Текст книги "Правила случайных соседей (СИ)"

Автор книги: Эвелин Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Я согласна, – кивнула Лера. – Он мне больше не нужен. Я отпустила его вчера.

Марк притянул её к себе, осторожно обнимая, чтобы не давить на живот. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах ванильного шампуня, который теперь навсегда смешался для него с запахом новой, хрупкой жизни.

– Знаешь, – тихо пробормотал он ей в макушку, – когда я вчера ехал в порт, я думал, что мне придется убить человека. А в итоге мне предстоит чинить ему сердце.

– Это и есть анатомия нашей жизни, доктор Лебедев, – Лера закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё, где-то совсем глубоко, окончательно затягивается старая, пятнадцатилетняя рана. – Иногда, чтобы спасти свое, приходится лечить чужое.

За окном снова начал накрапывать дождь, смывая с улиц города грязь и пыль. Но внутри их квартиры, под мансардной крышей, было сухо, тепло и абсолютно безопасно. Призраки были не просто изгнаны. Они были прощены и отпущены навсегда, уступая место будущему, которое уже начинало биться внутри Леры частым, уверенным ритмом.

Глава 58. Чужое сердце

Кабинет заведующего отделением кардиохирургии был воплощением стерильного порядка: стеклянные стены, хромированные поверхности, ни одной лишней детали на массивном дубовом столе. Марк Лебедев сидел в кожаном кресле, сложив пальцы в замок, и смотрел на человека, который сидел напротив.

Андрей выглядел так, словно за последние сутки постарел на десять лет. Он вжался в спинку стула, его плечи были опущены, а руки нервно теребили край заношенной куртки. Рядом с дверью, скрестив руки на груди, возвышался Игорь Валерьянович – начальник службы безопасности клиники, человек, чей один только взгляд заставлял опытных мошенников писать явки с повинной.

– Твоя дочь будет прооперирована завтра в восемь утра, – ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес Марк. – Операцию буду проводить я лично. Прогноз благоприятный, дефект стандартный, ребенок пойдет на поправку.

Андрей судорожно сглотнул. Его глаза, покрасневшие от бессонницы и слез, метнулись к Марку. – Марк Анатольевич… я… я не знаю, как… Я отдам всё, я буду работать на вас, я…

– Заткнись, – тихо, но так властно, что Андрей мгновенно захлопнул рот. Марк придвинул к нему тонкую папку с документами и дорогую ручку. – Ты ничего не будешь отдавать. И работать на меня ты не будешь. Ты подпишешь эти бумаги.

Андрей дрожащими пальцами открыл папку. – Что это?

– Соглашение о неразглашении. Отказ от любых претензий. И обязательство в течение сорока восьми часов покинуть Петербург вместе с ребенком после его выписки, – Марк чеканил каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба их общего прошлого. – Если ты, твоя тень или хотя бы одно твое сообщение когда-либо снова приблизится к моей жене, мой юрист передает в полицию материалы, которые мы на тебя собрали. А там, Андрей, не только вымогательство. Там еще и статья за оставление в опасности пятнадцать лет назад. Ты сядешь надолго.

Андрей побледнел, глядя на строчки договора. – А… а те люди? Которым я должен? Они не отпустят. Они сказали, что заберут Аню, если я не принесу деньги завтра.

Марк кивнул Игорю Валерьяновичу. Тот шагнул вперед и бросил на стол перед Андреем планшет. На экране было открыто досье: фотографии, банковские выписки, записи телефонных разговоров. – Твои «кредиторы», – басом произнес Игорь Валерьянович, – оказались крайне неосторожными людьми. Они вели свою бухгалтерию в облаке с очень простым паролем. Мы передали им привет. Они решили, что прощение твоего долга – это малая цена за то, чтобы мы не отправили эти файлы в Управление экономической безопасности. Твой долг аннулирован. Считай это подарком от клиники.

Андрей смотрел на экран, не веря своим глазам. Словно огромный, тяжелый камень, который давил его к земле последние месяцы, внезапно исчез. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий.

– Почему? – хрипло спросил он сквозь пальцы, поднимая на Марка уничтоженный, полный стыда взгляд. – После всего, что я сделал… после того, что я сказал твоей жене… Почему ты спасаешь мою дочь?

Марк медленно поднялся из-за стола. Он подошел к окну, глядя на серый, дождливый город, и его отражение в стекле было холодным и непроницаемым. – Потому что моя жена считает, что смерть не должна порождать новую смерть, – тихо ответил он. – Она простила тебя, Андрей. А я просто выполняю её волю. Но лично для меня ты мертв. Подписывай и уходи. И молись, чтобы мы больше никогда не пересеклись.

Андрей подписал бумаги. Он оставил ручку на столе, еще раз поклонился, не смея поднять глаз, и вышел из кабинета, унося с собой приговор и спасение.

Когда дверь закрылась, Марк тяжело выдохнул и провел ладонью по лицу. Внутри не было ни злости, ни триумфа. Только глухая, выматывающая усталость и странное, звенящее чувство завершенности. Он достал телефон и набрал единственный номер, который имел значение.

– Алло? – голос Леры был сонным и слегка хриплым. – Всё решено, – мягко сказал Марк, чувствуя, как только от звука её голоса расслабляются напряженные мышцы спины. – Он подписал. Завтра я оперирую девочку. – Спасибо тебе, – в её голосе послышалась улыбка. – Возвращайся домой, доктор. Твоя пациентка по имени «Беременность» требует срочно съесть соленый огурец, запив его сладким чаем. – Бегу, – усмехнулся Марк. – Только огурец я тебе почищу. В кожуре могут быть пестициды.

На следующее утро операционная была залита слепящим, бестеневым светом.

Марк стоял у стола, глядя на маленькое, хрупкое тело шестилетней Ани. Под синей стерильной простыней она казалась совсем крошечной. Её темные волосы были спрятаны под шапочкой, а на бледной щеке виднелся крошечный шрам от падения с велосипеда – деталь, которую Марк отметил машинально, пока анестезиолог вводил ребенка в наркоз.

– Готов, Марк Анатольевич, – произнес анестезиолог. – Давление стабильно, пульс девяносто.

Марк протянул руки, и ассистентка вложила в них скальпель. – Разрез, – скомандовал он.

Когда грудная клетка была вскрыта и ретракторы разведены, обнажилось маленькое, бьющееся сердце. Марк смотрел на него через увеличительные очки, и в его голове вдруг всплыла мысль, от которой на секунду перехватило дыхание.

Это было сердце дочери человека, который отпустил руку его жены. Человек, чья трусость и слабость пятнадцать лет назад обрекли на смерть маленькую Катю. Вселенная, с её мрачным и изощренным чувством юмора, положила на его операционный стол именно эту жизнь. Марк мог бы просто закрыть глаза, позволить руке дрогнуть на долю миллиметра, и судьба сама бы всё расставила по местам. Око за око. Кровь за кровь.

Но Марк Лебедев был хирургом.

В этой стерильной комнате не было места ни мести, ни прошлому, ни призракам утопленниц. Здесь был только поврежденный орган и руки, способные его починить. Здесь была только жизнь, которая требовала продолжения.

– Зажим, – тихо сказал он, наклоняясь над операционным полем. – Ножницы.

Он работал с той самой ювелирной, пугающей точностью, которая сделала его легендой кардиоцентра. Его руки двигались быстро, уверенно, сшивая ткани, устраняя дефект, восстанавливая правильную гемодинамику. Он думал о Лере. О том, как она вчера сидела на полу с новыми, безопасными акриловыми красками и рисовала не мрачные абстракции, а залитый солнцем луг. О том, как она осторожно гладила свой еще плоский живот, шепча туда какие-то свои, материнские секреты.

Он спасал эту девочку не для Андрея. Он спасал её для Леры. Чтобы разорвать проклятый круг, чтобы доказать самому себе и высшим силам, что они с Лерой способны создавать жизнь, а не только оплакивать смерть.

– Снимаем зажимы, – произнес Марк спустя три часа, отступая на шаг. – Запускаем сердце.

Все замерли. На мониторе кардиомонитора вспыхнула зеленая линия. Сначала неровная, дрожащая. А затем – уверенная, ритмичная, сильная. Пик. Пик. Пик.

– Синусовый ритм, – выдохнул анестезиолог. – Давление в норме. Отличная работа, Марк Анатольевич.

Марк кивнул, чувствуя, как из плеч уходит чудовищное напряжение. – Закрываем грудную клетку. Дальше работает дежурная бригада.

Он вышел из операционной, стягивая на ходу маску и шапочку. В раздевалке он долго стоял под струями горячей воды, смывая с себя запах антисептика и латекса. Он смотрел на свои руки – длинные пальцы, которые только что держали в ладонях чужое сердце. Сегодня эти руки не отпустили. Сегодня они удержали.

Когда Марк открыл дверь их квартиры, его встретил запах запеченных яблок с корицей.

В гостиной играла тихая музыка. Лера сидела за мольбертом. На ней была его старая фланелевая рубашка, а волосы были небрежно собраны в пучок с помощью обычного карандаша. Услышав звук замка, она обернулась, и на её лице, испачканном каплей желтой краски, расцвела улыбка.

Марк бросил портфель и пересек гостиную в три широких шага. Он опустился перед её стулом на колени, обхватил её за талию и уткнулся лицом в её живот, прямо сквозь ткань рубашки.

Лера замерла, а затем её руки легли ему на голову, пальцы нежно зарылись в его влажные после душа волосы. – Как она? – тихо спросила Лера.

– Жива, – глухо ответил Марк, закрывая глаза. – Сердце бьется ровно. Завтра её переведут из реанимации в обычную палату. А через неделю они с отцом уедут. Навсегда.

Лера облегченно выдохнула, и Марк почувствовал, как её пальцы дрогнули. – Всё кончилось, да? По-настоящему?

– По-настоящему, – Марк поднял голову и посмотрел на неё. В его темных глазах больше не было той тени, которая преследовала его с момента встречи с Андреем. Там была только безграничная, всепоглощающая любовь. – Призраки ушли, Лера. Мы их отпустили.

Он поднялся, притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был глубоким, спокойным и целительным. В нем было обещание, что любые бури, любые скелеты в шкафах и любые удары судьбы они теперь будут принимать стоя, крепко держась за руки.

– Знаешь, – прошептала Лера, когда они отстранились друг от друга, – я тут подумала… Катя любила рисовать. Она всегда таскала за мной мой скетчбук и пыталась срисовывать птиц.

Марк молча слушал, гладя её по спине.

– Я думаю, – Лера улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы, но это были светлые слезы, – что сегодня мы немного вернули ей долг. Мы спасли маленькую девочку. Где-то там, наверху, она увидела это и улыбнулась.

Марк прижал её крепче, целуя в висок. Он не верил в мистику и знаки с небес. Он верил в анатомию, в физику и в доказательную медицину. Но в эту секунду, стоя в залитой вечерним солнцем мансарде, обнимая свою беременную жену, он готов был допустить, что Лера права.

– Пойдем есть яблоки, – тихо сказал он, беря её за руку и ведя на кухню. – И расскажи мне, что ты нарисовала. Мне кажется, у нас в доме появляется новый шедевр.

За окном Петербург заворачивался в густые сумерки, но внутри их квартиры, под надежной мансардной крышей, горел теплый, негасимый свет. Прошлое осталось позади, превратившись в шрам, который больше не болел. А впереди была целая жизнь, полная новых красок, новых звуков и нового, маленького пульса, который уже бился в унисон с их сердцами.

Глава 59. Точка бифуркации

Апрельский Петербург решил убрать стадию грязной слякоти и сразу выдал ослепительно яркое, почти летнее солнце. Свет, падающий через мансардные окна, был настолько чистым, что Лере казалось, будто она пишет не акрилом, а самим воздухом.

Она стояла у мольберта, осторожно смешивая на палитре оттенки охры и титановых белил. Токсикоз, терзавший её последние две недели, сегодня отступил, оставив после себя странную, звенящую легкость и волчий аппетит.

– Валерия, я категорически протестую против того, чтобы ты ела соленые огурцы с вареньем, но, как врач, я вынужден признать: организм требует микроэлементов, – голос Марка раздался прямо за спиной.

Лера улыбнулась, не оборачиваясь. – Это не варенье, а малиновый джем. И это не прихоть, а стратегическая необходимость. Ты сам говорил, что глюкоза нужна для мозга.

Марк подошел ближе, обнимая её за плечи и опуская подбородок ей на макушку. Он был уже полностью готов к выходу: безупречный костюм, идеально повязанный галстук, запах дорогого парфюма и легкой нотки антисептика, который, казалось, навсегда въелся в его кожу.

– Сегодня у меня две плановые операции и консилиум, – произнес он, целуя её в висок. – Вернусь к семи. Если тебе станет плохо, звони сразу. Не терпи.

– Мне хорошо, – Лера отложила кисть и повернулась к нему, упираясь ладонями в его грудь. – Иди спасай миокарды, доктор. Мы с фасолью справимся сами.

Марк усмехнулся, его рука привычно легла на её живот. Она была всё ещё плоской, но для них обоих это место уже стало центром вселенной. – Фасоль, между прочим, растет по графику, – серьезно заметил он. – Я вчера смотрел нормы развития. На восьмой неделе формируется ушная раковина. Так что можешь начинать читать ей сказки.

Лера рассмеялась, ощущая, как внутри неё разливается тепло. После всего кошмара с Андреем, после судов, шантажа и операции над чужой дочерью, их жизнь наконец-то вошла в спокойное, размеренное русло. Казалось, сама судьба решила выдать им долгий, заслуженный отпуск.

Но судьба, как известно, не любит, когда ей диктуют условия.

Марк уехал в клинику, а Лера вернулась к холсту. Время тянулось медленно, тягуче. В два часа дня она сделала перерыв, чтобы заварить себе травяной чай, когда её телефон, лежащий на кухонном острове, резко завибрировал.

На экране высветилось имя: Виктория.

Лера нахмурилась. Вика редко звонила в рабочее время, а если звонила, то только по вопросам благотворительных проектов клиники, где Лера выставляла свои картины, или по срочным делам, касающимся МаркаЛера провела пальцем по экрану.

– Вика, привет. У тебя случилось что-то с…

– Лера, слушай меня очень внимательно, – голос Виктории был неузнаваем. В нём не было ни привычного высокомерия, ни ледяного спокойствия. Он дрожал от напряжения и сдерживаемой паники. – Ни в коем случае не езжай в клинику. Слышишь? Оставайся дома.

Лера замерла, чувствуя, как холодная капля страха падает прямо в сердце. – Вика, что случилось? Где Марк?

– Он в операционной. Уже третий час, – Вика судорожно вздохнула, и в трубке послышался глухой стук, словно она закрылась в каком-то подсобном помещении. – Час назад на объездной трассе перевернулся школьный автобус. В него влетел грузовик с арматурой. Массовое ДТП, Лера. Десятки пострадавших, половина – дети. К нам свезли всех тяжелых. У нас тут филиал военного госпиталя.

У Леры перехватило дыхание. Она инстинктивно прижала ладонь к животу, словно защищая маленькую жизнь от чужой беды. – Боже… Марк оперирует?

– Он не просто оперирует, – голос Виктории сорвался на шепот. – Он взял на себя самого тяжелого пациента. Мальчика, десяти лет. Черепно-мозговая, множественные оскольчатые переломы, разрыв селезенки. Но проблема не в этом, Лера. Проблема в том, чей это сын.

Лера медленно опустилась на барный стул, чувствуя, как немеют ноги. – Чей?

– Это сын Василия Корнеева. Заместителя председателя следственного комитета по региону, – Вика выплюнула эту фамилию так, словно обожгла язык. – Ты же знаешь, кто это. Человек, который может закрыть любую клинику одним звонком. Человек, который сажает людей за ошибки в медицинских картах.

Лера знала. Фамилия Корнеева регулярно мелькала в новостях в контексте громких, жестких зачисток и уголовных дел. Это был человек-машина, не знающий слова «сострадание».

– Вика, Марк – лучший хирург. Он вытащит мальчика, – Лера пыталась говорить твердо, но её собственный голос предательски дрожал.

– Лера, ты не понимаешь! – Вика была на грани истерики. – У мальчика началась аллергическая реакция на анестезию. Анафилактический шок прямо на столе. Марк его реанимировал, сердце запускали дважды. Сейчас они закрыли грудную клетку, но мальчик в глубокой коме. Корнеев уже здесь. Он привез с собой свиту и каких-то людей в штатском. Он орет, что Марк экспериментировал на его сыне, что он умышленно ввел не тот препарат. Он требует возбудить уголовное дело прямо сейчас, пока ребенок еще на ИВЛ!

В трубке послышались крики, грохот открывающихся дверей, и Вика быстро зашептала: – Корнеев требует отстранить Марка и арестовать все записи с камер в операционной. Громов пытается его урезонить, но Корнеев вне себя от горя и ярости. Он ищет козла отпущения, Лера. И он выбрал твоего мужа. Если мальчик не очнется… Марка уничтожат. Его посадят.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Леры и упал на столешницу.

В ушах стоял звон. Она смотрела на залитую солнцем гостиную, на мольберт с начатой картиной, на свою чашку с остывающим чаем. Еще час назад этот мир был безопасным, теплым и предсказуемым. А теперь он рушился, затягивая их в черную воронку чужой трагедии и чужого всемогущества.

Она вспомнила слова Марка, сказанные совсем недавно:«Иногда, чтобы спасти свое, приходится лечить чужое». Но что делать, когда чужое горе превращается в оружие, направленное прямо в сердце твоей семьи?

Лера медленно поднялась со стула. Тошнота, которая мучила её по утрам, сейчас полностью исчезла, уступив место холодной, кристальной ясности. Она больше не была просто женой хирурга, которая сидит дома и ждет мужа с работы. Она была матерью. И она была женщиной, которая однажды уже прошла через ад, чтобы защитить своего мужчину.

Она подошла к шкафу, достала свое пальто и сумку. Затем открыла ящик стола, где лежал её планшет и диктофон, который она использовала для записи идей.

– Фасоль, – тихо, но твердо произнесла она, глядя на свой живот. – Пристегни ремни. Нам предстоит вытащить твоего отца из мясорубки.

Она набрала номер Виктории. – Вика, я выезжаю. Встречай меня у служебного входа. И найди мне полного анестезиолога, который был на той операции. Я хочу знать каждую секунду того, что происходило в операционной, пока Корнеев не уничтожил улики.

Идеальный шторм начался. И на этот раз Лера не собиралась прятаться на берегу.

Глава 60. Запрещенный препарат

Служебный въезд клиники, обычно используемый для разгрузки медицинского кислорода и белья, сегодня напоминал осажденную крепость. Лера расплатилась с таксистом и, плотнее запахнув пальто, шагнула в тень бетонной рампы. Токсикоз, казалось, был заблокирован где-то в подкорке мощным выбросом адреналина. Сейчас она чувствовала только холодную, звенящую ясность и тяжесть собственного тела, которое она инстинктивно оберегала.

У тяжелой металлической двери её уже ждала Виктория. На ней не было привычного безупречного халата – только темный тренч, наброшенный поверх хирургического костюма. Вика нервно крутила в пальцах незажженную сигарету, и при виде Леры её плечи едва заметно опустились.

– Ты сумасшедшая, – без всякого приветствия выдохнула Виктория, оглядываясь по сторонам. – Здесь повсюду люди Корнеева. Они опечатали ординаторскую, изымают серверы. Громова буквально заперли в его кабинете под предлогом «дачи показаний». Марк всё еще в операционной, он зашивает рану, но у дверей блока уже стоят двое в штатском. Они ждут, пока он выйдет, чтобы предъявить обвинение в халатности и причинении тяжкого вреда.

– Где Соколов? – Лера проигнорировала предупреждение, глядя Вике прямо в глаза. – Тот самый анестезиолог, который был на столе.

Вика молча кивнула в сторону узкого коридора, ведущего к архивам и старым подсобкам. – Он в шоке. Я сказала ему, что если он не поговорит с тобой, я лично расскажу Корнееву, что Илья вчера опоздал на смену на двадцать минут из-за похмелья. Это сработало. Но у нас максимум десять минут, пока его не начнут искать.

Они быстро прошли по гулкому, плохо освещенному коридору и юркнули в тесную комнату архива, пахнущую пылью и старой бумагой. На перевернутом ящике сидел молодой парень в зеленом хирургическом костюме. Его руки мелко дрожали, а на лбу выступил холодный пот. Увидев Леру, он судорожно сглотнул.

– Валерия… я не хотел, чтобы так вышло, – забормотал Соколов, вскакивая. – Марк Анатольевич – гений. Он сделал всё, что мог. Мальчик умер бы еще в машине скорой, если бы не Лебедев.

– Илья, – Лера шагнула ближе, стараясь, чтобы её голос звучал максимально спокойно и твердо. – Мне не нужны извинения. Мне нужны факты. Почему у ребенка начался анафилактический шок? В карте есть аллергии?

Соколов нервно провел ладонью по лицу, оставляя на щеке зеленый след от хирургической шапочки. – В карте было чисто. Мать, когда привезла его, орала, что он абсолютно здоров, что у них в семье все как космонавты. Но когда мы ввели стандартную комбинацию для интубации… его просто начало разрывать изнутри. Давление рухнуло до нуля за секунды. Бронхоспазм, отек, цитокиновый шторм. Марк Анатольевич кричал на меня, думал, я перепутал дозировку релаксанта. Но я не путал! Я проверял ампулы трижды!

– Тогда что это было? – Виктория нетерпеливо скрестила руки на груди.

Соколов оглянулся на дверь, словно боясь, что стены имеют уши, и понизил голос до шепота. – Когда Марк Анатольевич стабилизировал его и мы взяли экстренный забор крови для газового анализа, лаборатория выдала странный результат. – В крови ребенка была высокая концентрация мощного стимулятора, – Соколов оглянулся на дверь и понизил голос до шепота. – Это лекарство, которое назначают при тяжёлых неврологических состояниях, чтобы повысить концентрацию и трудоспособность. В свободной продаже его нет, только по строгому рецепту.

Лера почувствовала, как холод пробирает её до костей. – И этот препарат дал реакцию на анестезию?

– Он вызвал каскадный отказ сосудов! – Соколов чуть не плакал. – Но это не самое страшное. Когда я доложил об этом Корнееву, пока он ждал в коридоре… вы не представляете его лицо. Он не удивился. Онзнал, что мальчик принимает эту дрянь. Более того, я слышал, как он шепотом орал в телефон кому-то из подчиненных: «Изъять все вещи из раздевалки, найти флакон и уничтожить. В анализах этого быть не должно».

В комнате повисла тяжелая тишина. Пазл сложился с пугающей, уродливой очевидностью. Корнеев, одержимый амбициями и контролем, пичкал собственного сына опасными, незарегистрированными препаратами. И когда эта химия едва не убила ребенка на операционном столе, следователь понял, что вскрытие токсикологии разрушит его карьеру и отправит его за решетку за жестокое обращение с несовершеннолетним. Ему нужен был козел отпущения. И идеальный, принципиальный хирург Лебедев, у которого уже была подмоченная репутация из-за истории с Сафоновым, подходил на эту роль лучше всего.

– Где результаты газового анализа крови? – тихо, но требовательно спросила Лера, доставая свой планшет. – Оригинал. Не тот, что они внесут в официальную карту.

Соколов дрожащими руками достал из кармана брюк сложенный вчетверо листок распечатки с внутреннего принтера лаборатории. – Я спрятал его до того, как люди Корнеева начали изымать бумаги. Здесь видно пиковые значения пептида. Это доказывает, что Марк Анатольевич не виноват. Но если они узнают, что у меня это есть… они меня уничтожат.

Лера быстро сфотографировала листок на планшет, а затем забрала оригинал и спрятала его во внутренний карман пальто, прямо у сердца. – Спасибо, Илья. Ты спас не только моего мужа, но и свою совесть. А теперь иди в реанимацию и не отходи от аппарата ИВЛ. Если Корнеев спросит, скажи, что ты был со мной и обсуждал благотворительный аукцион. Вика подтвердит.

Соколов кивнул и, словно тень, выскользнул из архива.

Вика тяжело выдохнула, опираясь спиной о стеллаж с папками. – Лера, у тебя есть бумажка. Но Корнеев – это машина. Он не отступит. Он скажет, что это подделка, что ты сама её нарисовала в своем фотошопе. Нам нужно передать это в независимую лабораторию и в прессу, но отсюда нас не выпустят.

Лера посмотрела на Викторию, и в её глазах вспыхнул опасный, жестокий огонек. Художница, которая привыкла видеть мир в полутонах, сейчас видела только черно-белую схему выживания.

– Мы не будем прятаться, Вика, – Лера достала телефон и открыла приложение диктофона, проверяя, идет ли запись. – Мы пойдем прямо к нему. Следователь Корнеев хочет играть по законам войны? Что ж. Пусть узнает, что жена хирурга Лебедева тоже умеет держать скальпель. Только я режу не ткани. Я режу репутации.

В этот момент тяжелая дверь архива дернулась. Ручка опустилась, но дверь не поддалась – Вика инстинктивно щелкнула замком, когда они входили.

– Открывайте! – раздался из коридора грубый, не терпящий возражений мужской голос. – Следственный комитет. Поступил сигнал о сокрытии улик. Откройте дверь, или мы высадим её!

Лера и Виктория переглянулись. Ладонь Леры снова легла на живот, оберегая маленькую фасоль от грохота, который вот-вот должен был разорвать тишину. Охота началась. И на этот раз загнанным в угол был не Марк.