Текст книги "Большой игрок 3 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8
Три литра ума магистра

Я чувствовал, возвращаться домой Весериусу не хотелось. Ведь это подразумевало, что скоро ему придется вернуть тело. Не представляю, как пять сотен лет маг обходился без радостей обычной земной жизни. Да, магистр что-то там объяснял, будто периодически нырял в тела всяких личностей, уже почивших или вот-вот готовых преставиться. Говорил, будто надолго быть в такой проблемной «одежке» его как бы не прельщает, мол, земные тяготы, груз прежних отношений и много чего сопутствующего. Однако я чувствовал, как дорог ему каждый миг наших земных радостей. Даже обычная ночная прогулка имела для него ценность. Проявляя гуманность, я позволил Весериусу выкурить еще сигарету, постоять у порога моего дома, любуясь звездами, что появились в разрыве туч. Казалось бы, те же звезды видит и призрак, ан нет: и звезды, мир в целом в восприятии призрака другие – все не такое настоящее, размытое и обманчивое.

– А пойдем вместе по бабам? – неожиданно предложил магистр, пуская дымок. – Можно к Чайке. Даже нужно к ней! Очень хочу ее видеть. Кстати, у нее подруга смазливая, познакомишься для начала как призрак, а там видно будет. Если понравится, покрутишь с ней.

– Карлсон, ты снова неадекватен? Тело у нас одно на двоих. Вернее, одно и оно мое! – поспешил напомнить я, чтобы он не впускал в голову подобные планы.

– Саш, будь проще. Все это можно при желании организовать, а Чайке и ее подружке объяснить. Они же магессы – им станет даже интересно. Магессы они! Разумеешь? – он прищурился, стряхивая пепел с сигареты. – Это значит, что они повернуты на магии и явлениях, которые считают необычными. Для них призрак – это прежде всего интересный опыт. Нечто загадочное, тревожное и, представь себе, желанное. Уверен, потом среди своих еще похваляться будут, преподносить как великий магический подвиг. Не первый раз замечаю, как ты сам себе строишь ненужные ограничения. Ты же говорил, будто в прошлой жизни держал весь район.

– Я не говорил так! – опроверг я. – Район держал Рогатый, но меня этот черт никогда трогать не смел. Меня все уважали, потому что я знал, как правильно бить в морду. Разумеется, не только за это. Что касается ограничений… Весер, вот ты прожил хренову кучу лет пусть вне тела, но все же как бы хватил жизненного опыта и ума. Вот только до сих пор не понимаешь, что тормоза нужны. Сколько бы отваги и дури в голове не свистело, если не хочешь потерять эту голову, то держи ногу на педальке под названием «тормоз». Я много раз обжигался на глупых поступках, потом приходилось расхлебывать. Поэтому мои ограничения продиктованы лишь здравым смыслом. И ты сам пару минут назад говорил, что нужно контролировать свою голову.

– Уж это я понимаю не хуже тебя. Я толкую о том, что нужно уметь эти тормоза отпускать. Нужно лишь знать, когда и как. Жизнь, мой друг, это тоже магия. В ней, как и в магии, важно вовремя отпускать тормоза и вовремя на них нажимать, чтобы бодро по ней двигаться. И еще такое… Ты не первый, кто мне говорит такую глупость, будто я прожил хренову кучу лет, а веду себя как глупый мальчишка. За пятьсот лет я много встречал таких умников, кто на словах лучше меня знает, как должен вести себя пятисотлетний мужик. И все вы судите со свой колокольни, не имея моего опыта и не слишком понимая, что говорите, – сейчас магистр казался необычно задумчивым, это при том, что находился в теле Рублева. Взгляд его казался столь серьезным, что мне расхотелось даже улыбаться.

– Понимаешь, Саш, человеческий разум, он как сосуд определенной емкости, – продолжил Весериус, пыхнув сигаретой. – Если кому-то дано три литра, то четыре в него никак не влезет. Не влезет, сколько ни живи, сколько ни пытайся умного-полезного в себя засунуть. Просто свежий опыт и знания будут перекрывать старые, затирать их. Для примера сравни восьмидесятилетнего старика и мужчину лет сорока. Можно ли сказать, что у старика два раза больше ума? Нет! Скорее всего при равных условиях старик окажется не так жив умом, хотя бы по той причине, что мозги его подустали и захламлены всяким ненужным, часто противоречивым знанием.

Он вздохнул, затянулся сигаретой и, поглядывая в мою сторону, продолжил:

– Об одном и том же явлении, например, любви, за свою жизнь мы много раз можем иметь весьма противоположные мысли: то она нам в радость, блаженство и награда, то мука, скорбь и наказание. Или возьми богов и хетайлов: они, живущие почти вечно, лишь немногим умнее людей, чей век короток. А иногда хетайлы вовсе не умнее, поскольку их опыт наслаивается, многократно наслаивается, точно вековая пыль, и с этим теряет свою ценность. Та же Ириэль или Альхиор – они уже не слишком помнят, что было каких-то сто – двести лет назад – по сути тот опыт для них стерся или стал слишком смутным. Так что, Малыш, мой тебе совет, не рассуждай слишком о состоянии ума и правильности поступков других. Чтобы иметь на это право, сначала проживи их жизнь, побудь в их шкуре, пойми, почему они поступают именно так. Лишь тогда у тебя будут основания для подобных рассуждений. Но лучше, вместо того чтобы рассуждать о других, обрати внимание на самого себя и держи во внимании собственное сознание.

– Ладно, с этим как-нибудь разберусь. У меня завтра снова непростой день, надо бы выспаться, – ответил я, хотя слова Весериуса, звучавшие с непривычной мне серьезностью, я с такой же серьезностью принял.

– Ах, да, день непростой – в нем же тетушка Поличка. Завидую. А мне бы хоть на следующей неделе до Чайки добраться. Мила она мне. Вот с одного раза зацепила, и чем больше времени после той встречи проходит, тем больше я о ней думаю, – он выбросил окурок, глядя, как в темноте рассыпались искры. – Ты меня, Саш, не слишком понимаешь, а ведь у меня тоже есть то, что вы называете сердцем, и я тоже хочу человеческих отношений. Мне нужна Чайка. Очень нужна. Обязательно найду ее, как только вернусь из Гремвода – это еще один интересный мир. Как бы командировка у меня туда. Увы, увы, уже завтра.

Призрак покинул меня не сразу. Новой магии не дал, сказав, что должен сначала освоить имеющееся, но весьма помог с тренировкой: при нем я пускал магический поток, доводя его до зоны трансформации – Весериус помогал его удерживать и объяснял весьма запутанные хитрости модуляции боевого выброса. Без мага я вряд ли разобрался бы с подобным и за десяток лет.

А еще Весер научил меня очень важной технике – технике разделенного внимания. Суть ее в том, что на начальном этапе внимание можно было делить на две части. Почти не снижая концентрации в каждой, контролировать энергетические потоки в себе и попутно заниматься еще чем-то, требующим высокого внимания. Не без помощи магистра я попробовал читать книгу и одновременно запускать спелл «Камнекожа». Получилось!

Весер похвалил меня:

– Ты радуешь меня, Саш. Совершенно точно с тебя точно будет толк. Смотри: теперь ты можешь одновременно давать за щеку Лизе, проверять отчетность Картузова и баловаться «Дергунчиком» или делать дырки в потолке.

– Вот ты ебну*ый! – рассмеялся я. – Лиза укатила в Тулу!

Да, смешно, но разделенное внимание на самом деле высшей степени полезная хрень. Осталось лишь поскорее его развить. При хроническом недостатке времени, мое обучение магии пойдет намного быстрее.

Уснул я лишь часам к трем ночи, с диким водоворотом мыслей в голове.

Предстоящий завтрак вызывал у меня некоторые опасения. Еще лежа на кровати, я подумывал, как поведет себя Булгова-старшая после идиотского комплимента Весериуса. Его объяснения, будто он сделал ей приятно… Ладно – об этом не хотелось даже вспоминать. Логику призрака не всякий раз можно понять нормальными мозгами. К счастью, завтрак прошел без неприятных эксцессов. Правда, Марфа Егоровна казалось чуть более улыбчивой – это если учесть, что улыбка накатывала на ее лицо лишь при появлении Сбруева – а в остальном все прошло штатно. Я, занимаясь бараньей котлетой на косточке, старался на служанку не поглядывать. Делал вид, что увлечен чтением важной статьи в журнале «Магия и техника» о ранполях.

После затянувшегося вступления статья, кстати, мне показалась на самом деле важной. В ней вполне толково рассказывали об устройстве и принципах работы ранполей – тех самых огромных штуковин, возможности которых в моем понимании были воистину волшебными.

На последних страницах того же журнала имелась не менее любопытная статья: о каком-то особом телескопе с линзами эфирной дифракции и холодного сведения, благодаря которому удалось разглядеть особенности каналов на Марсе и даже сады и города. Прилагалось с десяток снимков. Увы, снимки оказались размытыми, но то, что я смог разглядеть, в самом деле походило на руины какого-то города и деревья, выраставшие из развалин зданий. Продолжение марсианской темы обещали в следующем выпуске журнала.

Этот номер «Магии и техники» я решил взять с собой в дорогу и на дирижабле или в гостиничном номере в Иванграде углубиться в понимание ранполей и осмысление марсианских пейзажей. Очень похоже, что на самой близкой к Земле планете в этом мире существовала жизнь и даже какая-то цивилизация.

– Барин, вас только к понедельнику ждать? – уточнила Марфа Егоровна, когда я допивал кофе.

– Да. Утром в понедельник. Ночной перелет, надеюсь, смогу выспаться. Спасибо, Марфа Егоровна, – я встал, отодвигая стул. Запах цветущей сирени, влетавший в открытое окно, оттенял даже крепкий дух свежего кофе.

– И с кем же вы туда? Сам что ли по вашему бизенесу? – последнее слово Булговой обычно не удавалось.

– По делам, Марфа Егоровна. По очень личным делам, – ответил я, прихватывая оба номера «Магии и техники» и как бы давая понять, что нехрен совать свой нос глубже, чем то позволено служанке. В самом деле, прежний Рублев слишком уж много дал ей прав и воли. Кажется, Марфа Егоровна еще командовала им на предмет, какую одежду нацепить.

– Вы хоть одежду потеплее возьмите. Обязательно возьмите с собой! Говорят, там Балтика, ветры холодные и вообще там север, – будто подтверждая мои мысли, накинулась Марфа с очередной порцией неуместной заботы. – Все же не сами-то летите?

Нет, это пиз*ец! Меня так и подмывало ответить ей: «С тетушкой Полей, бля*ь! И надеюсь, спать будем в одной кроватке, нежно прижавшись друг к другу!» Однако я оставался гуманен, до предела сдержан. Поберег ее почти материнские чувство и изрек:

– Летим с одной очень заботливой дамой. И, если что, она – не Настя Самгина. Все? Вопросы исчерпаны?

– Не Настя? А кто же она⁈ – не удержалась от вопроса Булгова и тут же добавила: – Давайте я в дорогу бутерброды сделаю вам и ей. Иванград – это же так далеко! По пути…

– Марфа Егоровна, займите себя чем-нибудь другим. Все! Ариведерчи! Удачи в домашних хлопотах! – я направился к выходу, заслышав топот лошадей и скрип повозки Сбруева.

Поприветствовав его и устраиваясь на сидении, я подумал, что зря привлек Ильича. При его-то болтливости, Сбруеву не следовало знать, с кем я лечу в Иванград. Ведь Тимоха все без утайки выложил Ольховской про меня! А уж Марфуше тем более разболтает все-все – тут его даже за язык тянуть не надо. Но при этом Тимофей Ильич – мужик хороший и вполне надежный, если его верно направить и вовремя предостеречь от дурных поступков. Рассчитывая на это, я его попросил:

– Ильич, ты только никому ни слова, с кем я лечу в Иванград. Ни Марфе, ни Ольховской, ни Самгиной, если вдруг повстречаются. Всем этим девицам такие знания противопоказаны. Тут, понимаешь ли, как бы ничего особого, а у них могут пойти ненужные домыслы. Не все же поверят, что у меня с Полиной Борисовной исключительно деловые отношения.

– Ну так, ясно, барин. Акции и всякое такое. Акции в ваших с ней делах – эт самое насущное. А бабенка она, ух! С такой деловые вопросы решать прямо того, божественное удовольствие… – начал он углубляться в ненужные мысли.

– Ильич, все! Не надо об этом! – придержал я его фантазии. – Я сам знаю, какие вопросы надо мне решать с тетей Полей.

– Так ясно же! Все так все! Коли так строго предупредили, то я как в рот воды набрал. За такое даже не переживайте, – как-то неохотно заверил он.

Перед тем, как ехать за Полиной Борисовной, мы завернули к «Богатею». В торговом доме я долго не задерживался. Дал наставления Картузову, забрал незначительную часть прибыли за вчерашний день с распродаж – это мне как бы на тур в Иванград, и оценил состояние нашего практически опустевшего склада. Почти одновременно со мной к «Богатею» подкатили мастера Габреляна, за ними аж три телеги, груженные материалами для лесов, и один тяжелый домкан, несуразный, точно треть паровоза, пыхтящий и тянущий за собой длинный прицеп. В общем, дело с преобразованием «Богатея» в «АпПелисин» началось. Остатки товаров я распорядился продавать с лотка, выставленного у северного угла моего торгового дома.

Если честно, заезжал я в «Богатей» не столько за деньгами, ведь имелось у меня налички в достатке, и не за тем, чтобы еще раз наставить Веню. Заехал лишь в надежде повидаться с Аней Ольховской. До последнего верил, что в это солнечное утро она тоже появится, и ее изящные пальцы продолжат выводить очертания будущих убранств модного дома. Увы, Ольховская не приехала. Время поджимало: требовалось поторопиться за Полей, чтобы успеть на рейс «Клеос».

Когда я понял, что баронессу на этой неделе больше не увижу, то сказал Картузову:

– Если приедет ее милость Ольховская, то передай… – вот тут я замялся, сам не понимая, что как лучше донести эту мысль Вениамину. Если бы передо мной сейчас стояла Анна, то я бы нашел очень много слов, но они были слишком личными и передавать их через Картузова не хотелось.

– Так что передать, господин Рублев? – управляющий, подозревая, что я скажу сейчас что-то очень важное взял блокнот и карандаш.

– Скажи, что она мне очень-очень нужна. Скажи, что очень жаль, что я ее не застал, и жаль, что мы не смогли поговорить. Но раз она решила до понедельника, то… В общем, ладно, до понедельника, – с горечью сказал я, и раздосадованный самим собой, неприятным решением баронессы, и почему-то Картузовым, направился к выходу из «Богатея».

Устроившись в повозке, бросил Сбруеву:

– Давай, Ильич, к Лебедевой! Поскорее, а то можем не успеть к вылету!

Хотел я по пути заехать в какой-нибудь цветочный или хотя бы остановиться у рынка и купить для тетушки букет роз, но от этой мысли сразу отказался: и время поджимало, и букет – это все же слишком наглядное указание на мои необычные отношения с Полей. Не хотелось их показывать перед ее слугами и даже Сбруевым, хотя сам факт двухдневного путешествия с молодой замужней женщиной – уже повод для весьма пикантных домыслов. Но в тот день, переполненный иными мыслями и эмоциями, я об этом недостаточно серьезно задумывался.

Полина Борисовна не из тех дам, которые начинают собираться лишь тогда, когда уже следует выходить из дома. К моему появлению Лебедева сидела в гостиной рядом с довольно объемистым чемоданом и дорожной сумкой – как бы внушительный багаж для путешествия длинною всего-то в два дня. Мужчинам проще: ведь при мне было лишь то, что на мне, если не считать пары журналов, что остались в повозке Сбруева.

– Тс-с! – Полина приложила палец к губам, едва я вошел.

И дворецкого я, кстати, на обычном месте не застал.

– Что? – полушепотом спросил я.

– Бери чемодан! – Полина указала на свой багаж, перетянутый кожаным ремнем. – Слуг отослала, кого наверх, кого за задний двор. Не хочу, чтобы мои видели, что я уезжаю на целых двое суток с тобой. Могут пойти всякие разговоры, еще до мужа докатится. Николаю так трудно это все объяснять.

– Да, дорогая. Надо было по-другому… – я хотел сказать, что разумнее было прислать за ней отдельный экипаж, но уже поздно что-то менять. Вместо следующих слов, я чмокнул ее в щечку.

– Скромнее, мой мальчик! – шепнула она, но при этом глаза ее смеялись. Нет, тетушка явно со мною играет.

К воздушному порту «Спасский» мы приехали лишь в десять пятьдесят и едва успели с посадкой. Слава Перуну, здесь не требовалось проходить регистрацию, давать паспорт на скрупулезное изучение – для внутреннего рейса достаточно просто предъявить билет, заверенный печатью. Кажется магической, потому как ее проверяли устройством, отдаленно похожим на визирис.

– Разве ты первый раз летишь? – удивилась Полина Борисовна, когда я заметался, не понимая, куда пристроить ее чемодан для доставки на борт «Клеос». – Летал же с отцом в Новгород и Псков, – напомнила она.

– Поль, ну давно было, – оправдался я, хотя насколько давно и было ли вообще, память Рублева умалчивала.

Госпожа Лебедева взяла ситуацию в свои нежные и умелые руки: передала багаж курносому парнишке в синей форме с нашивкой «Клеос» и направила меня к проходу с мерцавшей вывеской «Посадочный проход 9–12». Почему именно туда, я не знал. Как бы то ни было, все обернулось удачно: в сопровождении двух служащих нас и еще группу вылетающих на «Клеосе» пропустили на летное поле. Там повели по проходу, закрытому с двух сторон натянутой сеткой. Увы, здесь сервис куда хуже, чем в аэропортах родного мне мира. Хуже этак раз в десять. Зато «Клеос»!..

Серебристая с синей полосой громада размером с полтора футбольных поля величаво дожидалась нас. Туго надутый корпус легко покачивался на натянутых тросах. Пассажирская гондола тоже казалась огромной. Сложно судить о размерах, потому как рядом с дирижаблем не было никаких надежных ориентиров, разве что две технических мачты и несколько грузовых домканов, которые рядом с «Клеосом» походили на небольших стальных жуков. По мере приближения к гондоле, я все-таки сложил понимание о ее размерах: она явно превосходила крупный речной теплоход. А когда в нее со стороны кормы въехало два крупных домкана, мое удивление многократно умножилось.

Я не силен в физике, однако представлял: масса такой гондолы с грузом и пассажирами слишком велика, чтобы ее мог поднять тот объем гелия, который помещался в баллонах «Клеос» – это при всех внушительных размерах дирижабля. Я уже слышал, что здесь так же использовали магические технологии, которые значительно повышали подъемную силу газа в дирижаблях. И было там еще что-то такое, не слишком помещавшееся в мое понимание. Все-таки воспитан я был в иных реалиях, где смартфон и ноутбук – штуковины куда более правильные, чем визирис и ранполь.

– У вас первый класс, каюта 12, – оповестила строгая блондинка в синей форме с бронзовыми нашивками на воротнике и рукавах. – Прошу ко второму трапу, господин, госпожа! – она отвесила легкий поклон и указала на проход под лопастями пропеллера – тот отчасти походил на крылья ветряной мельницы.

– Я уже летала на «Клеос». Первый класс – это вторая палуба. За мной, мой мальчик, – Полина Борисовна уверенно направилась к трапу.

Мы поднялась на борт и без долгих скитаний нашли нашу каюту.

О, да! Здесь было очень уютно и даже просторно! Оставалось лишь сожалеть, что путешествие займет немногим более шести часов. Ведь их я проведу, наслаждаясь видом за иллюминатором, занимавшим пол стены, но главное – Полиной Борисовной.

Глава 9
Чувство вины

Сразу после пересечения Паркового объезда баронесса потребовала свернуть к Яузе.

– Так дальше ехать, ваша милость, – отозвался морщинистый мужичок в кепке с ярко блестящей кокардой.

– В театр потом. Сначала давайте в сторону Лужковской площади, – решилась Ольховская. – Нужно найти улицу Карьерную – она там недалеко, – Анна без труда вспомнила адрес Рублева, который в разговоре с ней как-то упомянул Сбруев. – Ищите там дом с номером тринадцать, – добавила она. – Не знаю, насколько я там задержусь, но вам придется подождать. Не сомневайтесь, ожидание будет оплачено.

Еще вчера Анна утвердилась во мнении, что с паном Аппельсином она поступила нехорошо. Увы, иногда она совершала поступки, о которых потом сожалела. Когда портилось настроение, она могла сделать больно даже самому близкому человеку. А Рублев близкий ей? Вот еще вопрос! Очень нехороший вопрос! Опасный, вызывающий то раздражение, нежелание даже думать об этом, то отдаленную боль, причины которой невозможно понять, да и не хочется их понимать.

Но как бы то ни было, с ирландцем, неожиданно ворвавшимся в ее жизнь, она поступила нехорошо – он такого не заслуживал – и стоило перед ним извиниться. Ольховская не могла вспомнить, чтобы ей приходилось перед кем-либо извиняться. Нет, такое случалось, но очень редко. Может, два или три раза перед братом. Один, когда она унесла тайком в школу его заговоренный кинжал, и была потом еще кое-какая ее вина перед Анджеем. А Саша после последней встречи ушел явно сердитый – уж это художница прочувствовала так ясно, что ей даже хотелось его остановить.

После неожиданного разговора с Самгиной баронессе поначалу хотелось быть подальше от нее самой и этих запутанных, не слишком чистых отношений, сложившихся у Насти с Рублевым. То, что Самгина рассказывала про Сашу, будто он был невероятно ленивым, бесхарактерным и инфантильным – в это Ольховская не могла поверить. Ведь мало ли, что там говорит эта рыжая стервочка. Ну с какой радости увещевания Насти должны иметь большее значение, чем слова Рублева? Однако все равно осадок от ее слов остался, и он не растворился даже после понимания, что сказанное Самгиной не может правдой.

То, что его бывшая или непонятно там какая теперь невеста пускает слезы и давит на жалость, так Ольховская не мать и не сестра рыжей красотке, чтобы слишком погружаться в ее беды. Единственное, чем Анна могла бы помочь ей, так это поединком с бароном Карпиным. Если бы он состоялся, то баронесса попутно отомстила бы и за унижение Анастасии Тихоновны. Однако барон не проявил никакого желания к дуэли, предпочитая позор – это его постыдный выбор. И в произошедшем с Настей Настя сама сто раз виновата, что связалась с таким негодяем, как Карпин. В то, что Самгина прям уж такая доверчивая дурочка, баронессе как-то не верилось. Здесь, скорее, имело место совсем обратное впечатление от недолгого общения с Самгиной.

И еще по пути к дому Рублева, Анна думала, что если разговор с Сашей сложится удачно, то она отменит ужин в «L’amour pour deux». Да, это будет сделать непросто: Стас смертельно обидится, и сама она очень не любила отказываться от своих обещаний. Но ведь этот вечер она пообещала-то Тихомирову на эмоциях. На дурных эмоциях, второй день терзающих ее! Она до сих пор живет то в холодной пустоте, от которой стынут руки, сжимающие кисть; то в жарком огне, таком, что хочется стать ведьмой и унестись на безумный шабаш, где в звездное небо взметаются пылающие костры и страшный алтарь орошают брызги крови. Ведь не зря Малевич и Борецкий считали ее ведьмой – было что-то похожее в ее душе. Правда, дальше мнимого колдовства с египетскими статуэтками и свитками Анна никогда не пускалась.

Когда извозчик уже нашел Карьерную, и повозка, поскрипывая, покачиваясь на выбоинах, покатила по небольшой и зеленой улице, Ольховская даже позволила себе такую фантазию, будто она проведет этот вечер с Рублевым. Да, да, вместо Тихомирова с Рублевым, возможно, в том же «L’amour pour deux». Она сама пригласит во французский ресторан Сашу, чтобы растопить теплом собственный холод. Дружеским теплом или нет – это уже как получится. Оставалось лишь деликатно выяснить, как пан Аппельсин относится к ней, и какое на самом деле место в его жизни занимает Настя Самгина. Ах, да, кстати, еще его служанка… Если с ней не слишком серьезно, то Анна была готова не цепляться за это все же неприятное обстоятельство.

– Вот прямо тут, барыня, тринадцать! – известил возница, едва повозка миновала две молодых рябины. – Я вас высажу у входа и дам чуть вперед. А то здесь стоять неудобно – перегораживаю тут дорогу. Улица тихая, но мало ли. Некоторые по тихим громко носятся.

Ольховская сегодня была неразговорчива. Выбралась из повозки, не проронив ни слова. Оглядела невзрачный, довольно крупный особняк в два этажа и крошечный палисадник перед ним – цветы на округлых клумбах явно знали чью-то заботу. Пахло сиренью от цветущих кустов, что росли между домами. Два окна на первом этаже справа были открыты, оттуда доносилось позвякивание посуды.

Поднявшись по ступенькам, Анна дернула цепочку – где-то в глубине дома раздался негромкий медный звук. Долго никто не появлялся. Баронесса позвонила еще раз, лишь после этого раздались торопливые шаги и дверь открыла крупная женщина с удивленным и не особо приветливым лицом.

– Солнечного вам дня! – приветствовала Анна незнакомку, не зная как к ней обратиться. – Надеюсь, я не ошиблась, Александр Рублев здесь проживает?

– Нашего барина Рублева это дом, – с достоинством ответила Марфа Егоровна, отмечая, что гостья одета весьма дорого, со светским вкусом не меньшим, чем в то случалось в нарядах Самгиной. – А вы кто будете? С какими сюда вопросами? – поспешила узнать Булгова.

– Я буду… – с дамы, стоявшей на пороге, баронесса перевела взор к небу. – Буду Анной Ольховской. Смею заверить, ваш барин хорошо знает меня. Надеюсь, даже обрадуется. Извольте сообщить ему о моем визите. Свои вопросы я готова обсуждать только с ним.

Неприветливая женщина лишь немногим стала добрее во взгляде карих глаз, еще раз быстро и цепко оглядела гостью и сказала:

– Увы, сообщить ему ничего не получится. Александр Васильевич уехал с нашим извозчиком. Слышала, что направились к воздушному порту. Вернется только к понедельнику. Что хотите ему передать?

– К воздушному порту? – вот здесь Ольховская очень удивилась. Ирландец всегда с охотой делился планами, по крайней мере крупными, но о поездке на все выходные он не упоминал. – Он собирался куда-то улететь? Не подскажите с кем и по какому вопросу? – хмурясь, спросила она и тут же осеклась, что ей не стоит придавать такую заметную важность неожиданному исчезновению Рублева.

– Должен вроде как в Иванград. По каким делам барин говорить не стал. Знаю, что в Иванград отправился не один, а одной очень заботливой и важной дамой, – не без удовольствия сообщила Булгова почти слово в слово передавая то, что о своей спутнице сказал сам Саша. И добавила: – Так сам сказал.

Опустив взгляд, зачем-то разглядывая затертый коврик у порога, художница хотела было идти к дожидавшейся повозке, но все же напоследок решила уточнить:

– В Иванград он с Настей Самгиной?

– Нет, госпожа Ольховская. Очень надеюсь, что нет, – ответила Марфа Егоровна, сверху вниз глядя на гостью.

Та молчала и похоже была удивлена и расстроена. Выждав еще с полминуты в наступившей тишине, Марфе Егоровне почудилось что веет неприятным холодком. Она решила больше не тешить гостью ответами и молча вернулась в дом.

– В театр! К черту в театр! – сердито сказала баронесса, едва вернувшись к повозке. – И побыстрее!

Качая головой и зажмурившись, Анна подумала, что теперь она будет ждать вечера в «L’amour pour deux» еще больше, чем сам Тихомиров.

* * *

– Чемодан сюда же доставят? – уточнил я, оглядывая нашу каюту.

– Обязательно, мой мальчик. Можно было отправить в багажное отделение, но я же знаю «Клеос» – летала дважды с ними на Кипр и в Египет. В первом классе каюты просторные – нет проблем с размещением и пяти чемоданов. – Полина Борисовна наклонила голову, с загадочной улыбкой глядя на меня. – А ты чего так совсем налегке? В Иванграде бывает прохладно. Или…

– Ну? – мне стало жутко любопытно, что она скажет дальше. – Хочешь, чтобы я проявила заботу, поводила тебя по лавкам, и мы пополнили твой гардероб?

– Поль, – я обвил ее талию рукой.

В этом сером дорожном костюме Лебедева казалась какой-то особенной. Ведь я прежде не видел ее в брюках. То, как как они обтягивали ее бедра и ягодицы это… В общем, это особое испытание для мужчины. Похоже, что все это мне предстояло терпеть. Или нет?

– Хочу, – я прижал ее к себе. – Я точно не против заботы с твоей стороны. Ты же взялась учить меня взрослой жизни. В выборе одежды доверюсь твоему вкусу. И почему бы мне за это сразу не поблагодарить? – я потянулся к ее едва накрашенным губам.

– Саш, ты понимаешь, что со мной так нельзя? Нельзя так, как с девочкой, которую тебе просто хочется? – она ответила на прикосновение моих губ и даже языка кончиком своего.

– Скажи, как надо с тобой! – я стиснул ее ягодицы. – А то я не понимаю – наверное, недостаточно вырос.

– Боги! Ты совсем невоздержанный, сумасшедший жеребенок! – Полина Борисовна почувствовала, как напрягся, окаменел мой волшебный жезл. – Пожалуйста, успокойся! Сейчас принесут багаж, а мы с тобой ведем себя непристойно.

– Я тебя очень хочу! – выпалил я.

– Я это поняла. Еще в первый день. Только сначала не могла в это поверить. Саш, – она запрокинула голову, позволяя целовать себя в шею и размякнув в моих объятиях. – Нам нельзя это делать, Саш, но… Когда я начинаю об этом думать…

– Скажи, Поль, что ты этого тоже хочешь! Скажи, что хочешь очень! – не знаю, почему мне так хотелось получить от нее это признание.

Я был уверен, если она шепнет то, что я хотел от нее услышать, то в мою душу привалит целый вагон счастья. Возможно, эти глупости были эхом прежней личности, оставшейся во мне. Ведь в первой моей жизни я даже в приближении не был столь чувствительным к подобным мелочам. Но тут меня порою сильно распирало: хотелось похвалы, признаний. Наверное, Рублев страдал в детстве от невнимания и недооцененности.

– Давай об этом вечером. Сейчас принесут багаж, – она повернулась к двери на шаги, хотя они не прекращались: посадка все еще продолжалась, по коридору постоянно кто-то ходил. – У нас же есть планы на обед? Кажется, он входит в стоимость билета, и я, скажу тебе по секрету, почти не завтракала. Поздно проснулась, спешила собраться в дорогу. Только кофе с блинчиком.

Наш разговор прервал стук в дверь – доставили багаж Полины Борисовны. А затем мне пришлось выйти, чтобы она переоделась.

Я поднялся на смотровую площадку, закрытую с трех сторон толстым стеклом. Здесь даже пол отчасти оказался стеклянный, но только самые крайние панели, расположенные под наклоном и огражденные декоративной решеткой. Увы, смотреть пока было не на что: виделось лишь летное поле под нами, покрытое ровной весенней травой; еще длинные ангары вдали, носы корпусов еще четырех дирижаблей, один из которых вероятно служил грузовым: вместо пассажирской гондолы под ним висела двухярусная платформа, забранная сеткой.

«Клеос» начал подъем лишь около двенадцати. Как я понял, задержка рейсов здесь обычное дело. Сначала приподнялась корма, давая небольшой крен палубе. Затем отпустили фалы, державшие нос. Я припал лбом к иллюминатору, глядя, как удаляется летное поле. Не прошло и нескольких минут, как оно отплыло в сторону, превращаясь в зеленый прямоугольник с несколькими разноцветным огурцами дирижаблей на нем, длинными ангарами по периметру и зданием самого порта, украшенным шпилем.