Текст книги "Большой игрок 3 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20
Владычица Тени

Ириэль шла по длинной анфиладе замка Малруф, мимо причудливых рельефов на стенах, сложенных в особые знаки, мимо изваяний богов и демонов. Кажется, некоторые из них были вовсе не плодами мастерства Дкуоритта, а живыми существами, обращенными в камень. Давно это было. В те времена, когда ей и Альхиору многие поклонялись на Антаре, а ее матери строили храмы в городах Иллейской империи, возводили алтари в Фалнере, в холодных и скалистых землях Лаврита. Теперь другие времена и другой мир, но на сердце вернулась прежняя печаль.

Как ни странно, связана она вовсе не с тем, что клан Аурлу низложил ее вчера. И Улирон, и Дэйл даже посмели поднять на нее голос. Обвиняли, что она слишком мягка и беспечна. Еще в том, что в ней много того, что люди называют «человечностью». Не поддержал дочь богини Ночи даже Касхор, для которого она многое сделала в прошлом. И Альхиор! Альхиор! Он в ее защиту не сказал ни слова. Брат… Молчал, глядя куда-то в сторону, когда остальные больно кусали ее, вспоминая даже незначительные неудачи прошлого.

Когда Ириэль это надоело, она молча встала и покинула зал, где проходил совет. Так обычно не поступают: ни один член клана не имеет права покинуть совет лишь по своему желанию. Дэйл пытался ее остановить, но она его оттолкнула и открыла портал. Портал прямо в зале! В святом месте Аурлу! Прежде такое себе не мог позволить тоже никто!

Так было вчера. Теперь дочери Малвии больше нет дела, что происходит в месте, которое она считала своим домом долгую череду веков. И все двенадцать членов их небольшого, но влиятельного клана для нее больше не существуют. Причем, Альхиор здесь не исключение.

Сейчас Ириэль заботило другое: почему она тоже стала мысленно называть Рублева паном Аппельсином. Какая мелочь и какая глупость! Но как случилось, что она простила его, вместо того, чтобы вытянуть из него жилы, после того, что он с ней сделал⁉ Почему перед ее мысленным взором появляются его полные раскаяния глаза – те глаза, которые она видела, когда он гладил ее волосы и целовал окровавленные щеки и губы. Возможно, причина в том, что Аппельсин стал для нее похожим на одного человека, знакомого еще с Антары. Да, он был лишь отчасти похож внешне; отчасти каким-то особым духом, наполнявшим бренное тело, в котором не было ничего особо привлекательного. Наоборот, эта мнимая схожесть должна вызывать возмущение и злость, но никак не желание простить его. О, Великая Мать-Тень, как такое может быть⁈ Происходящее не помещалось ни в голову, ни в душу. Или душа ее так слаба, что ее начинают терзать подобные мелочи?

Вообще, разумнее признать, что их схожесть – это всего лишь самообман. Рублев – это Рублев. Не надо его ни с кем сравнивать и выдумывать причины в особом отношении к нему. Оно, это отношение, просто есть. И оно становится особенно особым – вот такая игра слов, за которой вряд ли есть смысл. Наверное, она – дочь самой Малвии, богини, никогда не славившейся милосердием, может простить ему очень многое. Ириэль даже хотела снова предстать перед ним и снова посмотреть в его глаза. Нет, в них сейчас в них не будет раскаяния, ведь больше нет крови на ее лице, и жуткая рана давно затянулась, хотя ее последствия еще долго будут мучить Ириэль.

У выхода из дворца хетайла встретила Лорри – свою служанку, ту, что из присягнувших ведьм – и спросила:

– Весериус не вернулся?

– Нет, равная Ночи! Но мы ждем его. Уже вышли все сроки, – ответила ведьма с низким поклоном. – Очень ждем!

– Как появится, направь ко мне. Не говори ему, в чем дело. О произошедшем на совете клана тоже ни слова, – распорядилась Ириэль. – Все это хочу донести сама! Хочу видеть, как это он воспримет! Проклятый призрак! Для него нет ничего святого! – сердито сказала она и открыла дверь неуловимым движением руки. Вышла и подумала, что она все же сейчас не права: почти пять сотен лет они знают друг друга. С ним и раньше было много проблем, иногда таких, что они потрясали основы Аурлу, но и пользы от него было очень много лично для нее.

За стенами дворца, который чаще называли замком из-за башен по углам, стало прохладно. Так всегда случается к ночи – холодный воздух тянет с темных гор, возвышающихся на севере. Темно-красные цветы, что росли вдоль аллеи, печально покачивались в дыхании северного ветра. Он же развевал длинные волосы Ириэль, снова иссиня-черные; шуршал в листве вековых дубов. Понаблюдав с минуту за полетом черных птиц, что уносили с пастбищ овец, хетайла пошла к пруду. Где-то там Нэнси, Аксинья и Даша должны были разжечь костер. Они же развлекали Тихомирова, судьбу которого Ириэль пока не определила.

Был такой момент, когда хетайла даже подумала, что может себе позволить переспать с ним. Да так, чтобы об этом будто случайно узнал Альхиор. Разумеется, не делать это явным намеренно, а просто не стараться скрыть свой каприз, и тогда судьбу режиссера пусть определит случай. Если карты Судьбы лягут так, что Альхиор узнает, то брат придет во гнев и убьет Стаса.

Такая мысль посещала Ириэль, когда в ней было слишком много то ли обиды, то ли злости. Иногда злость клубилась в ней, точно темный туман в пропасти Каррах-Хем на востоке Северных гор. В те минуты дочь Малвии даже подумывала спросить театрального режиссера, готов ли он провести ночь в ее постели, зная, что в скором времени его может убить Альхиор. Интересно, что бы ответил режиссер, который привык к играм на сцене и сам определял их правила? Какова сила его желания обладать ей, и готов ли он рискнуть ради этого жизнью?

Но злость в хетайле быстро улеглась – Ириэль решила не рисковать так жизнью этого глупого человека и отдать его на развлечение ведьмам. Тем более, он хотел познакомиться с их ритуалами, повадками и, конечно, их телами, такими привлекательными, доступными, жадными до любовных утех. Пусть знакомится – дочь богини Ночи такое одобряла. Пусть унесет отсюда дух их безумия – быть может, он поможет ему создать действительно необычный спектакль в Савойском театре. Ириэль любила искусство, в том числе и сценическое. Может быть, поэтому в замке Малруф иногда появлялись поэты и художники, певцы и музыканты. Некоторые оставались здесь навсегда; другие возвращались в мир людей, обогащая его великолепными легендами и тем, что позже называли вымыслом.

Размышляя о судьбе Тихомирова, Ириэль подумала, что она сама могла бы появиться на премьере в театре. Открыть портал прямо на сцену и там, на глазах у многих сотен зрителей принести в жертву одного из негодяев, служащих Ордену Эргонта. Почему бы и нет? Это будет красивое и яркое зрелище, которое никого не оставит равнодушным. Причем будущую жертву не потребуется тянуть через портал, что очень непросто. Можно устроить так, чтобы нужный человек оказался в зрительском зале на одном из первых рядов. В этом ей легко поможет Ольховская или Тихомиров.

Такие забавные и пустые мысли приходили теперь к Ириэль. Она не хотела думать ни о чем серьезном, потому что серьезное стало слишком мрачным или ей безразличным – это зависит от того, в какую сторону посмотреть. К примеру, сила Аурлу, будущее клана и мозаика грядущего ее перестали волновать разом в один день. На смену этим великим волнениям, занимавшим ее не одну сотню лет, пришли какие-то мелкие интересы, подобные тем, в которых обычно копошатся люди, чья жизнь коротка, словно полет мотыльков, стремящихся к свету факела. Ириэль решила, что она совсем отвернется от клана. Отвернется навсегда. Не питать его больше своей энергией, вещать о мозаике будущего, взамен перестанет получать силу Аурлу. Она просто уйдет в тень – там ее место. И затем превратится в некотором смысле в человека. Нет, жизнь ее будет длиться гораздо дольше, чем человеческая, но это станет единственным отличием Ириэль от, скажем, пани Ольховской.

Прежде, чем идти дальше, Ири свернула с аллеи и подошла к стволу огромного сухого дуба. Дерево погибло давно – несколько сот лет назад. Не превратилось в трухлявый пень лишь потому, что что так решила хозяйка этих владений. Подойдя к дереву, Ириэль положила ладони на его шершавую кору – она почти обратилась в камень. Хетайла стояла так долго, закрыв глаза, вспоминая, что это дерево когда-то она посадила сама, подобрав в лесу понравившийся ей желудь. Быть может, в этом дереве осталась часть ее души, которая тоже засыхала.

– Владычица Тени! – услышала Ириэль голос Лорри, но не шевельнулась – ей сейчас прикосновение к дереву и обращение к своей памяти казалось важнее.

– Весериус вернулся! Только… – продолжила служанка.

– Что «только»? – дочь богини Ночи открыла глаза и повернулась.

– Он все знает. Уже виделся с Дэйлом и, кажется, с вашим братом, – понизив голос, доложила ведьма. – Говорят, Альхиор излил на него свой гнев. Они дрались.

Виделся, так виделся – хетайла эту новость приняла холодно, потому как все больше холода теперь было в ней. А то, что виделся, так это может к лучшему – не придется слишком много говорить. Что касается Альхиора, то как он посмел лезть в ее дело!

– Уйди, Лорри, – приказала Ириэль, видя, как над аллеей плывет светлое облачко, превращающееся в магистра Весериуса. Видно, что маг немало пострадал – хетайла чувствовала, какими жидкими стали его защитные слои и слаба сердцевина его существа.

Весериус же, приближаясь к ней, понимал, что сейчас ему предстоит умереть еще раз. Не то чтобы это пугало магистра, просто накатывало огромное сожаление. Он не думал, что его вполне себе нормальные человеческие пристрастия обойдутся так дорого для Ириэль. И слава богам, что она пощадила Рублева – за него Весериус переживал больше всего, с того момента, когда на него обрушились последние неприятные новости.

* * *

Баронесса так и стояла у края кровати. Платье наполовину покинуло ее тело, пальцы гладили мои волосы и плечи.

– Тише, ирландец. Не надо… – Ольховская прижала мою голову к своей обнаженной груди. – Все, хватит!..

– Ань… Почему? – я сжал губами розовый и нежный сосок. Что значит «хватит», когда я только вошел во вкус, и все только начинается!

– Оставь это на ужин. Я не хочу… – она подняла мой подбородок, заглядывая в глаза, спросила: – Не хочу в спешке. Хорошо? Ты хотел поужинать со мной еще перед Иванградом. Вот можно сегодня. Можно это сделать у меня. Хочешь? Или пойдем в ресторан и продолжим вечер здесь. Уж за Сехмет можешь не переживать.

Баронесса поцеловала меня в губы, мягко и влажно. Так сексуально, что по телу густо пошли мурашки и вздыбились волосы. Там, в штанах… об этом можно не говорить.

– Я тебя люблю, Ань, – вырвалось у меня, и сейчас, даже несмотря на ее просьбу отложить начатое до вечера, было так трудно сдержаться.

– Вот этого не надо! – она шепнула меня пальчиком по губам. – Я же все понимаю. Понимаю лучше тебя. Ты просто хочешь меня дрыгнуть. У тебя это, наверное, получится. Боюсь, уже сегодня. Хочешь, кое в чем признаюсь?

– Да!.. – с придыханием произнес я, надеясь, что она скажет слова, похожие на те, что я произнес только что.

– Когда я удирала от погони, тех из Ордена, что гнались за нами в черной карете, я очень хотела, чтобы со мной рядом был ты. Хотела, чтобы у нас с тобой все получилось удачно. Чтобы мы смогли от них уйти. Еще лучше, если бы сразиться с ними и победить. Так я хотела! И потом, едва все это закончится, я хотела, чтобы ты дрыгнул меня. Набросился прямо на улице, на лавочке у моего дома, – она жарко поцеловала меня. – Или в подъезде. Мы бы так сильно хотели друг друга, что не смогли бы подняться до моей квартиры. Мне было бы стыдно перед консьержем. На следующий день я бы проходила мимо него, отворачиваясь и краснея – ну и пусть. Зато этот жизненный этюд был бы написан самыми яркими в этом мире красками!

– Я тебя люблю! – повторил я.

– Нет! Ты всегда врешь, – она покачала головой. – Я уже начинаю к этому привыкать. В тебе лжи так же много, как сладкого сока в апельсине.

– Я тебе докажу, что люблю. Буду молиться, чтобы скорее предоставился случай! – выпалил я, и вышло как-то глупо, словно на театральной сцене.

– Если вздумал молиться, то молись Ириэль – она же теперь держит твою судьбу и душу. Я это знаю – успела почувствовать. Все, пан Аппельсин, на этом осмотр моей груди окончен, – она подняла верх корсета, и великолепные холмики, которые так хорошо ложились в мою ладонь, исчезли под голубым кружевом. – Ты удовлетворен?

– Ань… – я был сбит с толка. Вот что ей сейчас сказать? Банальное «да»? Или «леди, ваша грудь божественна, но для полноты восприятия…»?

– Да или нет? – Ольховская ловко подхватила шпагу с кровати, острие клинка коснулось моей измученной шеи.

– Да, пани! И на вкус и на ощупь ваша грудь выше всех похвал! – выдавил я.

От этих слов, недавних ощущений и ее ясных глаз мне хотелось смеяться.

– Вот так! Я тоже удовлетворена осмотром. Женщине с оружием в руке гораздо проще добиться к себе правильного отношения, – Анна рассмеялась вместе со мной.

Странно, но Ольховская до сих пор не спросила меня о поездке в Иванград.

Объясняя причины неожиданного исчезновения на выходные, я немного приврал – сказал, что дело касалось «АпПельсина» и акций купеческого займа. Как ни странно, Анну устроил мой ответ. На этот счет молчал и Сбруев. Видно, он внял недавним наставлениям и занял свой беспокойный язык иными темами. В частности, я узнал, что за прошедшие дни цена на мыло выросла еще больше. Дошло до того, что на Гоголевской кусок астраханского продавали в розницу по тридцать семь копеек. Кто-то пустил слухи по Москве, будто утонула не только баржа, но и сгорели склады на астраханской фабрике – и все это следствие большого «мыльного» заговора. Смешно и глупо, но мне на пользу.

А также от Ильича я узнал, что пошли другие слухи, будто Сагадаевы в сговоре с Морозовыми – Морозовыми теми, что держали крупные склады. Они вроде договорились о поставке крупной партии мыла аж с самой Шиванской империи* Якобы туда уже вылетел их представитель.

*** Шиванская империя в нашем географическом понимании – это Индия, часть Пакистана, Таиланд и Камбоджа. Имеет такое название, потому как в ней народ поклоняется преимущественно Шиве.

Даже если слухи верны, и доставка будет большим грузовым дирижаблем, не думаю, что это случится в ближайшие два дня, и вряд ли это слишком собьет цены – там мыло стоит дороже, чем в России. Но все это к сведению я принял и, чтобы не упустить выгоду, решил пустить наше мыло в продажу в среду. Также не мешало бы посмотреть динамику цен за последние дни. Увы, в этом мире нет интернета – по щелчку пальцев такой простой вопрос не решишь, поэтому придется прокатиться Картузову по складам, поспрашивать.

Я понимал, что скоро мне одного Вени станет мало. Его и было мало. Надо отдать должное Вениамину Семеновичу, при всех его жирных минусах, он проявлял расторопность и справлялся с ворохом моих поручений. Насколько я помнил мозгами прежнего Рублева, отец ценил Картузова за приличную юридическую грамотность. Ведь прежде Вениамин много лет работал на Дубровиных. Он вытянул их из нескольких неприятных дел, пока самому Вене не стали угрожать особые люди со стороны за его излишнюю изворотливость.

Как хотела Ольховская, в первую очередь мы заехали в театр – Тихомиров там так и не появился. Его не было ни дома, ни у Сафиной, ни еще где-либо. Разумеется, Анна не могла признать перед Маковецким, с апреля ставшим директором театра, что Тихомирова утянула хетайла прямо из ее квартиры. В это просто никто бы не поверил. Но почти весь театр знал, что тот злополучный вечер Станислав Георгиевич проводил с вместе Анной. И в «L’amour pour deux» подтвердили, что Тихомиров вышел вместе с Ольховской. Поэтому баронессе приходилось отвечать на неприятные вопросы и немного фантазировать.

Из Савойского мы уехали вовремя. Как раз к этому моменту появился полицейский в форме подпоручика, за ним следовали два одинаково хмурых приказных – с сегодняшнего утра полиция подключилась к поискам пропавшего режиссера. Если Стас не появится в ближайшее время, то, без всяких сомнений, следователь из управления доберется до Ольховской со своими тяжелыми вопросами. Пока этого не случилось, мы поспешили выйти из театра, почти бегом добрались до повозки Сбруева и укатили теперь уже по моим делам. Перед тем, как направиться к бывшему «Богатею», я заехал в казначейство, чтобы подписать квартальное подтверждение, и оттуда в купеческую гильдию, чтобы отдать документы, подготовленные еще в пятницу Картузовым, и забрать бумаги, окончательно подтверждавшие, что «Богатей» отныне стал «АпПельсином» и я его суверенный владелец.

Лишь после полудня, когда башенные часы на перекрестке с Пражской издали тяжкий звон, повозка Ильича подкатила к моему торговому дому. Здесь нас ждало маленькое приключение. Когда я остановился возле рекламной тумбы, чтобы издали охватить взглядом масштаб ремонтных работ, Анна сказала:

– Смотри, двое там, возле твоей продавщицы. Как-то они нехорошо говорят.

– Да. Сейчас подойду, – я кивнул.

То, что с Дашей Трохиной, стоявшей за лотком уличной торговли, слишком нагло общается мужик в темно-бордовом сюртуке, я видел. Рядом с ним терся еще один. Он с явным недовольством оглядывал строительные леса вокруг здания бывшего «Богатея», лежавшие рядом доски, кучу песка и мешки.

Меня же пока интересовал не разговор незнакомцев с Дашей, а успехи мастеров Габреляна. В общем-то темп, взятый ими, меня радовал. Оганес Аршакович не соврал – его люди работали без выходных и успели сделать много: очистили большую часть фасада от старой краски и отслоившейся штукатурки. Кое-где что-то замазали, набили сетку под фронтоном, сняли окна правого крыла здания. Вроде ладно у них все получалось.

– Иди, ирландец! – подтолкнула меня Ольховская. – Не нравится мне их тон!

– Все нормально, Ань. Я, видишь ли, работой строителей любуюсь. А еще жду. Жду, когда эти мудаки еще больше оборзеют, – ответил я, одновременно поглядывая в сторону нашего лотка.

Не знаю, поняла ли баронесса мой незнакомый в этих краях сленг, но ситуация вдруг разрешилась так: Даша увидела меня и, говоря что-то донимавшему ее мужику, указала на меня. Потом громко сказала:

– Александр Васильевич! Алесандр Васильевич! Они вас спрашивают! Грубят и требуют, чтобы я сказала, когда вы тут бываете и где живете!

– Ах, требуют, еще и грубят! Так вот я тут! Уже три минуты как тут! – столь же громко ответил я и двинулся навстречу неприятным гостям. – Чего хотели?

– Надо же, Рублев младшенький. Не признаешь, что ли? – тот, что в темно-бордовом сюртуке – ныне сильно модной расцветки – осклабился.

На вид ему было немногим за тридцать. Глазки быстрые, наглые. Кажется, я такого где-то видел. Вернее, не я, а прежний Рублев. Его память отозвалась тревогой и даже страхом.

– Не признаю. Ну-к, представься, кто ты, демон? – я тоже осклабился.

Второй, тот, что постарше, с легкой сединой в лихо зачесанном назад чубе, подходил молча, отмеряя шаги, постукиванием трости. Кому-нибудь со стороны его приближение могло показаться грозным.

Анна даже щелкнула замком сумки, где лежал «Макс».

– Кто я? Ты совсем что ли не помнишь? Не помнишь, как я твоему дурачку-отцу объяснял здесь, что к чему? – тип в бордовом сюртуке перестал ухмыляться. – Батя твой, хоть и тупой был, но понял. Ты, видно, нет.

Я увидел, как из дверей нашего торгового дома вышел Картузов. Следом за ним выбежала Самгина.

Глава 21
Когда боги плачут

Магистр завис в нескольких метрах от нее. Он помнил историю этого очень старого, теперь уже мертвого дуба. Как же трогательно, что Ириэль встретила его именно здесь! Активировать защиту Весериус не стал: пусть будет, что будет. Ведь для него есть истина, которая выше хетайлов и выше самых высоких богов. Она в том, что любая жизнь – это игра, и смерть лишь один из элементов игры. Если смотреть на происходящее из вечности, то и потуги хетайлов, и усердие людей, и старания богов – все это в сумме одинаково пустая возня. Хочешь играть в это – играй, но всегда держи в голове эту великую истину, и тогда, в этой глубокой осознанности ты найдешь основу истинной силы.

Эту незыблемую правду всех миров открыл ему когда-то Астерий. Она очень проста. Проста настолько, что иногда становится смешно. Но при всей ее простоте ее не могут принять ни боги, ни демоны, ни хетайлы. Людям сложнее, потому что мало кто из них способен в текущей жизни заглянуть по ту сторону смерти и смотреть из нее глазами вечности. Однако парадокс в том, что именно люди – пусть лишь некоторые из них – приняли эту истину и живут в ней, в сознании соединившись с вечностью.

– Ты негодяй… – тихо сказала Ириэль, не глядя на него. – Знаешь, что меня низложили? Знаешь, да?

– Ири, прости, – Весериус как мог уплотнил свое тело, хотя сил на это после встречи с Альхиором осталось не много. – Я все знаю. Вышло так, встретился с твоим… – он не стал договаривать последнее слово.

– Хоть понимаешь, что я теперь никто? – так же тихо сказала дочь богини. – Я просто бледная тень. Я была первой в Аурлу, стала последней. Кажется, мне даже плевали вслед, когда я уходила из зала совета.

– Ты самая прекрасная женщина всех миров, – не согласился с ней призрак.

– Я хотела тебя убить, но теперь не хочется даже кричать на тебя, – горько сказала она.

– Ири, прости, – повторил магистр с искренним раскаяньем. – Я – дурак! Старый дурак! Ты же понимаешь, что есть эта жизнь… Она просто игра. Я сыграл в нее так, как смог.

– Не смей говорить при мне его словами! Это для вас игра! Для меня жизнь – это Жизнь! Только иногда сожалеешь, что для хетайлов она почти вечна. Хочется просто умереть. И если возродиться, то не помнить себя, не помнить всех тех, кто тебя окружал. Не помнить, кто причинял боль! Кто тебя предавал! Кто со слезами на глазах говорил, что любит тебя, а потом оказывалось, что все это было, видите ли, просто игрой. Игрой в жизнь! Всех вас не помнить! Вы все считаете, что живете в огромном театре, – в этот миг она подумала о Тихомирове и разозлилась на него тоже. – Я хочу умереть! Хочу, но не могу! Ты знаешь, что сделал со мной твой Рублев? Большой игрок! Как же больно!

– Все знаю. Я все понимаю. Чувствую твою боль. Только ты же его простила? – в голосе магистра послышалась настороженность.

– Простила… Странно, да? И хочешь еще немного странного и болезненного? – хетайла медленно подошла к нему. – Я и тебя простила. Еще до того, как ты появился здесь. Что-то сломалось в Ириэль… Еба*ая демоница… – ей неожиданно вспомнились слова Рублева и от этого стало совсем горько. – Он меня назвал «еба*ой демоницей»! Твой «большой игрок»!

– Что ты такое, говоришь? Ири… – Весериус протянул к ней свои бесплотные руки. – Что с тобой происходит?

– Происходит… То, чего не может быть в мозаике грядущего. Происходит! А еще я решила уйти из Аурлу – завтра сообщу им об этом и согласно традиции потребую исполнить мою последнюю волю, – она отогнала призрака движением руки. – Для меня больше нет Аурлу. Нет их интересов, как нет интересов любых иных хетайлов, демонов или богов. Сказать тебе кое-что невозможное? Все сломалось! А что не успело, я доломаю!

– Ты меня пугаешь. Лучше бы ты кричала. Лучше бы ты снова попыталась разорвать мои оболочки! – сейчас магистр чувствовал себя особо неловко. Даже гадко. Хотелось исчезнуть. Хотелось тоже умереть, превращаясь в частицы первородного Хаоса. Подобное чувство столь глубоко он переживал, лишь когда был человеком. Даже как-то сжалось там, в области живота, которого теперь не существовало.

– Тебе не нравится тихая Ириэль. Моя мать – Ночь и Тишина. Моя мать – Луна и колдовской шепот. Я умею возвращаться к истокам, – ответила она, и снова стала тихой, голосом, похожим на шелест сухих листьев, произнесла: – Я стояла у этого дуба, который мне дорог. Ведь он почти твой ровесник. Тогда ты только расстался с человеческим телом, витал вокруг меня, содрогаясь от человеческих эмоций, я положила в землю желудь и пожелала, чтобы здесь выросло дерево. Ты все это видел. Этот дуб отчасти и твой.

– Да, помню. Тогда меня это очень тронуло. В тот день я понял, что в твоем сердце гораздо меньше жестокости, которую тебе приписывают люди. Ири, выслушай, я должен объяснить насчет обмена телом с Рублевым. Тебе мои слова не нужны, но они нужны мне, – сказал Весериус. – Ты знаешь мои слабости. Мне хочется, иной раз невыносимо хочется пожить человеком. Обычно такое случается после трудностей на тонком плане.

– Но при этом надолго тебя не хватает, – на лице Ириэль проступила улыбка. Едва уловимая, с тенью насмешки, но все же улыбка.

– Да. Такие странности. Я же не… – он чуть не проговорился, чуть не сказал: «Я же не Астерий», но вовремя спохватился. – Рублева тело мне особенно интересно, хотя мог бы для недолгих игр найти другое. Суть не в этом. А в том, что я тайком от тебя смотрел в Око Тхарди. Следуя постулатам твоей книги, строил свои вопросы, задавал их Оку и смотрел в него. Я не увидел, чтобы мое нахождение в теле Рублева вызвало заметный сдвиг. Он мог случиться, если бы я, находясь в его теле, принимал решения по его торговым делам. Остальное не вызывало событийных отклонений. И могу уверенно сказать, «Урал-транс» по-прежнему оставался главным узлом событий. К нему пучками сходились лучи Нарли. Я это видел, дорогая! Почему вдруг все перевернулось?

– Нет, ты точно дурак! – губы Ириэль снова тронула улыбка, казалось, прежняя боль ее понемногу отпускает. – Почему ты не сказал мне? Во-первых, хетайлы из Гульхар только и ждали малейших отклонений. Магия, которую ты дал Рублеву – это уже отклонение. И очень серьезное! А во-вторых, ты не умеешь смотреть, мой мальчик! Даже в Аурлу никто не может смотреть правильно. Все они видят разное. Око всем показывает непохожую мозаику – она слишком зависит от смотрящего. Я знаю некоторые тонкости. Их мне передала мать. Мне передала – не Альхиору! И эти тонкости останутся со мной. Я ухожу из клана и не передам их никому. Я решила отпустить Будущее – оно меня больше не волнует.

– Ты говоришь очень серьезные вещи. Я потрясен, Ири! Даже не могу все это разом осмыслить. И признаю, я обманулся, – тихо произнес магистр. – Поверь, я не хотел, чтобы вышло так. Я просто обманулся с вашим чертовым Оком. Думал, ты слишком перестраховываешься, и тебе так спокойнее, не нужны лишние проблемы с нашими шалостями. Понимаю, это пустые оправдания, и теперь они не имеют значения, но очень не хочется, чтобы ты думала, будто для меня твои интересы так мало значат.

– Я знаю, – она кивнула. – Мы дружим пятьсот лет.

– Чем я могу тебе помочь? Ты только скажи, я все сделаю! – с душевным порывом заверил магистр.

– Уходи, – хетайла махнула рукой. – Мне нужно побыть одной. Придешь потом. И я помню о твоем юбилее. Он обязательно состоится. Проведем здесь, у меня, в Малруф. Все-таки в этом мире не так много дорогих мне существ.

– Можешь сказать мне кое-что по старой дружбе? – Весериус поднялся невысоко над аллеей.

– Спрашивай и уходи, – она даже не смотрела в его сторону.

– Каким будет твое последнее желание при выходе из клана? – решился магистр, сомневаясь, что дочь богини ответит.

– Не желание, а требование. Здесь нет секрета. Я потребую, чтобы они не трогали Рублева, – уверенно сказала Ириэль. – И тебя тоже. Тебе они мало что могут сделают, но Аппельсина способны убить.

– Он мой друг, – призрак вздохнул, точно человек. – Вот так странно, за такое короткое время.

– Он целовал меня. Слизывал со щеки мою кровь, – пальцы Ириэль едва ли не оставили след на твердой коре мертвого дерева. – Я этого не забуду. Я ясно чувствовала, что он готов умереть за меня. Это было что-то очень сильное. Поэтому хочу, чтобы он жил. А его торговый дом, планы по «Урал-Трансу» меня больше не интересуют. Передай ему, что все это больше не нужно. Пусть живет той жизнью, которая ему нравится, и больше не заботится об интересах Аурлу. Вот еще… – она подняла взгляд к темно-серому небу. – Пусть он появится здесь на твое пятисотлетие. Хочу его видеть. Почему здесь есть Тихомиров, а его нет? Это неправильно.

– Он уже приглашен. Спасибо, дорогая! Я очень благодарен, что ты думаешь обо мне. В этом мире лишь одна богиня – это ты, – с совершенной искренностью сказал магистр.

– Замолчи! Не хочу слышать сладкие речи! Уж слишком горько от них становится потом! Скорее убирайся с моих глаз! – она вытерла слезы, которые неожиданно проступили.

* * *

Конечно, эти двое – не чета пермской братве, с которой я пересекался почти каждый день в прошлой жизни. Не чета, но борзость в этой парочке имелась. Я хотел сразу зарядить младшему в пятак – без всяких изысков, тупо кулаком в нос. Хрящ я бы ему точно сломал первым нежным касанием. Однако мне стало интересно, кто же эти черти, и в чем вопрос. Тот, что с тростью, даже близко не походил на местного отморозка. Трость его украшал серебряный набалдашник, видно, дорогой работы. Дело конечно не в трости, а во взгляде. Кое-как я умел читать взгляды: глаза тех, что вышли из братвы, отличу, как бы их владелец ни приоделся, какие бы цацки при себе ни держал.

– Не-а, я не понял, – ответил я младшему. – Давай, по порядку: какого хрена вам надо и отчего так невежливо начали разговор?

Все еще мило улыбаясь, я бросил лишь мимолетный взгляд на Самгину – увидеть ее здесь не ожидал. Вместе с Картузовым она остановилась шагах в десяти от нас.

Оставив лоток, к нам торопливо подбежала Даша Трохина и негромко сказала:

– Барин, это же Собачеевы. Они с вашим отцом по продажам договаривались! Одежду вам продавать нельзя. Позволили только халаты не дороже трех рублей.

– Вот! Мадмуазель и то больше ума имеет! Все помнит даже по ценам! – усмехнулся тот, что помоложе.

И я начал вспоминать. Молодого мужичка в модном бордовом сюртуке – его звали… Петром. Точно: Петр Ефимович Собачеев. Хотя мой отец был намного старше этого наглеца, обращался он к нему вежливо, по отчеству. Второй, что с легкой сединой Спиридон Ефимович. В общем, два брата-дегенерата, купцы второй гильдии, борзые, задиристые, в нашем районе пытались устанавливать свои правила торговли. Будто их крышевал кто-то в местной полицейской управе, и имели они связи с какими-то мелкими бандюганами.

Анна сунула руку в сумочку и нащупывала рукоять револьвера. А зря: ее «Макс» сейчас был штуковиной совершенно лишней. Что-то невнятное сказал слева от меня Картузов Самгиной. Подошли какие-то неизвестные мне личности, наверное, просто прохожие.

– Короче, чо надо? – я шагнул вперед, опасно глядя прямо в глаза младшему.

Мой прямой взгляд, взгляд без капли робости, явно сбил Петеньку с толка.

– Слухи дошли… – ответил он с заминкой и попытался вернуть свою наглую ухмылку. – Дурные такие слухи, будто вы тут решили снова одеждой торговать.