Текст книги "Большой игрок 3 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11
Ужин придется отложить

Слова Ириэль, этакое очень неприятное сравнение относительно братьев, задели баронессу. Анна всегда вспыхивала, если кто-то высказывался про Анджея не так, как ей хотелось то слышать. Однако сейчас Ольховская отреагировала лишь через несколько секунд. Схватила Ириэль заруку и вкрадчиво произнесла:

– Мой брат жив! Для меня он тоже бессмертен! Потому что он в моем сердце!

– Спокойней, девочка! Если бы я хотела тебя обидеть, то обидела бы по-другому! И я оценила твой порыв, – холодно ответила хетайла, легко освободив руку. – Твои чувства к брату уважаю – такое не многим дано. Вот только у меня с Альхиором иные отношения. Любовь в них есть, даже ревность – с его стороны. Но при этом мы чаще всего соперники. Иногда бываем врагами. Если слышала о нашей истории, то у меня с Альхиором разные отцы. Вдобавок, оба они были смертными, – она выждала с полминуты, пока старик с пышными бакенбардами и пожилая дама пройдут мимо. Когда шелест атласного платья стих, хетайла открыла дверь, впуская Ольховскую в зал. – Смотри внимательнее, но так, чтобы не привлекать внимание. От вашего столика третий через проход и от него еще два стола в сторону окна. Видишь там двое? Один дурачок, тот, что одет в малиновый пиджак в синюю клетку. Он мне не интересен. Другой в черном бархатном камзоле. Меня…

Договорить хетайла не успела. Мимо проходило два молодых франта. Тот, что повыше, с усиками, во многом похожий на барона Карпина, начал рассыпаться в комплиментах. Второй так и пожирал взглядом Ириэль. Казалось, облизнется сейчас. Анна почувствовала возникшее напряжение хетайлы, однако оно как пришло волной, так и спало.

– Сгинь, мальчик! Мы не про твою низкую честь! – бросила Ириэль негромко, но с такой опасной твердостью, что высокий отшатнулся, его приятель едва устоял на ногах. После чего оба нагловатых парня поспешили выйти в коридор.

– Думала, они из оренсов, – кратко пояснила сестра Альхиора, не вдаваясь в подробности, кто такие оренсы. – Обошлось. Просто наглые люди. В общем, нам не нужно стоять здесь долго – привлекаем внимание, и еще твой режиссер… Суетится, кажется, собирается подойти к нам. Действуй, баронесса. Просто рассыпь пыль не далее, как в трех шагах от того столика. Меня интересует мужчина в черном камзоле – пыль обязательно должна окутать его. Я буду стоять здесь и, если произойдет что-то нехорошее, приду на помощь, но без особых причин вмешиваться не стану.

– Все это очень интересно, но я даже не взяла свой револьвер, – с легким огорчением сказала художница. – Ладно, я пошла. Надеюсь, за такую услугу боги не слишком прогневаются на меня. Впрочем, к черту! Я никогда не была в милости небесных!

– Браво! Тебя определенно стоит познакомить с Альхиором, – шепнула ей в след хетайла.

Ольховская направилась сначала к своему столику, и Тихомиров нервно вскочил с места, встречая:

– Как я переживал! Все боялся услышать ваши крики из коридора! Обошлось, да? Разобрались с ним? – набросился он с вопросами.

– Разобрались, – с улыбкой ответила Ольховская. – Поможешь, Стас, в одном очень интересном опыте?

– Как я могу сказать «нет»? Для тебя что угодно! Кстати, кто эта красивая брюнетка, с которой вы разговаривали? – полушепотом полюбопытствовал он, наклонившись к баронессе так, что его губы поймали ее локон рядом с ухом. – Она бы подошла нам… Представь, на роль ведьмы Рианы! Клянусь, одно лицо! Прекрасное, божественное и демоническое! И как же она хороша! – продолжил восхищаться Тихомиров, приобняв Ольховскую и поглядывая на Ириэль. – Я представляю ее на костре!

– Насчет костра и роли для нее – это интересно. Должна согласиться – думаю, ей такое близко по духу. Хочешь сделать еще одной своей пассией? – Анна не сопротивлялась его объятиям. – Я ревную, Стас! – шутливо добавила она. – Только подумаю, что ты уже с ней, как колет сердце! Точно как иногда у тебя.

– Не надо, моя девочка! Я же тебя очень люблю! Ты знаешь, одно лишь твое слово, и рядом со мной не будет даже Сафиной, – Тихомиров схватил ее и жарко поцеловал.

– Все! Все, лысый черт! – Ольховская едва вырвалась, не ожидая от него такого порыва и его мокрых губ, не желая быть центром внимания множества гостей «L’amour pour deux». – Идешь со мной или подождешь здесь?

Завидев недовольный взгляд Ириэль, баронесса направилась к столику, указанному хетайлой. Тихомиров глотнул еще вина и поспешил за ней. В проходе они пропустили нескольких новых посетителей и официанта с тяжелым подносом, полным парящих блюд. Под нежные звуки скрипки, легко покачивая бедрами, художница обошла столик, за которым сидело три пожилых дамы и седоватый мужчина. Уже там Анна приготовила мешочек с порошком хетайлы, убеждаясь, что горловина развязана, и порошок покинет его без труда.

– Какой фокус, моя девочка? Куда мы идем? – подал голос Тихомиров, неотрывно следовавший за баронессой.

– Цыц! Увидишь сейчас! – с легким раздражением отозвалась Ольховская.

В этот момент тот самый человек или нечеловек в черно-бархатном камзоле с кружевным воротничком повернулся к ним. Его взгляд встретился со взглядом художницы. На какой-то миг Ольховской даже показалось, что у незнакомца в черном вертикальные зрачки, точно у кота, и сразу пришло убеждение: он не человек. На секунду-другую Анну пробрало оцепенение, но она быстро поборола его и произнесла:

– От нашего стола вашему! Во имя Перуна! Во имя первородного духа Сварога! – с этими словами Ольховская вытряхнула содержимое мешочка прямо на голову мужчины в черном камзоле. Досталось и его приятелю, что сидел напротив – молодому хлыщу с вытянутым лицом и крючковатым хищным носом.

– Тварь! – тот вскочил после небольшой заминки, видя, как человека в черном затрясло так, что под ним заходил стул.

– Моя девочка, беги! – сиплым голоском выдавил Тихомиров, не понимая происходящего и на всякий случай хватаясь за спинку пустого стула.

Крючконосый, откинув полу малинового пиджака, выхватил кинжал. Вернее, баллок с крепким граненным лезвием.

Ольховская, видя, как падает на пол мужчина в черном камзоле, успела утвердиться: не человек! Точно не человек! Его кожа зеленела, пошла пупырышками, конечности становились тоньше, вытягивались. Больше не обращая внимания на метаморфозы зеленокожего, стоны Тихомирова и крики со всех сторон, баронесса схватила со стола бутылку с вином. Резкий удар ей о край, превратил сосуд в кое-какое оружие. Словно кровь, брызнуло пунцовое бургундское, полетели острые осколки стекла.

– Замкний сен ты, быдлаку хамски! – прошипела баронесса, не сводя взгляда с крючконосого и кончика его клинка. И добавила по-русски: – Осторожнее, ублюдок, со словами!

Увы, оружие в руке Ольховской вряд ли могло бы соперничать в опасности с длинным баллоком.

– Стекло против стали – это как-то несправедливо, – раздался насмешливый голос Ириэль. – Прошу, ваша милость!

Рядом со своей рукой Ольховская увидела рукоять шпаги с витой гардой великолепной работы. Ладонь Анны тут же разжалась, роняя остатки бутылки. И сжалась, принимая рукоять воистину божественного оружия.

– Негодяя, служащего Ордену, можно убить, – добавила Ириэль. – Его подлое сердце просит стали!

Толчком ноги баронесса отбросила мешавший стул и переступила через тело существа, похожего на гоблина. Крючконосый, державший перед собой баллок, попятился. Длина его оружия значительно проигрывала длине шпаги Ольховской. Правда, в поединке вопрос о победителе не всегда держится лишь длинной оружия. Кончик шпаги описал замысловатый зигзаг в нескольких сантиметрах от испуганной физиономии крючконосого. Видно, тот спинным мозгом чувствовал, что сила не на его стороне, даже при том, что перед ним всего лишь хрупкая девушка.

Когда же острый конец клинка Ольховской рассек ткань на груди крючконосого, тот вскрикнул и бросился к выходу. Перемахнул по пути через стол, свалив с него посуду и вазу с цветами, сбил с ног официанта с подносом.

Народ, собравшийся вокруг баронессы, было приумолкший в ожидании развязки, вновь заголосил. Раздались крики возмущения, недоумения. Испуганные и изумленные голоса тех, кто смог разглядеть существо, лежавшее у перевернутого стула. Оно походило на большую куклу, размером со взрослого человека. Синюшные губы, в прорехе которые угадывались маленькие острые зубки, смотрелись жутковато, приоткрытые глаза казались мертвыми.

– Госпожа, кто это? – вопросил пробравшийся сквозь толпу к Ольховской крупный мужчина в багровом сюртуке с тростью. – Вы должны нам все это объяснить! Вы же все это тут устроили! Вы взывали к богам! Что это вообще значит⁈

Требовалось что-то отвечать. Баронесса опустила шпагу и повернулась к незнакомцу, протолкавшемуся к ней через плотное кольцо ротозеев.

* * *

В Иванград мы прибыли примерно в половину седьмого. Дирижабль еще покачивался между причальных мачт, его притягивали фалами, крепили. От ангаров потянулись тяжелые повозки и несколько домканов. Я же с Полиной Борисовной стоял у иллюминатора, поглядывая на здание воздушного порта. Бесспорно, оно выглядело эффектнее того, что в Москве, в Спасском. Походило на храм со шпилем и двумя широченными колоннадами.

Небо над Иванградом казалось низким и тяжелым от туч. Кажется, начинался дождь. А у нас не было зонтов – как-то не предусмотрел это ни я, ни госпожа Лебедева.

Обняв ее, я сказал:

– Поль, прости.

– Ты о чем, Саш? – она удивленно повернулась ко мне.

– О моей юной и бессовестной торопливости. О том, что с тобой так нельзя. О том, что нужно держать себя в руках, – ответил я, прижимая ее к себе теснее. – И еще о том, что мне следует понимать, когда и что можно, а что нельзя. Еще много-много чего… Например, то, что я должен понимать: кроме моих интересов и желаний, есть твои. За все то, что я делал не так, прости.

– Мой хороший мальчик, – прошептала она в ответ. – Ты говоришь так и такое, что…

– Что? – я ждал ее слов, при этом старался угадать, какими они будут дальше.

– Что я тебя хочу, – выдохнула она и поцеловала, мягко лаская своими губами мои. – Ты это же хотел слышать? Вот слышишь. Хотя я этого не должна говорить. Тем более тебе. Я хочу говорить это. Но еще я хочу, чтобы тепло между нами стало честным. Ты должен понимать, что я могу тебя полюбить. Полюбить, уже другой любовью, той, что сложна и опасна. Меня это очень пугает. Ты сам должен понимать почему, при нашем-то положении. Скажу еще одну правду: последний час или полтора я была вовсе не у Марины, а сидела одна в кафетерии и пила кофе. Чашку за чашкой. Сердце билось так часто и сильно не только от крепости горячего напитка.

Я положил руку на ее левую грудь, лаская ее и будто успокаивая трепещущее там сердце.

– Я думала, много думала, что будет между нами дальше, – продолжила она. – Ты знаешь, у меня еще раньше возникло желание завести любовника. Да, Саш, видишь, я честна с тобой. Честна и грешна. Думала о любовнике в прошлом году, и даже еще раньше. Мне хотелось что-то изменить в жизни – она перестала устраивать меня. Поначалу не было мыслей, что любовником можешь стать ты. Но как-то так все перевернулось всего за несколько дней. Когда думаешь о быстроте происходящих перемен, то возникает страх. Ведь перемены могут стать так серьезны, что не просто изменят жизнь, но ее сломают. Причем жизнь не только мою. Боюсь ли я за себя? И да, и нет. Да – потому что я не хочу молвы, которая может многое разрушить. Нет – потому, что когда слишком устаешь от прежнего, то мысль о его разрушении уже не кажется пугающей.

Слушая ее, я тоже думал, что может быть сейчас стоит сказать Полине про Ольховскую. Признаться, что в моей жизни появилась дама, к которой меня влечет больше, чем к кому бы то ни было еще. И, увы, как это ни горько сейчас было бы признать, Ольховская влечет меня больше любой другой женщины, включая Полину. Однако, сказать это Поле я не решился. Не стал ломать ее маленькую исповедь под капли начавшегося за стеклом дождя. Нет, я не струсил преподнести ей неприятную правду, но подумал, что такая правда может оказаться неуместна.

Ведь когда мы вернемся в Москву, Ольховская, скорее всего, окончательно утвердится в формате наших отношений, не выходящих за рамки теплой дружбы. Возможно, эти отношения между мной и Анной статут такими же, как есть сейчас межу ней и режиссером Тихомировым. Быть может, даже такая забавная глупость, как мы сыграем с художницей в «барсучка», и снова станем друзьями, которые целуют друг друга исключительно в щечку. Которые добры друг к другу, участливы и взаимно заботливы, но это не принято называть любовью, потому как есть для этих отношений особые границы. Даже если границ нет, то все равно в них нет той части сердца, которая особо чувствительна и ранима. Я не знал, как будет по возвращении в Москву. Но если будет именно так, то зачем сейчас говорить Полине то, что может испортить ей настроение на все выходные?

Мы вышли из «Клеоса» под мелкий холодный дождик и почти бегом направились к зданию порта. Носильщик помог доставить багаж к стоянке, где почти сразу мы сели в карету извоза «Невский». В обитом толстым бархатом салоне, мягком и пахнущем лавандой, мы помчались к Невскому проспекту. Полина знала там гостиницу, где-то возле собора Иисуса и Марии Магдалины. Со слов тетушки, гостиницу дорогую, но в едва ли не самом удобном месте в городе.

По пути я часто смотрел в окно не столько на большой, незнакомый город, сколько в поисках цветочной лавки – хотелось проявить госпоже Лебедевой больше приятного внимания. Хоть память прежнего Рублева была не верна, но я вряд ли ошибался: Саша не дарил ей цветы никогда, даже в день рождения. Пора было исправить этот грех. А город мне нравился. Те улицы, по которым мы ехали, отчасти походили на центральные улицы Москвы: дома в пять-семь этажей, фасады с лепниной, часто очень затейливой, балкончики с кованым ограждением и высокие окна. Много скверов с фонтанами и статуями за пеленой усилившегося дождя.

Несколько минут карета мчалась по набережной Невы, и что меня особо потрясло, так это колонны у моста. Они были почти точно такими, как ростральные колонны в Петербурге в родном мне мире! Так же украшенные рострами с четырех сторон, возвышались на огромных постаментах и на верху каждой полыхал огонь. Справа виднелся порт с торчащими мачтами парусников и массивными корпусами быстроходов. Видимо, рядом находился порт воздушный, потому как я видел опускавшийся там дирижабль, желтовато-красный на фоне темных туч.

Гостиница, куда нас привезла карета, называлась «Княжеские палаты» – длинное трехэтажное здание с божественными барельефами на фронтоне, окрашенным в синие тона и золото фасадом. Дождь усилился так, что небольшое расстояние от кареты до высоченных дверей, украшенных резьбой, нам пришлось бежать еще быстрее, чем это случилось после высадки в воздушном порту. Говорят, раньше это знание принадлежало князю Орлову, служило ему иванградским дворцом – возможно так, поскольку гостиница роскошна и снаружи, и внутри. А что касается тяги к показной роскоши рода Орловых, об этом был наслышан даже я за недолгую жизнь в теле Рублева.

Мы зашли в просторный зал с мозаичным полом, статуями по обе стороны мраморной лестницы, и там Полина Борисовна успела опередить меня с инициативой. Оставив багаж на попечение паренька в синей ливрее, она сразу направилась к стойке распорядителя. Раньше, чем я сориентировался, Поля узнала о наличии свободных номеров.

– Нам с двумя раздельными спальнями? – полушепотом спросила она меня, когда лысоватый старичок в пенсне зачитал недлинный список.

Вот здесь госпожа Лебедева меня несколько сбила с толка. Если она спрашивает, то значит, как бы не против номера с одной спальней. Но я не хотел бы ей навязывать неизбежную близость. Видя мое замешательство, Полина продолжила нашептывать:

– Соблюдая приличия, нам следует выбрать номер с раздельными спальнями. Но, мой мальчик, такой номер стоит в полтора раза дороже, а я не хочу, чтобы молодой купец слишком тратился.

– Поль, давай сэкономим, – согласился я, только сейчас разглядев лукавый блеск в ее глазах.

И мы сэкономили. Три великолепных комнаты с почти королевской меблировкой, богатой позолотой, рыцарскими доспехами на стенах, арабскими коврами и ванной… такой, что в ней с комфортом можно разместиться впятером. Да, спальня была одна, но я не счел это слишком серьезным недостатком. Кажется, Полина Борисовна все яснее разделяла мою точку зрения. Да, за эту прелесть я отвалил почти две месячных зарплаты Марфы Егоровны, но мне очень хотелось быть сегодня особо щедрым. Ведь, черт возьми, я же Большой Игрок!

Пока госпожа Лебедева оглядывала наши комнаты, я задержал парнишку, поднявшего багаж, и, отведя его к входной двери, спросил:

– Можешь доставить сюда цветы?

– Да, господин. Цветочный в десяти минутах ходьбы, на углу Енакиевской. Сам не могу сходить, но Пашка свободен.

– Давай, сделай это с Пашкой или с кем угодно. Пятьдесят пять чайных роз. Самых крупных, – я вытащил из внутреннего кармана три червонца.

– Саш, чего вы там шепчетесь? – раздался голос Полины Борисовны из зала.

– Поль, мы ужинать будем здесь или спустимся в ресторан? – перебил я ее вопрос своим.

– Как желаешь, но я немного устала с дороги. Лучше, если закажем ужин сюда, – отозвалась она, и следом клацнул замок чемодана.

Примерно через минут сорок, когда Поля еще была в ванной, доставили розы, игристое вино «Улыбка Элисы» и торт. Торт, наверное, я заказал зря. Насколько помнилось, Полина Борисовна не слишком падка на сладкое, но пусть будет. Горячее: ягненка по-иванградски, запеченную форель и что-то римское овощное обещали подать минут через пятнадцать.

Когда я услышал звук открывшейся в ванну двери, то поспешил к огромному букету, лежавшему на журнальном столике. Встретил Полину Борисовну как бы по-взрослому, с тяжелой охапкой роз, с их нежной прелестью и благоуханием, таким, что кружилась голова.

Полина замерла. Глянула на цветы, на меня с шумным вдохом и тихо произнесла:

– Саша!..

Мы обнялись, уронив цветы на кресло, разбросав их по полу. Обнялись жарко, слившись в поцелуе. Халат госпожи Лебедевой, завязанный недостаточно надежно, разошелся, являя ее обнаженное тело, и стало ясно, что ужин придется отложить.

Глава 12
Толстое и тонкое

– Сначала запеченную форель или ягненка? – спросил я, запустив руки под ее халат.

– Сумасшедший… – прошептала Полина Борисовна, подставляя шею поцелуям. – Не ожидала! Так много цветов! Пока твой «Аппельсин» не станет приносит достаточный доход, ты не должен быть расточительным, Саш! – замечание о тратах, бизнесе и торговых домах сейчас казалось неуместным, но госпожа Лебедева еще несколько мгновений пыталась быть хоть отчасти деловой женщиной и тетушкой. – Слышишь меня, Саш? И ни одна женщина тебе не должна кружить голову!

– Даже ты? – мой член сладостно дернулся.

– Даже я! Никто! Хотя я знаю, что это невозможно. Я сама могу потерять голову… – призналась Полина Борисовна.

– Может, торт с вином? – мне хотелось смеяться и целовать ее.

– Ягненка! – решилась тетушка. – Маленького, невинного агнца! Ягненком будешь ты! – ее горячие ладони сжали мои щеки, и Поля, глядя в мои глаза, почему-то очень серьезно сказала. – Идем в спальню! Я очень хочу ощутить то, что сейчас дрыгается, в себе!

Нет, я точно не маленький мальчик и уж тем более не невинный агнец. Всегда инициатива с женщиной в постельных вопросах исходила от меня, но в этот раз все вышло необычно. Она взяла меня за руку и повела к приоткрытой двери, наступая на разбросанные по ковру розы. Раздевался я быстро, не без помощи рук Полины Борисовны. Мы так спешили, что мешали друг другу, даже оторвали пару пуговиц. А когда ее халат упал на пол и там же оказались мои трусы, мы почему-то не повалились на кровать сразу – стояли обнявшись, жадно лаская друг друга ладонями, иногда обжигая поцелуями.

Мой боец, вздернутый, твердый, прижимался к ее животику. Полина слегка потиралась о него, позволяла себе сжимать рукой, потом, все еще стоя у кровати, направила себе между бедер. Самым чувствительным местом я ощутил ее коротко стриженные волоски и влагу, сочившуюся между раскрытых губок. Стиснул ягодицы госпожи Лебедевой, крепко прижимая ее к себе.

– Больше не могу, Саш, – простонала она, нервно дергая бедрами.

Я подхватил ее на руки, положил на кровать, целуя большой розовый сосок, хотел в шутку спросить «как ведут себя взрослые», но не вышло. Полина перевернула меня на спину и оказалась верхом на мне. Ее возбужденная щелочка мигом оставила мокрый след пониже пупка. Показалось, будто губки ее лона целуют мой живот. Рука госпожи Лебедевой сжала моего бойца и направила туда, куда он сам очень стремился. Застонав от мучительного удовольствия, Полина Борисовна опустилась, шлепнув ягодицами о мои бедра. Ее большие тяжелые груди тут же оказались во власти моих рук, отвердевшие соски чувствительно и нежно сдавили пальцы. Запрокинув голову, Поля приподнялась и резко опустилась, издав жалобный вскрик. Поднялась, остановившись, глядя через голубую дымку глаз на меня, и снова приняла крепкую твердь в горячее, хлюпающее от желания лоно.

Надолго тетушки не хватило: меньше минуты отчаянной скачки, и ее бедра задрожали, она упала на меня, покрывая лицо поцелуями.

– Боги, как сильно! – подрагивая, шептала она.

Я остановился. Только гладил ее спину и ягодицы, давая ей успокоиться.

– Будь смелее, – Поля ущипнула губами мочку моего уха. – Слышишь, мой мальчик? Со мной можно все… Все, что хочешь, Саш! Я люблю все! И люблю тебя!

– Все, как я хочу? – почти шутя спросил я, лаская шелковистую кожу ее спины.

– Да, – она слегка укусила меня в шею.

Я перевернул ее на живот. Тетушка сама согнула ноги в коленях и выгнулась, ожидая моего проникновения. С ее щелочки часто капало на покрывало, хотя я еще не кончал. Мои пальцы проникли между мокрых губок, и Полина шумно задышала. Показалось, будто ее лоно обхватило мои пальцы и завлекает их в себя.

– Так нравится? – спросил я, продолжая подразнивать ее чувствительную норку.

Она молчала, часто дыша, подергивая ягодицами.

– Поль, твой невинный агнец должен понимать, – шутливо настоял я на ответе.

– Д-да! – выдохнула она, теряя терпение.

Ее ответ сработал как спусковой механизм. Я вошел резко и глубоко, так что Поличка вскрикнула, упала грудью на подушки. Я набросился, размашисто вонзаясь и выдергивая член в моей любимой позе. Не знаю, кончила ли Полина Борисовна второй раз – она стонала и подрагивала все время этой сладкой экзекуции – я же взорвался очень быстро, после столь долгого ожидания излившись горячими потоками.

– В тебя можно было? – спросил я уже потом, когда мы легли рядом, нежно прижавшись друг к другу.

– Лучше без этого. Не беспокойся, – сказала она, положив голову мне на живот и гладя ладошкой уставшего бойца. Потом сказала: – Принеси торт. Хочу сделать твоего мальчика сладким. Съем его!

Торт был. Как и сладкий мальчик в ее ротике. И крем, и брызги восторга на языке Полины, на ее ресницах и всем лице – все было.

После ужина мы вместе принимали ванну, прихватив с собой бутылку игристого. Пили прямо из горлышка. У меня даже шипучка из носа полилась. Нежные губы Полины Борисовны там снова побаловали меня, пока я сидел на мраморном бортике ванны. Поля, конечно, намного интереснее Лизы в этом вопросе. Она очень разнообразна и умеет мучить: доводить до точки и останавливаться, с насмешкой поглядывая на меня. За что я ее наказал – она снова оказалась на четвереньках и покрикивала от моего горячего возмущения глубоко в себе.

Угомонились мы лишь к полуночи. Поля уснула почти сразу, свернувшись калачиком и улыбаясь, я же хотел попрактиковать перед сном «Камнекожу» вместе с разделенным вниманием. Да, как бы невовремя, но должен заниматься этим, выкраивая хоть какие-то минуты. В плотной тренировке меня хватило на полчаса – запал быстро иссяк.

А потом вдруг накатили мысли про Ольховскую. Пришли они неожиданно из неведомых глубин – примерно оттуда, откуда приходит сила в мои энергетические каналы. Может, мне показалось, что так, но за Анну почему-то стало тревожно. Причин этой тревоги я не мог понять – просто какая-то мутная волна с разными противоречивыми чувствами и опасениями. В ней мелькнул и Малевич с его бандой, и Тихомиров, который с Анной возмутительно горяч, и… И Полина Борисовна. Причем здесь Поля? Ведь она здесь, лежит рядом со мной. А при том… Что, если Анна в понедельник начнет тот разговор, которого я желал в последнюю встречу с ней? Не пожалею ли я о путешествии в Иванград с тетушкой? От этих дум стало неуютно, и я еще долго не мог уснуть, слушая тихое посапыванье Полины Борисовны и шум дождя за окном.

Тетушка Поля любит поспать. Нет, утренний секс ее еще как разбудил, но потом она снова забралась под одеяло, прячась от сквозняка, что врывался в открытое окно. Я же успел сделать зарядку и провести тренировку, сочетая боевые приемы с облачением в «Камнекожу» и контролем энергетических потоков. Вымотавшись минут за сорок, пошел в душ. И забыл запереть дверь. Или не забыл?

Мылись мы вместе с Полиной Борисовной.

Она, упираясь руками в бежевый кафель стены, подставляла тело потокам горячей воды, я же сначала намыливал ее тяжелые груди душистым мылом. Делал это, прижимаясь к ее оттопыренным ягодицам. Затем другие участки тела Полины Борисовны потребовали мытья. Мочалка и мои руки добрались до ее живота, треугольничка, покрытого короткими волосками. Пальцы нащупали что-то такое, от прикосновений к которому госпожа Лебедева начала вздрагивать и постанывать. А потом я просто вонзил в нее свой член. Грубо и беспощадно, как обычно делают это невинные агнцы во время купания вот с такими волчицами.

– Надо в аптеку, Саш. Я немножко рискую, – она повернулась ко мне, целуя мою грудь и плечи. – Боги, как хорошо с тобой. Пожалуй, никогда такого не чувствовала, – она прижалась ко мне, не прекращая впиваться в мою кожу губами. – Ты уже делал это кем-то много раз. Да? Я же все понимаю.

– Что «делал это»? – я придержал смех, выключая воду большим бронзовым рычагом.

– Саш, ты притворяешься. Нет, ты сейчас смеешься надо мной? С Самгиной или у тебя кто-то был еще? – она вышла из душевой, потянувшись к толстому махровому полотенцу, свисавшему до мокрого пола. – Мне это непонятно, и я не могу поверить, как и когда. Ты же… Саш, же не был таким.

– Поль, что за вопрос? Можно тоже спрошу: а у тебя кроме Николая еще кто-то был, скажем так, за последнее время? – я укрыл ее полотенцем и взял второе.

– Саш, что за вопрос⁈ Это очень плохой вопрос! – она рассмеялась следом за мной. – Нет, не было. Если не слишком оглядываться назад, то не было. И это не важно. Мне не дает покоя другое: как ты мог стать таким… взрослым в подобных вопросах. Ведь точно не с Настей. С Лизой? Неужели я тебя так плохо знаю?

– Кофе в номер или спустимся в ресторан? – перебил я ее вопрос своим, менее уместным, зато уводящим меня от ненужных объяснений.

– Саш, я не просто так спрашиваю. Ты не понимаешь, что у меня на душе, – тетушка прижалась ко мне, вглядываясь в мои глаза. – Ты не можешь понять: когда тот, кого я помню еще маленьким мальчиком, становится мужчиной, и я узнаю его с этой неожиданной стороны. Мне кажется, ты еще до сих пор во мне, и мое тело подрагивает от тех невозможных ощущений, а память при этом все еще цепляется за прошлое. Такое трудно представить! Я помню тебя в ползунках и еще раньше, когда Алевтина Федоровна кормила тебя грудью. Будешь сейчас смеяться, но… – Полина вздохнула, заулыбалась, – мне хотелось тоже попробовать. Почувствовать, какие ощущения от твоих губ на сосках, правда, у меня тогда грудей почти не было. Я лишь торопила те дни, когда они вырастут.

Я, конечно, рассмеялся.

– Все, хватит потешаться! – она закрыла мне рот ладонью. – Я же тогда была еще девчонкой, лишь примерявшей на себя взрослую жизнь!

– Поль, все хорошо. Не надо об этом слишком много думать. В твоей голове сейчас на самом деле очень необычные противоречия, и они очень чувственные. Пойдем на завтрак, – я помог ей обтереться насухо полотенцем. Задержал внимание руками на груди. Той самой, которая наконец выросла. Еще как выросла!

Завтракали мы не при гостинице. Поля повела в небольшой ресторанчик под названием «Тайные оковы», где будто бы делали самый вкусный кофе на Невском. На самом деле, кофе там оказался отменный. Я выпил две чашки по-иванградски, насытился тремя большими блинами с лососем. Даже съел половинку пирожного – мы брали одно на двоих с тетушкой.

Хотя в беседе госпожа Лебедева пыталась вернуться к теме моего взросления, я перевел разговор подальше: заговорил о ее планах по магазинам в Москве, поделился некоторыми идеями по «АпПельсину» – как-никак Полина будет первым держателем акций моей пока еще скромной конторки. Я рассказал ей подробности своей хитрой схемы с распродажей и открыл некоторые правила рекламных объявлений – маркетолог я, черт дери, или нет! Поля была в восторге от моих, так сказать, инноваций и наверняка переймет из них многое под свои винные лавки.

Вообще, я очередной раз убедился: госпожа Лебедева великолепна не только в постели. У нее крепкая деловая хватка, и ее коммерческий ум на редкость подвижен и свеж. Я бы очень хотел видеть тетушку компаньоном в своем бизнесе, пожалуй, самым желанным и самым полезным. Поля, сама начиная когда-то с нуля, за не такое уж большое время стала на удивление грамотна в вопросах финансов. Она дала мне много полезных советов насчет ведения дел с банками, кое-что подсказала по подбору бухгалтеров и документообороту. Я пожалел, что не было при мне блокнота, чтобы записать самые ценные из ее рекомендаций.

Когда мы почти закончили и обсуждали уже не становление бизнеса, а планы на сегодняшний день, я наклонился к ней и тихо сказал:

– Ты очень красива, Поль. И ты поплатишься за это: я дрыгну тебя в карете. Карета это же не дирижабль, правда? В ней можно.

– Ты псих. И говоришь про путешествие в карете так… что я уже хочу, – ее ладошка под столом начала дерзко мять мой член. Потом тетушка спохватилась: – Нужно скорее к апотекарию или в лавку алхимиков. Средство там такое, что его не позже двенадцати часов после того, что было.

Мы поспешили. Казалось, и Полина, и я теперь просто повернуты на сексе. Не помню, чтобы у меня было хоть что-то подобное, когда состояние можно описать глупой и пошлой фразой: «ебе*ься и не можешь наеба*ься». И Поля, к моему приятному удивлению, оказалась ненасытной сучкой – последнее слово говорю с любовью. Я люблю, когда женщина становится для тебя сучкой, озабоченной, до предела развратной, жадной до твоего члена так, что страх берет за нее и за себя. Нравится, когда она так смела, что может хоть на время освободиться от всех навязанных нам моралью норм и дать волю самым низким и прекрасным желаниям.