирая лоб насквозь промокшим платком. – Сейчас открою...

   – Не надо, – прервал его Юрий. – Проезжайте, пожалуйста, к пункту досмотра.

   Таможенник указал в сторону большого навеса, под которым находился бокс, оборудованный подъемником. Жучихин мгновенно понял: "Все! Спалился!"

   – Хорошо, – с трудом выдавил он, сел за руль, но посмотрел на него так, словно впервые увидел и его, и рычаг переключения скоростей. Через минуту он все же собрался, завел мотор, осторожно тронулся с места, но страх уже полностью овладел им, и прапорщик со всей силы вдавил в пол педаль газа. Машина прыгнула вперед, отбросив в сторону таможенника, и понеслась, увеличивая скорость. К лежащему на земле Морозову подскочили коллеги, стали поднимать с земли. Юрий был без сознания, и старший по наряду закричал:

   – В машину его, срочно в больницу! Семенов, беги, передай, чтобы задержали эту "десятку"!

   – А номер?!

   – Номер триста АО!

   Но на ближайшем посту ГАИ в пятидесяти километрах от границы зеленая "десятка" с таким номером не появилась. Жучихин слишком хорошо знал все уловки своих коллег, и мог предугадать их дальнейшие действия, так что ломиться напрямик он не стал. Свернув на проселок, прапорщик начал пробираться к Кривову окружными путями.

   Всего этого Мамонов, естественно, не знал, поэтому, едва выговаривая слова, представился:

   – Подполковник Мамонов, исполняющий обязанности начальника Кривовского ГОВД.

   – Скажите, подполковник, зеленая "десятка" госномер триста АО ваша?

   – Так точно.

   – Где она сейчас?

   – А... на ней уехал мой водитель, прапорщик Жучихин.

   – Куда он уехал?

   – Он отпросился на Украину, съездить за фруктами. Я его отпустил и попросил завезти по пути моим родителям продукты. Так, небольшая посылка.

   – И часто вы ему доверяете свою личную машину?

   – Ну, бывает, он опытный шофер. А что случилось?

   – Этот ваш опытный шофер сбил нашего инспектора, парень сейчас в реанимации, и умчался в неизвестном направлении. Пришлось поднять вертолеты.

   – Он что, с ума сошел?! – Мамонов долго готовил эту фразу, и она прозвучала почти естественно и органично.

   – Это вам лучше знать, все-таки он ваш водитель.

   – Ну, я бы тоже очень хотел с ним сейчас поговорить. Что с ним случилось, я не знаю, но машина-то моя! Сейчас мне вот кажется подозрительным, что он с таким упорством отпрашивался в эту поездку.

   – Если он появится у вас в городе, немедленно арестуйте его, – посоветовал таможенник.

   – Так точно!

   Мамонов положил трубку и задумался. Он был готов к тому, что Жучихина арестуют и он расколется, что будет все валить на начальника или, наоборот, будет молчать как рыба. Но то, что на самом деле натворил в Зубове прапорщик, не укладывалось ни в какие рамки.

   "Хорошо бы пристрелили его где-нибудь там, и с концами, – подумал с тоской подполковник. – Но это, конечно, идеальный вариант".

   Тщательно проанализировав разговор с главным таможенником, Мамонов, однако, взбодрился и даже почувствовал некоторое облегчение. Он не сказал ничего лишнего и тот его был убедителен.

   "Так и буду держать оборону. Ничего не знаю, во всем виноват шофер, втерся в доверие, использовал служебное положение. Надо только предупредить Гуся и людей в Хохляндии".

   Торопливо набрав номер, Мамонов еле дождался ответа. Услышав характерный голос Вадима, подполковник вывалил на него накопившиеся эмоции:

   – Поздравляю, можешь спокойно кончать своего Антошу!

   – Что, зацепили твоего прапора на таможне? – сразу уловил суть дела Вадим.

   – Зацепить не зацепили, но пытались тормознуть, и он сбил какого-то таможенника и скрылся. Пока найти не могут.

   – Все, приплыл, Жучок, – довольно заметил Гусев, органично не переносивший прапорщика. – Будет скоро нары осваивать.

   Мамонов выстрелил в эфир залп отборной ругани и приказал подельнику:

   – Ты лучше предупреди кого надо, чтобы сворачивали свою шарашку и ложились на дно.

   Закончив разговор с Мамоновым, Гусев закурил, подошел к окну и крикнул во двор:

   – Мишаня, зайди ко мне.

   Через полминуты в комнате появился один из пехотинцев Гусева – невысокий, широкоплечий, с несуразно длинными руками и уродливым шрамом на подбородке. Одет он был в тельняшку, из-под которой выпирали бугры мускулов, кисти богато украшены разного рода татуировками, начиная от эмблемы ВДВ до девушки, привязанной колючей проволокой к кресту. В богатой биографии Мишани было много бурных событий: и Чечня, и тюрьма, и многое другое... Тюрьму он покинул всего три месяца назад и сразу пришел к Гусеву, который мгновенно оценил его жадные и бездушные глаза. Многие из "старой гвардии" обижались, что Мишане Вадим доверяет больше всех, а Гусь прекрасно понимал, что тот еще "голодный", не зарос жирком благополучия и ради денег и связанных с ними благ готов на все.

   – Ну, чего надо?

   – Ширни меня сначала, – попросил Вадим, поудобней устраиваясь в кресле. Мишаня проделал все с ловкостью хирургической медсестры, и, когда радостная волна героинового прихода растеклась по телу, Гусев начал подробный инструктаж:

   – Надо съездить в две точки, сначала в Гусинку, к дому Антоши, а потом к элеватору, знаешь, где ретранслятор?

   – Ну. И что там делать?

   – А вот что...

   Подполковник Мамонов думал о том, как действовать дальше.

   "Надо съездить в Демидовку и забрать оттуда баксы. Припрятать их надо, но куда?"

   Размышления Мамонова зациклились на простейшем: "дипломат", лопата, лесопосадка.

   "Придется так и сделать. Другие варианты ненадежны. Вот жизнь пошла, некому и довериться".

   Он собрался, но снова зазвонил телефон.

   – Да, Мамонов.

   – Миша, он сошел с ума!

   Мамонов сначала даже не узнал плачущий женский голос.

   – Кто это? – удивился он.

   – Это я, Валя.

   Валентина Павловна Стародымова неспроста называла Мамонова просто по имени. Еще лет восемь назад отношения их были более чем близкими, а познакомились они или, как говорят в народе, "схлестнулись" и того раньше, лет за пятнадцать до этого разговора.

   Тогда молодой опер Мамонов в первый раз вырвался на юг в бархатный сезон по профсоюзной путевке, где отдыхала и молодая, эффектная жена работника горисполкома Стародымова. Погода, природа, свобода, пусть и временная, – все способствовало началу курортного романа, который неожиданно взорвался редкой по силе чувств страстью, едва не разрушившей обе семьи.

   К счастью, вернувшись в родной город, любовники как-то поостыли, одумались, хотя время от времени и продолжали встречаться на нейтральной территории. Роман окончательно угас после избрания Стародымова "бургомистром". Валентине Павловне очень понравилась новая роль "первой леди", и ради этого она пожертвовала некоторыми личными благами, в том числе и любовником. И вот теперь этот неожиданный звонок.

   Это утро для Валентины Павловны начиналось как обычно: с утра ушла на привычный "обход" – рейд на базар, по магазинам, в парикмахерскую. Муж отсыпался после ночного визита к Мамонову, и она даже не собиралась устраивать своему благоверному обычную выволочку. Ночной звонок Мамонова успокоил ее и настроил на мирный лад. По крайней мере, мужик не по бабам пошел, а уехал по делу, за сына беспокоится.

   Надо сказать, что отпрыска своего, Петрушу, Валентина просто обожала, любила больше, чем мужа и дочь. Сын был очень похож на нее, и, может быть, именно это привязало ее к родному чаду всеми узелками материнской души. Чем больше он взрослел, тем больше Валентина Павловна находила в нем родных черточек, тем снисходительней относилась к его шалостям и проделкам, даже когда они начали переходить все допустимые границы.

   – Ах, какой он озорник и выдумщик, – смеялась она, узнав от мужа об очередном скандале вокруг сына. – Какой он раскованный и независимый, а какое чувство юмора!

   Дней десять назад, когда мужа неожиданно ночью вызвал Мамонов, Стародымова ожидала услышать от мужа что-нибудь обычное, вроде истории с облитой бензином и подожженной кошкой, подпалившей деревенские сараи, либо как с той лошадью, которую Петруша с друзьями гоняли машиной до тех пор, пока она не упала, свернув шею. Но муж вернулся домой подавленным и еле смог говорить.

   – Ну, ну, что, что случилось? – спросила Валентина, предчувствуя на этот раз что-то страшное.

   – Плохо, – Бургомистр только махнул рукой, сел в кресло и, собравшись с силами, наконец, вымолвил жуткие слова, прозвучавшие как приговор: – Он с этими двумя подонками убил человека, девушку.

   Валентина почувствовала, как медленно теряет сознание. Но супругов огорчали разные вещи. Если Стародымова переживала, что сына могут посадить в тюрьму, то сам мэр горевал совсем по другому поводу, и чувства его были гораздо сложнее.

Глава 28

   Новый период в жизни Александра Ивановича Стародымова начался год назад, с обычной поездки в столицу. По дороге в аэропорт у служебной «Волги» спустило колесо. На замену его ушло неожиданно много времени, опытный шофер нещадно матерился и ничего не мог понять. То начинали прокручиваться в ступице шпильки, то срезалась гайка. Кое-как прикрутив колесо, они двинулись дальше, но тут же попали в длиннющую пробку, объехать которую не было никакой возможности. В аэропорт они поспели как раз, чтобы полюбоваться на улетающий самолет. Поднявшись совсем немного, «Ту-154» внезапно клюнул носом вниз, и на глазах у сотен человек врезался в серый бетон и взорвался.

   Это было ужасно. В пламени сгорело больше сотни людей. Те, кто видел этот адский огонь, не забудут его уже до конца своих дней.

   Но один человек, наблюдавший этот местный Армагеддон, внезапно ощутил всю суетность и хрупкость человеческой жизни. Всю обратную дорогу из аэропорта Александр Иванович молчал, а затем велел водителю остановить машину у городского храма и первый раз в жизни переступил порог церкви. Ему повезло, настоятель – отец Андрей оказался человеком мудрым. Он доходчиво объяснил "бургомистру", что все то, что ему довелось увидеть на поле аэродрома, не что иное, как предупреждение небес.

   – Господь не зря останавливал вас во время пути, – проникновенно вещал он. – Из всех грешников, должных лететь на этом борту, он выбрал только вас, потому что понял, что душу вашу еще можно спасти. Надо только к этому стремиться, надо понять смысл существования вашей души в этом бренном мире, понять, что не так было в вашей жизни, и христианским смирением искупить грехи.

   И Стародымова повлекло в лоно церкви с неудержимой силой. Может быть, отец Андрей и перестарался, он просто хотел приобщить еще одного выгодного прихожанина, но почти ежедневные встречи мэра с духовником заставили и самого попа приналечь на духовные книги в поисках истины, столь настойчиво требуемой новообращенным сыном Божьим.

   Валентина новую ипостась мужа восприняла если не с радостью, то, по крайней мере, спокойно. "Может, хоть перестанет шляться по бабам", – думала она, стоя с мужем на воскресной службе и с благостным выражением лица осеняя себя крестным знамением. Позже она, большим удовольствием съездила на Валаам, а затем по собственной инициативе и в знаменитую Киево-Печерскую лавру. Но в отличие от мужа ее религиозность была наносной, поверхностной. И когда ее сын оказался в сложном положении, а попросту преступником, все благостное и божественное перестало для Валентины существовать, забылись Заповеди и поиск истины. Надо было любыми путями спасать сына от наказания! В силу вступил единственный, почти животный материнский инстинкт.

   Именно Валентина Павловна настояла на том, чтобы муж во всем согласился с решением остальных родителей великосветских подлецов прикрыть дело Орловой. Все рассуждения бургомистра о грехе содеянного их любимым чадом и неизбежности наказания воспринимались Валентиной с яростью растревоженной кобры. Когда муж все же подчинился ее истерикам и сын уехал на Канары, она успокоилась и занялась своими прежними, привычными делами и благоустройством семейного гнездышка.

   Каково же было изумление Валентины Павловны, когда, вернувшись домой, она застала мужа стоящим на коленях перед иконой. Александр Иванович настолько истово молился, что она поняла: случилось нечто непоправимое.

   В отсутствие Валентины Стародымова разбудил самый обычный телефонный звонок. Бургомистр не сразу узнал голос Вадима Гусева. Именно он был инициатором посвящения господина мэра в дело Ольги Орловой. Гусь рассчитывал посадить первого администратора города на короткий поводок шантажа, но он не учитывал, не принимал во внимание внезапную искреннюю религиозность мэра. Вот и сегодня он позвонил для того, чтобы еще раз оповестить мэра о том, скольким он будет лично ему, Гусеву, обязан.

   – Да, Стародымов слушает, – прохрипел бургомистр со сна.

   – Это Вадим.

   – Какой Вадим? А, Вадим, и что вы хотите?

   – Хочу немного вас просветить о проделанной работе. Оказалось, что вчера всех нас снимали на видео.

   – Что снимали? – не понял мэр.

   – Нашу вчерашнюю дружескую встречу, через окно, с дерева.

   – И что? Кто это делал?

   – Делали это несколько ментов из хозяйства Мамонова, а снимала некая Елена Брошина, ну вы ее хорошо знаете, – сказал Гусев, намекая на благосклонное отношение Стародымова к журналистке.

   – Да? Откуда вы это знаете?

   – Точно. Ну, так вот, мы успели подсуетиться: пленка эта изъята, а сама Брошина уже ничего не расскажет.

   – Как?! – закричал Стародымов, вскакивая. – Что значит – не скажет?

   – А то и значит. Ушла в мир иной, не без нашей помощи.

   Он говорил что-то еще, но бургомистр не слышал, он бессмысленно уставился в стену. За свою жизнь он имел связь со многими женщинами, но только две из них сумели разбередить в нем чувство, которое романтики называют любовью. Когда-то давно это была молоденькая Валентина Прошкина, ставшая впоследствии женой, а четыре года назад это же чувство в нем разбудила журналистка Елена Брошина. Получив в тот памятный для обоих вечер отпор, Александр Иванович почувствовал себя школьником, неудачно ухлестнувшим за студенткой-практиканткой. Может быть, это и сыграло свою роль, но Стародымов после той "отставки" стал уважать Брошину. В последнее время господин мэр ни разу не сталкивался с проблемой преодоления "женских бастионов". Больше приставать к Елене он не решился, хотя всегда помнил о ней и при коротких встречах чувствовал прежнее волнение и тягу к этой красивой, яркой девушке. И вот теперь ее нет, и в этом в огромной степени виноват он сам.

   "Это кара Божья, – решил Стародымов, опускаясь на колени перед иконой. – Я убил ее собственными руками, не покарав родного сына за чудовищный грех. Если этот грех так и будет висеть надо мной, то погибнут все, все, кто мне дорог".

   – Саша, что случилось? – пролепетала Валентина, пытаясь заглянуть в лицо мужа. Но тот не обращал на нее никакого внимания, лишь губы продолжали двигаться, прорываясь словами молитвы. Наконец Стародымов поднялся с коленей, казалось, он был спокоен, а взгляд полон решимости.

   – Я оборву эту нить преступлений, – сказал он. – Я сейчас же иду в прокуратуру.

   – Зачем?

   – Затем, что я должен понести наказание за свои грехи. Я признаюсь во всем: в том, что воспитал убийцу, что, покрыл преступников. Искупить это можно только страданием.

   – А как же наш сын?

   – При чем тут сын? Мы виноваты в том, что воспитали это чудовище, и Господь не простит нам этого.

   Бургомистр повернулся, было, чтобы уйти, но Валентина Павловна резко развернула его лицом к себе и закричала:

   – Ты что, с ума сошел?! Ты хочешь, чтобы наш ребенок сел в тюрьму?!

   – Да! – резко выкрикнул мэр. – Он тоже должен искупить свой грех! Но его грех ничто по сравнению с моим! Господь уже указал мне на мои ошибки, но я не внял ему...

   – Ты дурак, – оборвала мэра жена. – Ты совсем рехнулся со своей религией. В то время как наш сын может сесть в тюрьму, ты думаешь о какой-то ерунде. Ты знаешь, что такое тюрьма, ты понимаешь, что Петруша не может там находиться?!

   – Что значат страдания физические по сравнению со страданиями души. Он искупит свои грехи и очистится...

   – Я тебя не пущу, я тебя никуда не пущу!

   Она встала, закрывая собой дверь, но Стародымов только усмехнулся и, развернувшись, пошел в другую сторону, в спальню. Валентина увидела, что он вытащил свой парадный костюм и неторопливо, тщательно начал одеваться. Вот тогда первая леди города и метнулась к телефону.

   – Он сошел с ума, – повторила в микрофон Валентина Павловна. – Он хочет пойти в прокуратуру и рассказать все, про наших детей и эту девку.

   – Точно свихнулся, – пробормотал Мамонов, ошалевший от такого неожиданного поворота дел. – Это он серьезно?

   – Вполне. Сейчас он одевается.

   – Он, может, пьяный? – предположил подполковник.

   – Нет, абсолютно трезвый.

   – Это хуже.

   – Да он сдвинулся на своей религии, ты бы слышал, что он тут нес!

   – Я уже слышал это вчера.

   – Миша, что же нам делать, ведь наших детей посадят, ты понимаешь, это?! – она уже кричала в телефонную трубку, а из глаз текли слезы.

   – Тихо! Во-первых, не кричи, дай подумать.

   "Позвонить Гусю, сказать, чтобы тот послал людей и убрал старого придурка. Но это долго, прокуратура в двух шагах от его дома. Да и надо еще найти человека, который согласится пойти на такое дело, все-таки не кто-то, а сам мэр. Тут нужна решимость..."

   – Миша, ну сделай хоть что-нибудь! Надо его как-то остановить!

   "Как?! – подумал Мамонов. – Кто его может остановить?"

   Но тут в голову ему неожиданно пришла совсем простая мысль.

   "Только жена и сможет его остановить".

   – Валя, у вас где-то был пистолет? – спросил Мамонов.

   – Да, есть, небольшой такой.

   – Найди его.

   Не понимая, зачем это нужно, Валентина метнулась к стенке, открыла бар и начала в нем рыться, нещадно вышвыривая на пол шкатулки с украшениями, папки с документами. Наконец она нашла то, что искала. В шкатулке с палехской росписью лежал небольшой пистолет, "ПСМ", приобретенный Стародымовым года три назад по совету того же Мамонова. Взяв пистолет, она вернулась к телефону и, тяжело дыша от волнения, спросила:

   – Я нашла его и что теперь?

   – Возьми его в левую руку, ты ведь левша?

   – Да. Взяла.

   – Там сзади, с тыльной стороны, есть такой выступ. Отожми его назад.

   – Отжала...

   – Теперь передерни затвор. Сделала? Молодец. А теперь слушай. Стрелять лучше в висок, желательно один раз. Можно в сердце, но это хуже, можно промахнуться, и он будет еще долго жить.

   Наконец до Валентины дошло, на что ее толкает Мамонов.

   – Так ты... предлагаешь мне убить Сашу? – запинаясь, спросила она.

   – А что, разве есть другой выход? – спокойно спросил Мамонов. – Ты же говорила, что ради сына способна на все. Вот и останови его. Не бойся, я тебя прикрою, изобразим это все как самоубийство или, наоборот, как убийство по заказу претендентов на кресло мэра. Главное, ты не бойся. Сделаешь это, я приеду, и все будет хорошо.

   – Нет, я... я не могу вот так, сразу!

   – Можешь! – Мамонов говорил жестко и уверенно. – Ты все можешь! Потому что ты любишь своего сына. Разве не так?

   – Да... – слабым голосом сказала она, впадая в транс от слов подполковника. – Я сделаю.

   – Ты же не хочешь, чтобы он сидел в тюрьме, долго сидел.

   Дверь спальни открылась, и Александр Иванович Стародымов, в черном парадном костюме, строгий и решительный, прошел мимо жены в прихожую. Он даже не посмотрел в сторону Валентины, не увидел в ее руках оружие. А та словно окаменела – стояла с телефонной трубкой в одной руке, с пистолетом в другой. Она слышала, как звякнула обувная ложка, – муж надевает ботинки, сейчас уйдет. И лишь когда щелкнул замок входной двери, Валентина кинулась вперед, закричав во все горло:

   – Саша!

   Стародымов остановился на пороге, обернулся на вопль жены.

   Та быстро пробежала через прихожую, вскинула пистолет двумя руками и, почти вплотную приставив его к виску мужа, со всей силы нажала на спусковую скобу указательным пальцем. Грохнул выстрел, голову бургомистра отбросило в сторону, громоздкое тело начало заваливаться вправо и, упершись в дверной косяк, сползло на пол.

   Пальцы не подчинялись Валентине Павловне, она с трудом разжала их, выпустила пистолет, и тот мягко шлепнулся на упругий линолеум. Подойдя к телу, она потянула его за плечо и, когда оно полностью завалилось на пол прихожей, закрыла входную дверь. После этого Валентина вернулась в комнату, подняла телефонную трубку и, нисколько не сомневаясь, что ее по-прежнему слушают, сказала:

   – Миша, я сделала это.