Текст книги "Большой игрок 3 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Великолепно, Анастасия Тихоновна! Просто великолепно! – выдохнул Дарвинский, ловивший каждое слово, слетавшее с ее губок. Он даже не все слова понимал. Например, «презентация» – это вообще что? Что-то совсем непонятное. Но от этого слова и некоторых других речь Самгиной казалась ему еще более завораживающей. – Вы говорите «мы», то есть…

– Лев Самойлович, дело же для меня новое. Разумеется, у меня есть компаньон. Вряд ли вы его имя слышали – он пока еще ничем не успел себя проявить. Но для меня он человек удобный и надежный, все-таки знаем друг друга со школы. Вот решили соединить наши капиталы и деловые интересы. Кстати, его дама сердца и есть та самая художница-иностранка. Она помогает нам с оформлением торговых залов, а я вот занята вопросами чуть более серьезными, – Самгина замолчала, глядя на подошедшего к ним официанта. Тот поставил фарфоровый чайничек – потянуло приятным ароматом чабреца и смородины. Со звоном легли на скатерть столовые приборы, на свои места стали блюдца и чашки.

– Смею подумать, вам, Анастасия Тихоновна, мои товары будут очень в пору. Я же говорил, у меня же теперь сам Фредрик Леруа и фабрика какая! – напомнил Дарвинский. – Ткань берем только самого отменного качества! Часть с моей же мануфактуры, часть с ташкентской. Есть много римского и от французов.

– Об этом и хотела поговорить. Я же сразу сказала, что пришла с умыслом, – Самгина одарила его улыбкой и ее нежный голосок заметил: – Желала вас видеть, Лев Самойлович.

Дарвинский подался вперед, поедая ее взглядом. Однако Настя молчала, ожидая пока паренек в фартуке нальет ей чай, затем сказала:

– С вами мы обязательно будем сотрудничать. Только мне нужны особые условия поставок ваших товаров. Не всех, а тех, что модельные от француза, и может каких-то других, которые заинтересуют наш «Аппельсин», – она подняла чашечку парящего чая и повторила название модного дома: – Ап–пель–син, Лев Самойлович!

– Какие же особые? – фабрикант отчего-то заерзал на месте. – Конечно же, вам скидку могу допустить – дешевле будет, чем Лопухиным и Бельским. Про остальных уже не говорю.

– Скидку, Лев Самойлович. Скидка мне приятна. Но у нас же могут быть совсем особые отношения, – последние слова Самгина почти прошептала, чуть прищурившись. И когда фабрикант запыхтел, стараясь понять, что такое невероятно соблазнительное она имеет в виду, Настя добавила: – Особые отношения между фабрикой «Красная Рапсодия» и модным домом «Аппельсин». И не только, – с важным намеком добавила она.

– Настюш, я обещаю вам очень хорошие скидки. Насколько смогу допустить, – Дарвинский тихонько постучал вилкой о край тарелки.

– Лес Самойлович, мне нужен эксклюзив, – Самгина тщательно проговорила последнее слово. она его услышала от Рублева, когда он делился с ней подробностями своего проекта.

– Э–э… склю-сив? – неуверенно произнес Дарвинский, еще больше удивляясь этой милой волшебнице. – Но у меня нет такого. Если надо, я достану для вас.

– Эксклюзив, господин Дарвинский, это когда некоторые из ваших моделей. Например те, что созданы вашим французом, будут поставляться только в наш модный дом. Понимаете? Только нам, и больше никому! – пояснила Самгина.

– Настюшь, но как же. У меня с Лопухиными договор еще на полтора года, и с Юсуповым, и… – начал перечислять фабрикант, загибая толстые пальцы. – Как же я смогу ваш экс-люсив?

– Вы уж подумайте, Лев Самойлович, как. Мне очень важно, чтобы самые модные одежды были представлены только в «Аппельсине» и больше нигде в Москве. Смею заверить, от этого вам тоже будет большая выгода, – Настя хорошо помнила эту мысль Рублева, поначалу показавшуюся ей странной. Он говорил, что эксклюзивные вещи, которых больше нет нигде, можно продавать значительно дороже. И это важное соображение Самгина как могла донесла до Дарвинского.

Фабрикант, внимая ей, пыхтел, облизывался, иногда подносил ко рту чашечку с кофе. А потом, когда речь зашла о договоре, сказал:

– Ох и условия вы мне поставили, Анастасия Тихоновна! Такие тяжелые условия! И очень они интересные! Вы меня совсем удивляете и кружите голову. Все это нам надо бы еще раз обсудить. Я не могу так вот сразу. Нужно с моими поговорить. Приказчиками, Бурмистровым, правовым исполнителем. Тут, понимаете, риски есть. Давайте, с вами… – он вонзил столовый нож в блин, жестоко и нервно рассекая его, позволяя вывалиться черным шарикам белужьей икры.

– Мы можем встретиться для этого еще раз, – Самгина положила свою ладошку на его огромную руку. – Уже в ресторане, Лев Самойлович. Вы же так хотели, правда? А потом, можем встретиться еще раз.

– М-м… да, – признал он. – Очень такого хотел. Давайте так, в ресторане. Там все обсудим. Очень обязательно, нам нужно встретиться в ближайшее время.

– Вот и хорошо. Такие деловые интересы следует разбавлять приятным времяпровождением. Хороший ресторан вполне подойдет для заключения важного договора, – заключила Самгина.

При этом подумала, что от этого борова ей будет непросто уйти. Уйти, унося договор, и при этом ничем не поступившись. Конечно, такое случится не сегодня и не завтра, но достаточно скоро, пока Дарвинском горит зажженный ей огонек.

В бумажных вопросах Самгина пока мало понимала, но для всякой бухгалтерии и юридических тонкостей есть Картузов – он напишет, как надо. Его это дело и Рублева, а ее – доказать Рублеву, что полезнее, чем она, для «Аппельсина» он никого не найдет. Пока Ольховская рисует свои малополезные картинки, Настя собиралась добиться куда большего. Она уже купила несколько книг, которые должны были ей помочь разбираться в важных деловых вопросах хотя бы поверхностно, в чем-то может не хуже, чем госпожа Лебедева. Да, в этих книгах все слишком сложно, но основные понятия и грамотные словечки уже пополнили арсенал госпожи Самгиной, дополняя ее соблазнительную внешность и умение нажимать на нужные кнопочки в мужчинах.

Дарвинский подвез ее к дому на своем очень дорогом «Юритте–11». Хотя эта модель была на три года старше домкана барона Карпина, считалась она не менее роскошной и ценилась за особую надежность. По пути Настя успела поговорить с фабрикантом и о домканах. Как бы невзначай проронила, что мечтает о подобной машине. На что Лев Самойлович с уверенностью сказал:

– У вас, Настенька, обязательно будет! Как же может не быть у такой милой волшебницы!

У порога ее дома Дарвинский обнял ее, и Настя позволила поцеловать себя в щечку. Позволила зря, поскольку фабрикант так крепко прижал обольстительницу к себе, что она весьма прочувствовала все его неприличные устремления. И отпустил он Самгину не сразу. Уже зайдя в дом, Настя прислонилась спиной к простенку, шумно выдохнула, осознавая, что переиграла с этим боровом. Слишком много позволила его огромным волосатым рукам. Нужно было обозначить границы построже, а теперь… Еще и согласилась на ресторан к пятнице. Тут времени меньше недели – ни о каком договоре за такой срок не может быть и речи.

– Черти с тобой! – прошептала вслух Самгина. – Мне это просто надо! Если мне потребуется быть шлюхой, то я иногда буду ей. Только очень дорогой шлюхой!

– Что вы говорите, Анастасия Тихоновна? – раздался голос служанки Даши из гостиной.

«Вот же старая бля*ь!», – мысленно выругалась Самгина, а вслух она сказала чуть иначе. Сказала так:

– Ужинать сегодня не буду, Дарья Петровна. Вы без меня. Только чай подайте через час, – и направилась в свои покои.

Глава 19
Ну, привет, Москва

В Москву мы вернулись в 5.30 утра. «Клеос» летел на полтора часа дольше из-за неблагоприятных атмосферных потоков, что вышло нам на пользу – удалось больше поспать. Хотя мы с Полей все равно не выспались. Забавно, что в каюте дирижабля Полина Борисовна на пике нашей страсти называла меня «мой демон». Полагаю, так подействовала на нее сумасшедшая и кровавая сцена с Ириэль. Надо отдать должное госпоже Лебедевой: она тоже в некотором роде демоница. Ведь бить табуреткой по голове хетайлу – такой случай мало кому подворачивается, да еще так, чтобы без последствий. И в постели Поля вполне себе демоница: член у меня после нее болел почти так же сильно, как горло после нежностей с Ириэль.

В общем, вернулся я в столицу сильно пострадавший в некоторых местах тела. На стоянке возле «Спасского» мы взяли домкан. Такая машинка в извозе намного дороже, чем лошадная повозка, но рядом с Полиной я не экономил, хотя на нашем путешествии влетел на приличную сумму. Еще в отеле пришлось заплатить двести пятнадцать рублей за разбитый стол, сервант и прочие прелести – оказывается, мебель и посуда у них там неадекватно дорогие.

Когда мы подъехали к Полине Борисовне на Ясногородскую, домкан я отпускать не стал. Тетушка настаивала на завтраке у нее, хотела, чтобы я задержался, но я лишь донес до дверей дома Лебедевой ее чемодан и извинился, сославшись на огромный ворох дел.

– Саш, это ко мне в покои, – сказала Полина Борисовна, указывая на багаж и распоряжаясь мной как ее личным пажом. – Давай, наверх. Машина подождет.

Мы поднялись к ней, тихо, чтобы не привлекать внимание прислуги, и уже там, едва закрылась дверь, Полина набросилась на меня. Исцеловала мое лицо и сказала:

– Какой ты недогадливый! Не на улице же нам прощаться, и не перед окнами соседей!

– Да, прости, Поль. Не подумал, – я прижал ее к себе, с приятной наглостью возложив ладони на ее ягодицы.

– Боюсь влюбиться в тебя. А нам это ни в коем случае нельзя. Ты же понимаешь, влюбленные становятся ненормальными, они делают сумасшедшие поступки! Нам нельзя это допустить!

– Поль, мы их и так делаем. По крайней мере я, – вставил я несколько слов в ее полную эмоций речь.

– Молчи! Пока еще мы нормальные! И ты нормальный и очень хороший! Я люблю тебя, но это еще не та любовь, от которой мир меняется перед глазами. Саш, нам надо держаться, меньше думать о друг друге. Только как меньше? У тебя баронесса – твое сердце там, – полушепотом сказала она. – А я… Хорошо, у меня тоже есть кое-какие планы, – как-то непонятно добавила она.

– Поль, мое сердце с тобой тоже, – ответил я. – Никогда не забуду нашей поездки и буду желать ее снова.

– Нет! Это может случиться. Я этого даже очень хочу, но пусть это будет нескоро. Должно пройти время. Чем больше, тем лучше. Вот как хочешь, но не смей насчет меня что-то думать на ближайшие дни и недели. Я же тебе, Саш, добра желаю. Ведь ты для меня не только любовник. Любовник, может, даже в меньшей степени. Боги, как сложно мне! Если бы ты знал, как сложно! – она покачала головой, не сводя своих дымчато-голубых глаз с меня.

– Почему ты не хочешь в ближайшие дни? – не совсем понимая ее, спросил я.

– Потому! Ты многое не понимаешь, мой милый и любимый мальчик. Я не хочу это объяснять. Не хочу об этом говорить. Для тебя все проще. Прямо сейчас езжай к своей Ольховской. Ты должен объясниться с ней. Слышишь? – она потрепала мое плечо. – Поговори, откройся перед ней! Женщины любят, когда перед ними обнажают чувства. Для тебя это важно – я же вижу. Вот с этого и начни сегодняшний день. Представь, что ты с этого утра начинаешь новую жизнь. И тяни Анну в свой «Аппельсин»! Тебе нужно ее увлечь не только собой, но и своим делом, тем более оно интересно ей! Если что-то не получится, тогда приезжай ко мне. Обещай, что сделаешь так!

В ответ сказал, что к Ольховской поеду обязательно, если тетушка так этого хочет. Только вот хочет ли? На этом мы и расстались. Расстались с какой-то хреновой недосказанностью. Хоть Полина и говорила о том, как ей все это сложно, у меня был свой разрыв шаблона, меня ничуть не меньше раздирали противоречивые чувства и желания. Да, Анна во всем этом сердечном водовороте оставалась самой важной, самой желанной для меня, но дни и ночи, проведенные с Полиной, уж точно не прошли для моего отношения к тетушке бесследно.

Провожая меня к двери, Полина Борисовна добавила, что завтра же на несколько дней, может на неделю, уедет в Тверь. Прежде она ни слова не говорила об этой поездке и подобных планах. Думаю, родились они у нее спонтанно в это же утро – решила выстроить небольшую дистанцию между нами, самоудалиться, так сказать.

Разумеется, госпожу Лебедеву я не послушал. Обещание, данное ей, не нарушал – к Ольховской поехал, но не сразу. Хотя сейчас застать баронессу на Павелецкой можно было с гарантий, ведь часы показывали только 7 утра. Направился я сначала домой. Нужно было привести себя в порядок, и уже потом думать о встрече с Ольховской, в успешности которой у меня имелись сомнения.

Однако, когда я вернулся к себе, мои планы резко поменялись. Марфа обрадовалась моему прибытию, заулыбалась и даже отпустила какую-то шутку с порога, что ей совсем не свойственно. Широкий аскот, который мы с Полиной купили в Иванграде, вполне прикрывал мою шею, и можно было не беспокоиться, что Булгова увидит следы моего очередного неудачного удушения. Третьего, кстати, за совсем небольшое время.

Когда я устроился за столом, в ожидании кофе с оладушками, она сообщила, что почти сразу, как я уехал со Сбруевым к воздушному порту, ко мне заезжала какая-то дама приятной наружности. С первых же слов, я понял, что речь про Ольховскую. Кратко Булгова пересказала весь их разговор, закончив его словами:

– Я ей и сказала, что вы аж в Иванград. С кем, мол, я не знаю, но знаю, что с важной и заботливой женщиной. Мол, с вами там все хорошо и этой, приехавшей, нечего тут беспокоиться.

Вот тут у меня челюсть отвисла:

– Нахрена⁈ – произнес я, чуть не подавившись кофе. Нет, Марфуша точно пизд*ц, достойная подруга Сбруева, умеющего подставить.

– Как?.. – наверное Марфе Егоровне показалось, что она ослышалась.

Я же дал понять, что она ни разу не ослышалась и внятно произнес:

– Нах*я вы это ей сказали⁈ Полный пиз*ец! – я отставил чашку с недопитым кофе, едва не уронил стул и поспешил прочь из столовой.

– Но барин, вы же сам!.. – пыталась что-то там объяснить мне Булгова.

Слушать ее не стал, поднялся к себе, чтобы сменить одежду и освежить невыспавшуюся физиономию. Вышел я лишь когда услышал через окно, как подъехала повозка Сбруева. Взял папку с документами, чтобы кое-что в течении дня завезти в гильдию, еще раз глянул на себя в зеркало и поспешил вниз.

– Тимофей Ильич! Сегодня давай без чаепития, – остановил я его, входящего в столовую. – Нужно поскорее на Павелецкую. Требуется перехватить баронессу Ольховскую, пока не укатила театр, – титул Ольховской я упомянул намеренно, чтоб до Марфы дошло, что язык не следует слишком распускать, особенно с людьми ей не знакомыми.

В понедельник утром в столице на дорогах особая суета. И хотя мы снова поехали подземными путями через мрачную Дмитровку, добирались дольше обычного. На выезде из Большого Литейного Строя вообще случилось столпотворение: перекресток заполнило с десяток длинных грузовых домканов, там же в ряд выстроились телеги с лесом и карьерным камнем, много мелких повозок. Похоже, и в этом мире Москва страдает от дорожных пробок. Стояли минут десять из-за поломки старого домкана и рассыпавшихся на дорогу чугунных отливок, что были в прицепе. Наконец проехали, обогнули вокзал Борис-Соколово и выехали на стоянку.

В итоге вышло так, что когда я подошел к двери в подъезд с барельефами атлантов, баронесса как раз из нее выходила.

Мы не ожидали увидеть друг друга именно сейчас. Наверное, с полминуты Анна смотрела на меня, при этом улыбка постепенно овладевала ее лицом. Не усмешка, а ее настоящая приятная и добрая улыбка. Потом, она сказала: «Чешсч!» и улыбка Анны стала совсем уж откровенной.

На ее приветствие я ответил:

– Че…сш-чш! – в общем прошипел какую-то самому непонятную хрень.

Закосить под поляка у меня не получилось, и мы оба рассмеялись.

Мне хотелось расцеловать мою художницу – просто такое спонтанное желание ни с чего. Или, может захотелось потому, что ее лицо освещало утренние солнце, и Анна была в нем особо прекрасна.

– Может кофе? – перебила мой порыв Ольховская. – Без клопсиков.

– Да! – согласился, сделал к ней шаг, поначалу осторожно обнял и, не почувствовав сопротивления, поцеловал в губы.

– Я соскучился, Ань, – признал я, и это было совершенно честно.

Кто-то может меня упрекнуть, что эти два дня я был занят Полиной. А раз так, то я не мог соскучится по пани Ольховской. Ладно, считайте, как вам удобнее, только откуда вам знать о моих истинных переживаниях?

– Точно соскучился? Ну-ка… – Ольховская указала пальцем на аскот, закрывавший мою шею. – Покажи, что там. Кажется, или там следы твоей скуки в Иванграде?

– Ань… Откуда ты знаешь? – я не хотел, чтобы она видела фиолетовую жуть на моей шее.

– Аппельсин, ты за кого меня принимаешь? Я же взрослая девочка. Девочка, которая старше тебя и в некоторых вопросах опытнее, – ее указательный палец ловко коснулся моего носа.

Я не стал противиться такому прикосновению. И пусть считает себя старше – хотя это не так. Пусть считает мудрее и опытнее. Здесь я не против сыграть в поддавки.

– Анджей так прятал следы своих ночных побед над некоторыми дамами, – продолжила баронесса. – Я злилась на него. Не знаю почему, но ревновала его ко всем его девушкам. Хотя я вообще не ревнива, но вот похождения Анджея меня очень злили. Я считала, что в этом мире нет ни одной дамы достойной его. Я хотела, чтобы ему досталась богиня, но где ее найти в Варшаве⁈ И в Москве таких нет!

– Ах вот ты о чем! В Москве богиня есть – это ты. И вот, что, моя богиня, – я придержал ее руку – просто приятно было к ней прикасаться. – Там, на моей шее ты не увидишь того, что было у твоего брата. Да, там кое-что есть, но не то, что ты думаешь, – я понимал, что аскот мне все же придется на время снять.

– То есть там не следы, – Ольховская миг помедлила и с легкой усмешкой продолжила: – Не следы губ некой заботливой женщины?

Вот как! Значит, сказанное Марфой задело мою художницу, и она это все выходные носила в голове!

– Нет. Только в обморок не падай, – я медленно развязал галстук. – Ань, и сразу говорю: это не попытка удавиться. Выглядит не очень мило, не помогли даже всякие алхимические мази. Это просто следы пальчиков Ириэль. Хочешь верь, хочешь нет, но меня душила хетайла. Набросилась сучка из-за одного нехорошего дела, и я при этом умудрился выжить.

– Боги! – зрачки баронессы расширялись по мере того, как она разглядывала темные пятна на моей шее. Затем она порывисто шагнула вперед и обняла меня. – Прости, Саш! Не знала! Вышло так по-дурацки с ее вопросами и этой картиной! Я не знала, что ей нужно говорить! Не знала, что на нее может так подействовать мой ответ! Идем ко мне! Чего стоим у подъезда? Мне многое нужно рассказать! Так много, что уйдет полдня! Хотя и в театр надо – там с Тихомировым беда, но это подождет – я ему никак не смогу помочь. Тут, скорее, ты поможешь. Идем! – она потянула меня за руку.

К ее квартире я поднимался молча. Анна же говорила обрывками, что-то непонятное про Ириэль, и я пока не мог понять, отчего баронесса извиняется, говорит так много странного, останавливаясь на каждой лестничной площадке. Не понимал, каким образом она вообще встретилась с Ириэль, при чем здесь Тихомиров и какой-то ресторан со сложным французским названием. Лишь когда мы зашли в ее квартиру, прояснилось, что хетайла узнала от Анны о моем визите к Ольховской, том самом, когда на меня набросилась Сехмет. Узнала это Ириэль тогда, когда просила подарить картину со мной. Вот тут для меня стало кое-что ясно. По крайней мере то, почему баронесса так распереживалась и считает себя виноватой.

– Ань, давай закроем вопрос с твоей мнимой виной. Ты знать не могла и все – на этом точка! – сказал я, следуя за художницей на кухню. – Это я виноват перед Ириэль. Кстати, если честно, то и на мне тоже не много вины. Ведь я тоже не знал, что мои прогулки вне тела так сильно навредят делам нашей хетайлы. Тут есть лишь один главный виновник всей этой хрени – Весериус. Я уже говорил тебе об этом сумасшедшем призраке.

– О да, помню! И хочу познакомиться с ним. Хочешь знать все, что было в тот вечер? – Ольховская открыла шкафчик и потянулась за банкой с кофе, юбка ее поднялась выше, обнажая бессовестно-стройные ножки.

– Очень! – признался я, борясь с желанием подойти к ней.

– Заметь, я пока не спрашиваю, зачем ты летал в Иванград и с кем. Но могу спросить. Мне кажется, твое исчезновение на выходные – тоже дело нечистое, – она повернулась, с улыбкой глядя на меня, и я побоялся, что мое волнение под ее насмешливым взглядом скажет больше, чем того бы хотелось.

– Мне кажется, твой вечер с Ириэль и Тихомировым не в пример интереснее того, что могу рассказать я, – мой взгляд как-то сам переместился на штору, которую качнул ветер, и я поспешил задать вопрос, чтобы отойти подальше от разговоров об Иванграде: – Ань, а ту картину Ириэль все-таки забрала? Я не видел ее в зале. Или ты ее спрятала?

– Забрала. Она вернулась примерно через полчаса после того, как бросилась тебя убивать, – баронесса включила плиту и расставила чашки на столе. – И хорошо, что вернулась, иначе я бы до встречи с тобой места себе не находила. Как она сказала, что полетела тебя убивать, я так испугалась, хотела ее остановить, но она сразу в портал. Я не знала, что делать. Призвала Сехмет, чем напугала до икоты Стаса. Львица металась по комнате, рычала, вылетала в окно на улицу и возвращалась. Я требовала, чтобы она догнала Ириэль и защитила тебя, но египтянка меня то ли не понимала, то ли не знала, куда ей лететь. А потом просто погасла, как огонь, лишенный топлива.

– И дальше? – спросил я, когда художница замолчала, моя руки над раковиной.

– Потом хетайла все-таки появилась, – продолжила Ольховская. – Вспыхнуло свечение у двери в спальню, и я увидела ее. Растрепанную, взволнованную. Глаза светились, точно кристаллы синего селенита. Лицо было каким-то не таким, как прежде, волосы снова стали черными. Как появилась, сразу сказала мне, что тебя пощадила. Подошла к Тихомирову и спросила, не передумал ли он составить ей компанию. Забрала его, забрала картину и исчезла в портале, ничего не пояснив.

– Вот это поворот, твой Стасик теперь обрел новую подругу⁈ – я едва не расхохотался, представляя всю эту невероятную сцену и самого лысоватого ловеласа в чертогах демоницы.

– Не знаю, что он там обрел, – Ольховская пожала плечами. – Но он больше не появлялся. Его ищут. Маковецкий ко мне приезжал лично еще вчера. Возмущался, будто я виновата в похождениях Тихомирова. Дело в том, что на Стасе новая пьеса, и он обязан был появиться в театре вчера утром. Без него не может быть постановки.

– Ань, а каким образом ты вообще встретилась с Ириэль? – спросил я, понимая, что эта история для меня все еще остается большой загадкой.

– Каким? А вот таким: сначала я встретилась с тобой. Да, да, с тобой в зале ресторана «L’amour pour deux», – подтвердила баронесса, видя недоумение в моих глазах. – Ты стоял в центральном проходе и нагло так смотрел на меня.

После этого Анна рассказала всю историю с того момента, как она оказалась в ресторане на Пожарской вместе с Тихомировым.

Хотя Ольховская мало что сообщила о разговоре с Марфой в день моего вылета в Иванград, я почувствовал, что этот разговор и ее мое исчезновение на выходные ее весьма задело. А меня не меньше задело ее желание провести вечер с Тихомировым. Ладно, здесь с моей стороны глупо иметь обиду, потому как все это на волне эмоций, а если разобраться по чести, то правда не на моей стороне. И не давала мне Аня никаких обещаний, впрочем, как и я ей. Просто я очень хочу, чтобы пани Ольховская стала моей. Если же сейчас трогать все то нервное, что имелось между нами, то из этого выйдет примерно то, что получилось между прежним Рублевым и Самгиной.

Когда баронесса закончила рассказ, я с сожалением добавил:

– Выходит, Ириэль в ту злополучную ночь пострадала дважды. Первый раз от огня мага, второй раз от меня. Мне очень жаль. Мне больно, что так. Хоть мы мало знакомы, я её причисляю к своим подругам, – на миг та сцена, когда хетайлу отнесло в противоположный конец комнаты с дырой в животе, снова появилась перед моими глазами. Видя недоумение Ольховской, я пояснил: – Ань, когда она меня душила, я, уже задыхаясь, ударил ее магией. Весериус научил меня кое-чему. В общем, сильно ударил. Так, что у нее разорвало часть тела, и отнесло ее черти куда. Я испугался, что она умрет.

– Ирландец! Зачем ты снова врешь⁈ Ты постоянно мне врешь! – возмутилась Ольховская, стукнув о блюдце кофейной чашкой. – Герой, курва мачь! Естэс хоры умыслово? Ты же не маг, Саша! Ты совсем не маг! То, что ты умеешь выходить из тела и то, чему тебя научил призрак лишь за несколько дней, не делает тебя сильным магом! Как мог ты разорвать тело хетайлы⁈ Ох, Аппельсин, ты хоть сам понимаешь, что сейчас говоришь невозможные глупости⁈

– Ань, ну… – я не знал, что ей сказать. Пробить в стене дырку к ее соседям, чтобы поверила?

– Что, «ну»? Если бы так было, то Ириэль, по-твоему, тебя бы простила? Просто так бы ушла с разорванным телом? Сказала бы: «Поделом мне, зря приходила душить такого непобедимого героя?» – с насмешкой вопросила художница.

– Хорошо, не веришь – потом сама у нее спроси при случае, как было, – сказал я, допивая вторую чашечку кофе. Хотелось добавить про Полину, трижды огревшую Ириэль табуреткой – но о тетушке я решил не говорить до тех пор, пока Анна сама не прижмет меня с этим вопросом. Глотнул еще кофе и поспешил сменить тему. – Не боишься, что эти, с Ордена, как их там… Тебя где-нибудь подкараулят, когда рядом не окажется Ириэль?

– Ордена Эргонта, – дополнила меня баронесса. – Я не совсем поняла, кто они такие, но Ириэль сказала, будто все из них, что знали о моей помощи хетайле, мертвы. Все, кроме зеленомордого, а тот как бы не в их Ордене. Он лишь собирался продать им через посредника какую-то магическую штуковину. Пан Аппельсин, я не привыкла жить в страхе, – она встала и подошла к окну, достав сигарету. – Наверное, потому, что с ранней юности жила под разными угрозами в адрес Анджея, – продолжила Анна. – Часть этих угроз была направлена на меня. Несколько раз меня угрожали убить за дела Анджея. Однажды меня даже украли. На улице среди дня затолкали в карету, и я провела две ночи с не очень милыми людьми. Лишь на третью ночь мой брат нашел их и вознаградил каждого. Так было в Варшаве. И в Москве моя жизнь тоже редко была спокойной. Сам знаешь, мы с тобой перешли дорогу Малевичу и Борецкому. Они мстительны и еще проявят себя.

– Тем более. Ань, нам нужно держаться вместе. Я очень беспокоюсь за тебя, – я тоже встал, наблюдая, как она подносит к губам незажженную сигарету.

– Понимаю, куда ты клонишь, – усмехнулась Ольховская.

– Очень хорошо, что понимаешь. Надеюсь, ты при этом понимаешь, что я прав, – я обнял ее левой рукой, правой забрал сигарету и поцеловал в шею.

Долго. Так, что почувствовал трепет в ее теле. Я уже знал, что шейка у пани очень чувствительное место, и было сейчас искушение поиграть в вампира.

– Пойдем, я покажу «Яна Лею», – вырываясь, сказала баронесса. – Не могу поверить, что у меня есть такой клинок. Вряд ли подобным может похвастаться императорский арсенал.

Художница повела меня в спальню. Свое оружие она почему-то хранила там, развешанным на стенах. Кажется, что-то еще стальное и остренькое имелось у Анны в комоде и гардеробе – странное место для смертельно опасных предметов, но Ольховская вся состоит из странностей.

В холодном оружии я понимал мало, но клинок, подаренный демоницей, даже у меня, хренового знатока подобных вещей, вызвал восторг. В самом деле, оружие на редкость красивое, необычное, легкое и удобное в руке. То, что им Анна разрубила стальной палаш, решительно потрясало. И я готов был поверить, когда она сказала, что «Яна Лея» без труда пробьет стальную броню любой прочности.

– Нет, ты не веришь! – с легким возмущением сказала Ольховская.

– Отчего же. Если ты так уверена, то и мне ничего не остается, – моя рука обвила ее талию, а глаза покосились на кровать, потом вернулись к ее лицу.

– Что ты задумал, Аппельсин? – баронесса откинула голову назад, с едва заметной усмешкой поглядывая на меня.

– Разве так важно сейчас спешить в театр? – я поцеловал ее, долго. С вожделением чувствуя, как отзывается ее тело встречным желанием.

На мой вопрос Анна не ответила, а когда я расстегнул первую пуговку ее платья, баронесса уронила шпагу на кровать.

– Тихомиров пропал. Его надо найти… – простонала Анна, закрыв глаза и позволяя моим пальцам расправляться с ее застежками.