Текст книги "Большой игрок 3 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Чайка решила попробовать еще раз. Вчера увидеть Талиара с помощью хрустальной сферы у нее не получилось, но имелись на то причины. Много причин. Во-первых, сфера, купленная в бедной лавке, название которой магесса не запомнила, оказалась не очень хорошего качества. Кажется, в ней имелась трещинка. А во-вторых, кровь для ритуала все-таки надо было брать не голубиную, а свежую человеческую. Да, это неприятно и даже страшно. Но она магесса! Она возлюбленная самого Талиара Сан Эллура, а значит, она сильнее любой ведьмы, которые такие ритуалы практикуют! Она должна это сделать!

Самсонова ускорила шаг, едва не налетев на пожилого мужчину и женщину, которую он вел под руку. Обошла очередь возле булочной, от которой так вкусно пахло горячим хлебом. На короткий миг вспомнила, что не обедала и ей очень хочется есть, но отбросила эту мысль, пошла дальше.

Остановилась, лишь войдя в алхимическую лавку. Ту самую, куда за покупками заглядывала вчера. У прилавка стоял тот же щупленький, длинноволосый паренек, который точно дурачок на цирковой арене, пытался шутить и заигрывать с ней. Строгим голосом магесса сказала:

– Два флакона крови. Самой свежей. Человеческой.

– Человеческой? – паренек за прилавком хохотнул. – Вы, госпожа, за ночь успели стать вампиром? Так луна же не полная!

– Послушай меня, мальчик! – Самсонова решительно перешла на ты, этим как бы подчеркивая свое возмущение. – Я магесса, и я пришла сюда не шутки шутить! Если в вашей дыре нет того, что мне нужно, так и скажи, – она глянула на входную дверь, подумав, что ей стоит поискать другую лавку.

– Да, есть, госпожа магесса. Есть! Позавчера завозили. Нам же сдают кровь, и волосы, и такое… В общем, мужское, – он сглотнул, чуть не сказав неприличное слово. – Все чистое, свежее, держим в хранильнике. Срок годности хороший. Два, да? – уточнил он, тоже становясь совершенно серьезным.

Оставив на прилавке десять рублей и убрав оба флакона в сумочку, магесса поспешила к выходу. На улице огляделась и направилась к «Боровицким Столпам». Там долго ходила по торговым рядам, посетив несколько магических лавок, выискивая сферу самого высокого качества. Потом вернулась к лотку, стоявшему на широком проходе у лестницы на четвертый этаж. Хотя это место было неприятным и располагалось рядом с питейной, хрустальная сфера, продававшаяся здесь, понравилась магессе больше всего. Когда она брала ее в руки, то чувствовала легкий зуд, передававшийся пальцам. В Красной Книге ведьм она читала, что это явный признак силы сферы. Раз так, надо брать.

– Так сколько такая? – спросила магесса у продавщицы-старухи в темно-синей рясе.

– Сто пятьдесят рублей, милая. Это савойский хрусталь! Такой чистоты здесь не сыскать, – старуха все больше нахваливала свой товар, Лариса не стала ее слушать, открыла сумочку, достала деньги и шагнула на свет. Захрустела купюрами, отсчитывая нужную сумму.

Этим сделала она большую глупость. Зачем было доставать все деньги сразу – все свои немалые сбережения, с которыми бежала из дома? Ведь народ, скитавшийся по торговым рядам, не всегда случался благородный. Уж тем более у дешевых питейных! Магесса не обратила внимания, как трое парней неряшливого вида переглянулись, явно заинтересовавшись ей.

Хрустальную сферу старуха завернула в черный велюр, затем в несколько слоев толстой ткани и бумагу, бережно уложила в картонную коробку. За рубль дала магессе небольшую холщовую сумку, удобную, чтобы нести дорогую покупку. Чайка направилась к западному выходу из торгового дома, решив, что до гостиницы доберется пешком – от «Боровицких Столпов» до гостиницы «Короли Реции» всего-то идти минут двадцать.

Погруженная в тяжкие мысли, Лариса не обратила внимания, что трое парней, недавно стоявших у питейной, поспешили за ней. Тот, что чернявый, с длинными слипшимися волосами, нащупал в кармане большой складной нож.

Глава 6
L’amour pour deux

В театре Ольховская сегодня подзадержалась – часы показывали начало восьмого. Помимо того, что ей загорелось внести совсем необязательные изменения в декорации, домой ехать не хотелось. Разумеется, такие простые глупости, как рисунки на фанере и картоне, делали штатные художники, но иногда Анна сама брала кисть и исправляла за ними какие-нибудь детали, чтобы сцена больше соответствовала ее замыслу и передавала зрителям нужное настроение. Кроме того, со вчерашнего дня баронесса чувствовал нарастающую потребность чем-то себя занять. Причем не дома в одиночестве, которое Ольховская обычно любила, а так, чтобы уйти подальше от холодной пустоты – это мучительное чувство иногда посещала ее.

В те дни, когда погиб Анджей, оно не покидало Анну много недель и укоренилось в ней до самых глубин души. Тогда баронессе казалось, что она уже никогда не выберется из плена потустороннего холода и могила унесет ее точно так же, как забрала Анджея, с той лишь разницей, что умрет она бескровно.

Очень похожее чувство мучило ее, когда она рассталась с Томашем Мартином. Хотя, «рассталась» здесь слово не совсем точное. Рука баронессы, державшая шпагу и подрагивающая от ярости, положила конец их мучительным отношениям. Когда Томаш испустил дух, с ужасом глядя на нее, Анна не проронила ни одной слезинки. Ни одной по подлецу, за которого едва не вышла замуж! Слез не было, но была такая боль и жуткая пустота, что Ольховская тогда решила, что больше никого и никогда не пустит в свое сердце. А еще, после смерти этого негодяя-актера, игравшего не столько в театре Вельки сколько перед ней, баронесса решила, что больше никогда не переступит порог ни одного театра. Но вот переступила, почти сразу после бегства в Москву оказалась в театре Савойском. Потому, что движения души бывают так непостижимы и их нельзя сдержать сиюминутными решениями.

Стоя у почти готовой декорации и крепко сжимая кисть, Анна подумала, что прежде в ее жизни было всего два самых значимых человека: Анджей и Томаш – ангел, чья душа безмерно дорога ей, и негодяй, которого интересовали только ее деньги и который отнял у нее почти все, унеся это все в могилу. Но как бы ни было, след от этих людей настолько глубок, что его уже никогда не сотрет ни время, ни другие знакомства, события, потрясения. Было двое…

И поэтому ощущение что может появиться кое-кто третий особо сильно настораживало ее. Может появиться третий или уже появился? И ангел он или злой демон? Меньше всего Анне хотелось снова пройти через те мучения, которые терзали ее душу дважды. Опять, опять это скверное чувство холодной пустоты начало проступать в ней. Не так сильно, как после смерти самого дорогого в ее жизни человека или после кровавого расставания с Томашем, но вполне ощутимо. Причем получилось странно: сначала художница познакомилась с паном Аппельсином, жизнь ее на несколько дней стала сочной и яркой, как фрукт с далекого юга. Вроде бы не имелось к этому особых причин, но сейчас, оглядываясь на те, еще не ушедшие далеко дни, баронесса поняла, что именно в них она жила; в них ей было хорошо и тепло.

Но вот что-то случилось, и пошел откат: мигом вернулась пустота, вместе с ней ледышка выросла под сердцем. Она колет в самое чувствительное место, заставляет сердце биться неровно, то замирать, то слишком часто вздрагивать. Особенно остро этот лед досаждает после разговора с Самгиной. Лучше бы Анна никогда не знала Анастасию Тихоновну, эту, так сказать, невесту Рублева. Бывшую или нет – это уж пусть сами разбираются. И не надо было трогать ее тем неприятным разговором!

Чтобы как-то отвлечься, баронессе пришла даже такая безумная мысль, как завтра с утра разыскать дом барона Карпина: уж это несложно – его многие знают. Разыскать и нагрянуть к Евгению Филимоновичу, не без яда полюбопытствовать:

– Как там с дуэлью? Струсил, подлец? – при этом Анна даже подумала, что если по какой-то нелепой случайности в дуэли будет убита она, то ничего страшного не случится.

Сделав излишне нервный мазок кистью на декорации сада маркиза, Ольховская поняла, что румяный бок у яблока не вышел. Потому как не бывает таких яблок: красных и вытянутых едва ли ни на треть дерева.

– Позвольте спросить, ваша милость, что это? – Эдуард Курасов указал на длинный и красный след кисти. – Я же должен иметь представление, что такое странное решило вырасти в моем родовом саду.

– Это кровь, черт дери! – ответила Анна и еще раз широко мазнула ярко красным, будто утверждая свои слова. – Вот еще! Много крови барона Карпина!

– Кого⁈ – актер опешил. Ему предстояло играть роль маркиза Людвика Кюси, но, насколько он помнил пьесу, в ней не было никакого барона Карпина. В ней вообще не водилось ни одного персонажа с русской фамилией.

– Барона! Карпина! – на милом личике Ольховской заиграла горьковатая улыбка. – Видите ли, ваше ослепительное сиятельство, я дала волю фантазии: представила, что он здесь. Бродит, мерзавец, по вашему саду. Но тут на его пути появляюсь я. Представляете, какая волшебная встреча для нас двоих! Я появляюсь, и на этот раз мое оружие – не кисть. И вот небольшая заминка: проткнуть сердце мерзавца шпагой – это же слишком благородно. Правда, маркиз?

– Ну… э–э… как бы… слишком, – Курасов пока еще не очень понимал, о чем речь, но он давно уяснил, что с этой опасной красавицей полезнее соглашаться. Но при этом позволил себе добавить: – Я знаю барона Карпина, если речь о Евгении Филимоновиче.

– Отлично! Вижу, ваши глаза так и светятся осмыслением! Именно про него и речь. Поэтому не шпага, а сабля, ваша сиятельство! Сабля для беседы с ним подходит куда больше! В сабле меньше изящества, зато намного больше крови! – баронесса еще резче повела кистью, орошая часть декорации, заодно и лицо будущего маркиза Кюси капельками красной краски. – Божественно! Теперь его кровь и на вас, маркиз! Как мило! Вам не отмыться! И ваше знание барона Карпина лишь усугубляет положение!

Ольховская рассмеялась, пронзительно глядя на сбитого с толка актера.

– Но… Ваша милость!.. – не находя слов, Курасов запыхтел, неловко вытянул из камзола белый платок.

– Ладно тебе, Эдуард. Это всего лишь кровь и чья-то жалкая смерть. Не беспокойся, насчет убийства я все возьму на себя. Мне нравится пускать кровь негодяям, – отбросив кисть, Анна шагнула к актеру и выхватила платок из его руки. – Ты же, маркиз, не умеешь это делать. Знаешь, почему ты не можешь пускать кровь негодяям? – видя в бледных и растерянных глазах Курасова непонимание, Анна пояснила: – Не умеешь, потому что сам негодяй!

Курасов было открыл рот, но Ольховская его закрыла движением указательного пальца и добавила:

– Я имею в виду негодяй по сценарию. Сценарию предстоящего спектакля. Иначе как назвать мучение жены маркиза Кюси? Ведь ты спал со служанками и имел трех любовниц, но свою жену жестоко наказал лишь за флирт на балу. Кюси… Кюси… Дай-ка… – кончиком платка Анна начала стирать брызги алой краски с лица Курасова.

– У тебя волшебные руки, – заметил актер и умудрился поцеловать ее оттопыренный мизинец. – Смотрю на тебя и любуюсь. Энн… Может, отметим начало премьеры «Горьких радостей»? Такой великолепный спектакль и моя главная роль в нем. Приглашаю тебя в ресторан. Хорошая французская кухня. Лучшие повара сбежали от моего маркиза в Москву в «L’amour pour deux», – пошутил Эдуард Вилеевич, сам не ведая, почему ему пришел на ум именно этот ресторан, ведь он ни разу не был там, и лишь как-то давно слышал лестные отзывы от Тихомирова.

– С тобой в ресторан? Ой, ты это в самом деле сейчас сказал? И не боишься гнева Брижитт? – Анна вопросительно и с театральным кокетством изогнула бровь.

– Н-нет! Не боюсь! – неуверенно ответил он. – Если ты только…

– Дальше ни слова! Мне нравится твоя отвага, давай не будем разбавлять ее какими-то лишними условиями. Если я или если не я… Знаешь, насчет ресторана заманчиво. Я подумаю, – неожиданно для самой себя сказала Ольховская, заслышав шаги за спиной. – Тут есть над чем подумать. Все-таки предложение слишком необычное. «L’amour pour deux» – это же на Пожарской, напротив Зарядья? Дорогой ресторан в центре столицы…

– Анна! Аннушка! В «L’amour pour deux» надо идти со мной! Умоляю! – голос Тихомирова, подкравшегося сзади, был просяще резок. – Я люблю тебя! И люблю «L’amour pour deux»! Мы должны быть там вместе! Сразу после премьеры! Или, если угодно, сегодня!

– Но Станислав Георгиевич! – кустистые брови Курасова поползли вверх. Крупные губы скруглились. Похоже, именно так он выражал возмущение.

– Да, я – Станислав Георгиевич! А это фея нашего театра – Анна Ольховская! – режиссер взял баронессу за руку, измазанную красной краской. – Ударь меня по щеке кровавой рукой! Пусть будет еще одна трагедия в саду маркиза! Затем прощение и единение наших сердец! Мы должны быть с тобой в «L’amour pour deux» сразу после премьеры!

– Видите, господин маркиз, меня уже забирают. Придется принять приглашение Тихомирова! В нем оказалось больше огня! – рассмеялась Ольховская. – Иногда хочется подчиниться сильному мужчине, который готов положить на алтарь свое сердце и рад брызгам крови!

Курасов заохал, и, похоже, вряд ли это было удачной игрой актера.

Еще час назад провести вечер с Тихомировым Анне казалось чем-то крайне нежелательным, даже возмутительным. Да, с ним бывает весело. Иногда настолько, что Станислав ее злит, но в эту минуту что-то перевернулось в художнице. Может, это «что-то» поможет вытеснить мучившие ее мысли. Если быть честной с собой, то Стас – наименьшее зло из всех. А она сейчас нуждается во зле. Маленьком, ограниченном зле. Или пусть даже не маленьком, но таком, чтобы иметь возможность сделать шаг назад, когда надоест его терпеть. Вот, к примеру, зло по имени Малевич было слишком большим, неукротимым, и ей не так просто было порвать с ним и его проклятой лабораторией.

Дав наставления театральным художникам, Ольховская направилась к своей комнате, где она хранила кое-что и из своего гардероба. Иногда Анна оставалась там на ночь, засыпая на старом диване – случались такие дни, когда возвращаться в квартиру на Павелецкой не хотелось. Поднимаясь по лестнице, баронесса подумала, что все ее недавние мысли о Карпине и Самгиной так или иначе имеют отношение к Рублеву. Даже, как ни странно, мысли о Стасе Тихомирове тоже имеют отношение к ирландцу по одной неожиданной, но очевидной причине: Саша ревновал ее к Тихомирову. И Анна еще раз за сегодняшний день утвердилась: она хочет, чтобы Рублев ее ревновал.

Ольховская не желала это признавать, но понимание очевидного проросло само: ей нужна была его ревность, потому что она – яркий показатель отношения к ней. Ревность, она как красная краска – без нее нельзя нарисовать полноценную картину жизни. А еще ей, Анне, очень нужно чертово внимание ирландца, от которого она сама отказалась! Отказалась из-за своего каприза, не понимая тогда, что делает больно самой себе, отдаляет его и рвет все то теплое и важное, что между ними только начало возникать.

Стоп! От последней мысли баронесса остановилась, крепко вцепившись правой рукой в перила лестницы. С каких пор все ЭТО для нее стало важным⁈

Но стало же! Зачем снова и снова обманывать себя! И то, что она хотела ревности Рублева, это, с одной стороны, полная глупость! Это же ничтожная игра, в которую пускаются некоторые женщины! А с другой – сама жизнь глупа. Вся жизнь Ольховской и всех известных ей людей состояла лишь из череды глупостей. Даже Анджей делал их. Более того, Анджей любил делать глупости. А если так, то незачем сейчас слишком цепляться за здравый смысл. Тем более смыслы, излишняя разумность и людские правила слишком ограничивают движение души художника.

А с Сашей все-таки не мешало бы поговорить. Ведь он сам хотел. Он просил ее об этом, а она, как дура, встала в позу и сказала, что до понедельника не хочет никого видеть. Никого-то никого, но уже завтра вечером собирается в ресторан с Тихомировым. Боги, как все переменилось всего-то за один день! И этот Станислав Георгиевич! Ведь он бывает слишком горяч и напорист! Неизвестно, чем закончится для нее субботний вечер.

Еще маятник ее мыслей качнулся в другую сторону, и баронессе подумалось, что она могла бы завтра перед театром заехать и поговорить с Рублевым. Рассказать о новых идеях по «АпПельсину» – они у Ольховской имелись в избытке. В разговоре за утренним кофе невзначай спросить, чего он лез к ней, если все еще любит Самгину, и зачем дарит серьги служанке, может даже спит с ней? Разумеется, спросить по-дружески, не выказывая претензий, тем более возмущения.

А оно было! И было таким, что Анна вонзила бы шпагу не только в грудь Карпина, но и точно в сердце Рублева. Все мог бы изменить честный разговор друг с другом.

Вот только готова ли она к нему или предпочтет вечер в «L’amour pour deux»? Пока она не знала этого сама.

* * *

Который раз убеждаюсь, Весер редкий мудак! Ушлепок конченый! Вот нахрена он сказал Марфе, что у нее сочная жопа⁈

Жопа у Булговой-старшей может и сочная, но это вовсе не те соки, прелестью которых хотелось бы измазаться! Марфа Егоровна всего лет на пять старше моей тетушки, но выглядит так, словно старше лет на пятнадцать, да и телеса у нее такие, что обладать ими отважился только Сбруев. Тому привычнее с лошадьми, посему любая женщина ему – хоть какое-то разнообразие.

Главное, про жопу Марфы Весер сказал при мне. Я витал рядом, контролируя его, чтобы тот не слишком злоупотреблял вином – все-таки тело мое, а мне очень не нравится головная боль по утру с перепоя. И когда это великий маг изрек волшебные слова про сочную жопу, Марфа Егоровна даже подпрыгнула. Эффект был примерно такой, как после моего громового удара по пути от дома Полины Борисовны. Тогда Сбруев тоже подпрыгнул и едва удержал лошадей. Затем Марфа Егоровна заулыбалась, спело зарумянилась в щечках и сказала:

– Ну что вы, Александр Васильевич! Разъелась я, и годы берут свое. Вот раньше… Не буду вам об этом говорить, но… – видно, служанка сейчас вела тяжкую борьбу с собой, сражаясь с необходимостью быть при Рублеве дамой строгих правил и страстным желанием сообщить, что было с ней «раньше».

– А что было раньше? – Весериус, нагло обжившись в моем теле, состроил хитрые глазки. – Это мне определенно надо знать, Марфа Егоровна! Так сказать, для более глубокого понимания женщин. Если ваше обаяние и женский опыт наложить на…

«Заткнись, мудило!» – разозлившись, потребовал я. Даже заорал: – «Заткнись!»

– … Мой юный э–э… темперамент! – все же договорил магистр.

– Темперамент… Да! Кажется, чайник кипит! – Марфа Егоровна поспешила метнуться на кухню, едва не снося посудный столик.

«Саш, ты как муха назойливая, – беззвучно отозвался магистр, махнув на меня рукой. – Дай хоть с такой бабенкой пообщаться! И не ссы – не буду я с ней даже флиртить. Слетай пока к Ольховской или „Дергунчик“ попрактикуй. Иди хоть потыкай пальцем прохожих на улице – это же для тебя полезная практика развития тонкого тела. Чего зря тратить драгоценное время?»

Весер явно испытывал мои нервы. Может быть мне в самом деле лучше было удалиться, сделать что-то полезное, чем пытаться контролировать его. Тяжело с призраками-идиотами, даже если они магистры.

– Это последний бокал! Честное пролетарское! Больше сегодня ни капли! – сказал Весериус глядя в то место, где висел я и энергично пожевывая сочный ростбиф.

– С кем вы там, барин? – раздался голос служанки с кухни.

– Да так, привиделось мне тут. Одолевают призраки Савойского театра. Или мерещится, или в самом деле тут витают точно комары, – отозвался маг и с сытым удовольствием откинулся на спинку стула. – Кстати, Марфа Егоровна, а Лизка ваша когда приедет? И чего вы ее в Тулу упрятали?

«Не слова про Лизу!» – беззвучно прорычал я.

– Не скоро, – уже хмуро отозвалась с кухни служанка. – И замуж ей надо! Давно пора личную жизнь обустраивать.

Весериус на ее слова не обратил внимания, мне же успокаивающе ответил:

«Как скажешь, друг – про Лизу молчу. Это я так, для поддержания разговора. Скучно мне, когда темы для разговора с Марфушей столь ограничены. Ладно, пойду, что ли душ приму – не так много приятного ты мне позволяешь в этом мире», – он встал, допил остаток вина в бокале и направился к выходу из столовой, насвистывая незнакомую мне мелодию.

Я же с еще большим огорчением подумал, что трачу время впустую. Надо было в самом деле слетать к Ольховской. По-дурацки вышло: и себе вечер испортил, и Весеру. Действительно, я его слишком ограничивал, словно нянька непоседливого малыша. Да и хрен бы с ним, пошел бы он на поиски своей магессы Чайки. Да, это могло бы превратиться в приключение с неизвестным исходом не только для него, но и для меня. Но ведь сколько таких приключений было в моей прошлой жизни! Сам в них лез, а сейчас пытаюсь строить из себя непорочного человечка строгих правил!

Повисев несколько минут над пустыми тарелками, что в огромном числе остались после прожорливого призрака, я направился следом за Весером. Хотел дать ему, так сказать, напутствия на этот вечер и решить, чем занять себя дальше. Можно было прямо сейчас потребовать тело обратно, но я все же отчасти понимал призрака: да, он где-то путает берега, где-то наши земные сложности кажутся ему сущим пустяком, и он несет хрень – разное у нас восприятие реальности. Но я же сам не святой, поэтому немного воли я решил ему дать.

И когда хотел заявить магу, что есть у него в запасе еще час-полтора, то обнаружил, что его нет ни в ванной, ни в моей комнате. Его вообще не было в доме!