Текст книги "Большой игрок 2 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Едва повозка остановилась на площадке у дома Ольховской, я спрыгнул на мощенку, бросил Сбруеву: «Жди!» и побежал к четвертой парадной.

Дверь открыл тот же консьерж, и на мой торопливый вопрос ответил:

– Ее милость ушла. Но вам записка, – его суховатая рука протянула заклеенный конверт.

Выйдя на улицу, я тут же разорвал конверт и прочитал послание баронессы.

Конечно, она злилась. Еще как злилась!

И мой вчерашний визит в теле призрака тоже не остался без ее внимания.

Глава 12

Я раскололся

В записке, оставленной баронессой, я прочитал вот такой возмущенный текст:

«Ненавижу тебя, ирландец! Я даже кофе сварила нам двоим! Еще ни один мужчина меня так не подводил! Тебе же нужно было в редакцию, не мне! Как дура вчера писала статьи для тебя и твоего кислого „АпПельсина“! Провозилась до полуночи! В общем, ищи меня теперь, где сможешь найти! Попробуй заслужить мою милость! Имей ввиду, „Макс“ не дает осечек, а патроны я купила. Так хочется потратить парочку на тебя!»

Ниже, после неширокого разрыва строк художница коряво дописала, видно в еще большей спешке, чем сердитые слова выше:

«На моей картине кто-то написал „Ап-Пель…“. Тебе придется ответить, что это значит и как там появилась эта надпись! И еще раз, если до тебя не дошло сразу: я тебя ненавижу!»

– А я тебя люблю! Моя прелесть… – произнес я вслух и сухими, распухшими губами поцеловал листок бумаги.

– Повтори это еще раз, – услышал я за спиной голос с польским акцентом.

Не поворачиваясь, я повторил:

– Я тебя люблю!

– Ты самый большой лжец из всех лживых мужчин! Руки вверх! «Макс» заряжен, курок взведен! – похоже, она в самом деле ткнула стволом мне между лопаток.

– Да, ваша милость, – с готовностью и удовольствием ответил я. Мои руки очень медленно пошли в гору – не хотелось, чтобы от резкого движения манжеты камзола сползли вниз и обнажили стальные браслеты. Те самые, что оставил мне в наследство Весериус. Они бы вызвали много несвоевременных вопросов у баронессы.

– Открывай дверь и шагай к моей квартире! – распорядилась госпожа-опасность.

– Как прикажете! А можно руки опустить? – спросил я. – Иначе как с дверью?

– Только одну! – Ольховская еще раз больно ткнула меня межу лопаток.

– У меня к тебе очень много вопросов! – известила полячка, когда мы почти добрались до ее квартиры.

– А кофе… Ты же сваришь свой вкусный кофе нам двоим? – я повернулся у ее двери, когда баронесса зазвенела ключами.

– Курва мачь! – тут она впервые увидела мое лицо и задрожала от смеха. – Куда с большим удовольствием я угостила бы кофе человека, который это с тобой сделал!

Я не стал ей говорить, что этого человека нет среди живых и имя его Весериус. Аня открыла дверь, вполне гостеприимно впуская меня. Ее настроение решительно поменялось. Вероятно, художница сочла, что своим молчанием я выражаю обиду и мягче сказала:

– Рассказывай, пан Аппельсин, что с тобой вчера случилось. Как я догадываюсь, не явиться ко мне в назначенный час у тебя имелись очень уважительные причины.

– Более чем. И еще вот это! – теперь я, как бы дополняя картину, поднял оба рукава, являя полицейские наручники на запястьях, к счастью, не сцепленные между собой.

– Мне нравится! – еще больше развеселилась Ольховская. – Правда, тебе идет! Жаль, что я увидела это лишь сегодня. Явись ты такой вчера, и эти милые детали могли сделать твой образ на моей картине более полным. Это был бы шедевр, пан Аппельсин! Я бы так и назвала это полотно! Гинзбург умолял бы меня его продать!

– Ты говоришь про тот самый образ, который рисовала вчера, одетая в белые кружевные трусики? Между прочим… – я прошел в зал, который стал ее художественной мастерской, и сразу увидел мольберт со вчерашней картиной. – Вот это… – я указал на уже знакомую мне картину, на которой просматривалась физиономия, очень похожая на мою. – Эта картина и надпись на ней, одна из косвенных причин случившегося со мной.

Вспомнив о Сехмет, я остановился. Черт! По спине пошел холодок. Я подумал: а что, если эта сущность сейчас затаилась где-то здесь, в статуе или рядом. Ведь я сейчас не могу видеть происходящего на тонком плане! Если она набросится на меня, быть может, я даже не почувствую ее когтей и зубов, в то время как огненная львица будет трепать мою энергетическую оболочку, лишая меня жизненных сил.

Приглядываясь к статуе, я замер и даже не услышал вопроса баронессы.

– Эй, что с тобой, Аппельсин? – Анна слегка ткнула меня пальцем. – Поясни, я жду!

– Что пояснить? – прислушиваясь к себе и все еще опасаясь атаки потустороннего существа, я повернулся к художнице.

Нет, я никогда не считался трусом. Напротив, среди друзей я слыл излишне безбашенным. Но одно дело, когда опасность явная, она перед тобой и ты можешь хоть что-то предпринять, и другое, когда ты сталкиваешься с неведомым, тихим убийцей.

– Что означают твои слова! Причем здесь моя картина? И кстати, как эта надпись появилась здесь? – Ольховская подошла к мольберту взяла засохшую кисточку и указала на оставленную мной надпись. – У тебя есть версии? Посмотри на меня, ирландец! Честно! В глаза!

Я посмотрел. Ее красивые бедно-голубые глазки с крупными зрачками пристально изучали меня.

– Версии есть, ваша милость. Кстати, как насчет Сехмет? Она сыта? Ты баловала ее сегодня куриной лапкой? – шутя полюбопытствовал я, хотя такая шутка для меня была так себе шуткой.

– Боишься? Это очень разумно с твоей стороны. Владычица Пустыни никого не тронет, если я того не пожелаю, так что расслабься. Что за версии? В самом деле, история очень странная. У меня такое ощущение, будто в этом замешан ты. Да и кто еще мог написать это! – Ольховская ткнула кистью в недописанной мной слово на своем шедевре.

– Ань, это написал я. Могу даже сказать в чем ты была одета, когда рисовала это…

– Ты врешь! – перебила она меня. – Насчет белых трусиков мог просто угадать – днем на мне были такие же!

– А как насчет того, что ты так забавно вертела головой: «Кто здесь?», «Кто здесь?». А потом с перепуга спустила свою Сехмет! – не удержавшись сообщил я. Изначально я хотел поводить баронессу за нос, подольше поиграть в интригу, но вот так – сказал, что сказал, еще больше раздразнив ее.

– Чертов ирландец! Как это может быть⁈ – она пошла на меня, выставив точно нож острый конец кисти. – И не со страху! Я ничего не боюсь! Но терпеть не могу, когда кто-то без разрешения вторгается на мою территорию!

– Предлагаю сделку, – я решил извлечь кое-какую пользу из ситуации, как это делал Весериус.

– Какую к чертям сделку? Говори, или Сехмет сожрет тебя! – глаза Ольховской смеялись, хотя я не уверен, что она слишком шутила.

– Простая, добрая сделка. Ань, – я поймал ее руку, погладил ее, забирая ненужную кисть, – ты мне открываешь свой секрет, я тебе свой. Все расскажу в подробностях, как появилась эта надпись. Кстати, мне очень приятно, что ты вчера весь вечер думала обо мне и даже меня нарисовала.

– Естэс хоры умыслово! – вырвалось у нее на польском что не совсем мне понятное. – Да ты дурак, Рублев! Что ты о себе вообразил⁈ Я вообще не думала о тебе! – вспыхнула художница и щеки ее заалели. – Чего мне о тебе думать⁈ Нарисовала просто так – дурачилась! С таким же успехом я могла бы нарисовать… – она замялась, – лошадей Ильича. Говори, как появилась надпись! И кто тебе так разукрасил лицо! Все мне расскажи! Я, между прочим, тебя не дождалась, и сама отвезла статьи в редакции! Цени это, пан Аппельсин!

– Ценю! Очень ценю! Спасибо, Ань, – я поднес ее руку к губам. Поцеловал. – От души спасибо. Ты самая, самая настоящая подруга. Я тебя люблю. А вчера у меня были кое-какие приключения. Много приключений. Уснул только под утро, будильник не слышал, поэтому к тебе опоздал. Давай, поставишь кофе, на кухне поговорим?

– Надеюсь, приключения никак не связаны с Ко́зей? – спросила она, направляясь на кухню. – Рассказывай, что у тебя стряслось.

– Ань, ты вряд ли поверишь. Понимаешь ли, это дело такое… Магическое, мистическое… Не знаю, как это верно назвать. Давай так, ты сейчас откроешь, что за игра в барсучка – меня это беспокоит, а я тебе все о вчерашнем вечере. Честное слово, сделка того стоит, – предложил я, заняв место на табурете у стены.

– Зачем тебе про барсучка? Это не очень приличное, Саш. Ты же еще маленький мальчик, – она наклонилась ко мне, держа хрустальную сахарницу и провела пальцами левой руки по моим опухшим губам. – Мне тебя жалко. У такой стервы, как я, редко бывает на сердце жалость, а вот тебя жалко. Какие негодяи тебя так отделали?

– Хочешь еще кусочек интриги? – я задержал ее руку. – Это отделали не меня. Сейчас ты думаешь, что я сказал глупость, но потом поймешь, что сказанное мной правда. Давай, моя принцесса, колись, что такое «барсучок»!

– Отделали не тебя? – и без того крупные зрачки пани Ольховской стали еще больше и чернее. – Пьердоль шъйэ! – выдохнула она с какой-то недоброй улыбкой.

– Что ты сейчас сказала? – я не понял ни ее слов, ни вложенных в них эмоций.

– Тебе по-русски? Я сказала: не пиз*и! Я не дурочка, чтобы такое слушать!

– Боги! Какие интересные обороты речи у высококультурной аристократии! – восхитился я. – Ань, дорогая, давай ты не будешь делать поспешных выводов? Я все расскажу по порядку и поясню свои слова, но сначала ты расскажи про барсучка.

– Нет, ты сумасшедший! Конечно же, ты сейчас несешь глупости. Хорошо… – она помедлила. – Хорошо, я расскажу – сам напросился. Пусть это будет сделка, – Ольховская отошла к плите, дернула бронзовый рычажок, повернула лимб с насечками. – Барсучок – дурацкая игра. Такое в голову может прийти только мне и только в Савойском театре. Ты знаешь, как ведут себя барсучки? Нет? – она обернулась, взяла со стола кофейник. – И я не знаю. Я думала, эти зверьки ползают в лесу под деревьями и все время сопят своими мокрыми носиками. Ну и так вышло… Как-то… Смотрела на декорации леса на сцене и все это представила. В общем, Тихомиров… Сейчас будешь ревновать! – предупредила она, снова повернувшись ко мне.

– Рассказывай, – я напрягся.

– Он же наглый, как и ты. Заехал ко мне после успешной премьеры с двумя бутылками шипучего, – художница насыпала несколько ложек кофе в кофейник. – Мы выпили немного. Ну я расслабилась, а он, как обычно, начал домогаться, полез меня целовать. Я в шутку и по глупости взяла и предложила ему сыграть в барсучка. Он не знал, что это за игра, я же ее сама придумала. Обрисовала ему весь художественный замысел, по которому… Он, в общем, Тихомиров должен посопеть своим наглым носом в моей… норке, – видя мое недоумение, художница подтвердила: – Да, да, ты правильно понял там, в мокрой женской норке.

– Аня! – я даже привстал. Если бы эту идиотскую историю рассказала мне не Ольховская, а, допустим, Лиза или, черт с ней, Самгина, то я бы, наверное, подавился хохотом. Но от баронессы слышать это было как-то не смешно.

– Зря я тебе это сказала, – она звякнула крышкой кофейника. – Ну, так вышло. Говорю же, в Савойском… это просто бля*ский дом. Саш, я не такая на самом деле. Мне было весело, еще это вино, бокала три… Захотелось подурачиться.

– И подурачились? Он сопел в твоей норке? – я подошел к ней.

– Сопел. Еще как сопел. С таким восторгом, азартом. Я побоялась, что он и в заднице у меня засопит. Я ему даже по лысине нашлепала, чтобы мне туда соплей не напускал! – она кисленько усмехнулась, покосившись на меня.

– Тебе это понравилась? – тихо спросил я.

– Да, понравилось. У меня долго не было мужчины. Я к себе никого не подпускала. Тем более в театре – там если оступишься, может так понести. Понравилось, Саш. Если тебе столь важно, то… В общем, я кончила так, что носик ему промыла. И на этом все! Больше таких игр у меня с Тихомировым никогда не было, хотя он очень-очень хотел. Измучил меня своей прилипчивостью, – она подошла к окну, вязала пачку сигарет, не став открывать, бросила ее.

– Аня, ты спала с ним? – я оперся на край стола. Вот задела она меня!

– Отстань! И ты уже об этом спрашивал! – она поджала губы.

– Ань, – подойдя сзади, я положил ей руки на талию. – Ревную, – признался я.

– Ты мне нравишься. То, что я рассказала, это скверная история, хотя, с другой стороны, она веселая. Конечно, я не святая. А чего ты ожидал, Саш? Думал, что я еще девочка? Вся такая невинная и жду только такого принца, как ты? Все-таки я старше тебя на целых четыре года и было в моей жизни всякое, но не думай, будто я такая шлюха, как многие в нашем театре, – сказала она, не поворачиваясь.

– Сейчас же у тебя с Тихомировым ничего нет? – я прижался к ней сзади.

– Сейчас нет. Хотя он думает, что есть. Но меня его мнение не интересует. Пусти! Кофе сбежит! – она поспешила к плите.

– А со мной у тебя есть? – в душе у меня тихонько бушевала буря. Я злился. Нет, понятно, что к двадцати восьми годам такую красавицу не обошли мужчины. Но этот вот «барсучок», да Тихомиров!.. Это хуже, чем острая зубная боль.

– С тобой? – она обернулась, наливая кофе и не спеша ответить на мой вопрос. По кухне поплыл густой аромат бодрящего напитка. – С тобой у меня «АпПельсин». Считай, что я как бы беременна им от тебя. Правда, мне становится все более интересно, что выйдет из твоей идеи. Ведь она очень необычная. Случилось даже кое-что невероятное: меня начали интересовать деньги. Нет, жадность к ним не появилась, но проснулось что-то вроде азарта, жажды победы в начатом тобой соревновании, где деньги важный атрибут этой игры. Ведь «АпПельсин» – это же вызов и соревнование всяким другим серым, унылым заведениям, где продают тряпки. Вчера я даже попробовала рисовать модели необычных платьев. Пока не покажу – не проси!

Вот же сучка! Конечно, она прекрасно понимала мой вопрос. Разве про «АпПельсин» я спрашивал ее сейчас⁈ Я рад, безумно рад, что ее зацепили мои идеи с необычным для этого мира модным домом. Но в эту трогательную минуту я хотел знать другое!

– Ань, – я остановил ее с двумя парящими чашками на полпути к столу. – Не надо сейчас про платья и модный дом. Я хочу лично про нас. Нас двоих.

– Послушай, Рублев, не слишком ли ты быстрый? Я уже сказала: ты у меня отвращения не вызываешь. На этом успокойся. И пропусти – чашки горячие! – она поднесла одну из чашек к моему животу и усмехнулась. – Эй, смотри, осторожнее! Одно движение и даже Сехмет звать не потребуется.

Я попятился – угроза вышла серьезной.

– Рассказывай про надпись на моей картине и про роспись на своем лице. Я свою часть сделки выполнила, – баронесса устроилась напротив меня на стуле и, давая понять, что вся во внимании, наклонила голову вперед. Светло-льняные волосы упали на ее красивое лицо.

– Ань, как я уже сказал, в мою историю будет очень трудно поверить. Но ты постарайся. Не считай меня без причин лжецом, – начал я. Замолчал, подбирая слова. Я уже прокручивал этот разговор в мыслях, понимая, насколько сложно будет донести хотя бы часть правды до Ольховской. Конечно, имелся иной вариант: вообще ничего такого ей не рассказывать и, разумеется, не оставлять того провокационного следа на ее картине. Но это хреновый вариант. Хреновый тем, что у художницы уже набралось множество вопросов ко мне, на которые я обещал ответить, но пока увиливал от них. Например, мое якобы театральное повешенье.

– Я слушаю, – баронесса смахнула волосы с лица и втянул носиком кофейный аромат.

– У меня есть знакомый маг. Очень хороший маг, такой, что в этом мире ему мало найдется равных, – я сделал крошечный глоток кофе. – Так вот, он научил меня выходить из тела. Как бы превращаться в призрака и летать, бесплотным и невидимым…

– Пьердоль шъйэ! Снова, снова мне врешь! Чертов Аппельсин! Я тебя сейчас кофе оболью! – вспыхнула Ольховская. – Немедленно говори правду! Я тебе сказала все как было про барсучка, а ты!..

– Ань! Ну, пожалуйста! Выслушай! – я крепко прижал ее ладонь к столу своей. – Не горячись и послушай! Давай будем логичны и разумны? Вот откуда я, по-твоему, мог знать, что ты вчера рисовала картину, на которой как бы я спускаюсь со свечой…

– Ты ее видел сейчас! – оборвала меня полячка.

– Послушай дальше! Не спеши с выводами! – настоял я. – Откуда я мог знать, что эту картину ты рисовала почти раздетой. На тебе был белый типа корсет и белые кружевные трусики. Да, еще высокие черные чулки. Так же?

Ольховская не ответила. Поджав губы, пронзительно смотрела на меня своими необычно крупными зрачками.

– Перед тем, как появилась надпись «Аппель…», ты вышла на кухню, – продолжил я. – Вот когда ты вышла, тогда я ее и намалевал. Хотел кисточкой, но не смог ее поднять. Тогда макнул палец в краску. Скажем так, призрачный, бестелесный палец, и им с большим трудом это написал. Закончить слово не успел, потому что ты вернулась. У меня была даже мысль появиться перед тобой видимым как призрак, но я подумал, что могу тебя этим испугать – так делать не стал. Я бы хотел побыть у тебя еще, но ты призвала Сехмет.

– Ты наблюдал за мной в ванной? Правду говори! – Ольховская сделала глоток кофе и испытывающе посмотрела на меня.

– А что, ты там делала что-то неприличное? – я улыбнулся, мне почему-то показалось, что мой вопрос попал в точку, хотелось еще добавить: «неприличное, думая обо мне», но я не рискнул.

– Мерзавец и лжец! Помни о Сехмет! – баронесса стукнула чашечкой о блюдце, хотя при этом в глазах ее не было ни капли злости, скорее в них водилось смущение и легкая растерянность. – Говори, что было дальше! Все-таки подглядывал за мной! Прятался здесь, пока я спать не легла?

– Нет, Ань, если честно, я сразу сбежал. Причем очень спешно. А ты сама не знаешь, на что способна твоя египетская львица? – я прислонился спиной к стене, мышцы как-то сами напряглись, едва вспомнилось появление опасной сущности из статуи.

– Знаю… – неуверенно ответила она. – Она у меня недавно, но… Здесь прежде жил маг из Египта. Статуя его. Он оставил ее, потому как она тяжелая и возить ее с собой проблематично. Обещал забрать через месяц. Но прошел почти год, маг не вернулся. Если произнести заклинание, которому он меня научил, то из статуи появляется что-то похожее на огненное облако. Оно на самом деле обретает форму Сехмет. И я говорю тебе на полном серьезе – это опасно. Так я пошутила с Тихомировым, он получил ожоги. А дружки Ко́зи, как-то пришли и требовали, чтобы я вернулась в их лабораторию. Я призвала Сехмет, они еле унесли ноги.

– Вот и я еле унес ноги. Еще в твоей квартире это существо набросилось на меня и порвало мою энергетическую оболочку. Есть такая на тонком теле. Если ее разорвать, то призрачное тело лишается энергии, – сумничал я, пересказывая примерно то, что узнал от Весериуса.

– Ты врешь, – без особой уверенности спросила Аня.

– Нет. Честное слово. Клянусь. Я вообще еле добрался до дома. Уже загибался там. Весериус спас меня, подлечил, влил свою энергию. Весериус – это тот знакомый маг, о котором я говорил, – пояснил я.

– Я не видела, чтобы Сехмет появлялась вчера. Если все так, извини за нее, – баронесса встала и подошла ко мне, наклонившись, погладила меня по щеке. Осторожно дотрагиваясь до синяков. – А это каким образом получилось? И почему на тебе наручники?

– Это, как я тебе сказал раньше, не моя заслуга. Дело в том, что пока я летал в качестве призрака над Москвой. Тот маг – Весериус разгуливал в моем теле, – я пересказал ей кое-какие приключения магистра, разумеется, не вдаваясь в подробности и почти ничего не сказав о магессе Чайке.

К моему рассказу пани Ольховская во многом отнеслась с недоверием. Иного я не ожидал, ведь называть меня самым большим лжецом из всех мужчин у нее вошло в привычку, между тем я видел, что она многому поверила. Правда, требовала для большей убедительности предъявить ей Весериуса. Это вполне можно было организовать, и я пообещал так сделать.

На сегодня, к моему удовольствию, баронесса выразила желание отложить работу над театральным декорациями, и составить мне компанию на весь день, включая предстоящую дуэль – уж такое для нее было святым. При этом не забыла напомнить, что именно она мой секундант, а не Сбруев.

– Так, теперь наручники… Думаю, где и как можно от них избавиться, – сказала она, направляясь в спальню. – Вот не хотела сегодня появляться в театре, но придется. Есть у нас хороший механик – он легко откроет. Жди здесь, подберу одежду для дуэли. И не вздумай подглядывать!

Баронесса одарила меня насмешливым взглядом и скрылась за дверью. При этом дверь она не захлопнула, оставив маленькую щель. Возможно, сделала так намеренно. Аня любит дразнить и провоцировать. Нет, я не стал подглядывать – не мальчишка же все-таки. Я бы хотел, чтобы у меня с ней все было по-честному, со взаимной откровенностью. С опаской я глянул на статую Сехмет и, отгоняя дурные мысли, подумал о наручниках. Разумеется, я пытался их открыть скрепкой и загнутым шилом, но не вышло. Надеюсь, знакомый художницы мне поможет.

– Аппельсин, зайди! – позвала Ольховская, и кода я открыл дверь, спросила: – Как я тебе? Для дуэли так пойдет?

Аня, конечно, умеет вырядится. Я даже слегка обалдел: она стояла напротив окна у стены в очень коротком платье, или не знаю, как это назвать… Скорее не платье, а удлиненной блузе, из-под которой выглядывали столь же короткие черные шорты. Верхняя часть ее великолепных бедер оставалась голой, нижнюю охватывали ботфорты.

Я, не спеша ответить, подошел к ней вплотную и положил ладони ниже утонченной талии баронессы.

– Руки! – негромко и как-то ненастойчиво произнесла она.

– Да, моя принцесса. Руки… Не могу их удержать! Ты великолепна! – я прижал ее к себе и поцеловал больными, распухшими губами в шею.

– Негодяй! Бессовестный! Наглец! – шептала она, запрокинув голову. – Чего меня облизываешь? Может еще тебе взбредет сыграть со мной в барсучка?

Глава 13

Дуэльные хитрости

– Накурил ты! – Карпин подошел к окну и откинул штору, впуская свежий воздух и солнечный свет, который сейчас был категорически лишним.

Он упал на мутно-багровые кристаллы, что лежали рядом с бутылкой вишняка на столе, засиял в их глубине крошечными рубиновыми сполохами. Харсов тут же всполошился, не взирая на грузное тело, купец вскочил с места, заохал, роняя пепел сигары.

– Нельзя их на свет! Ты чего, Евгений Филимонович? – толстяк поторопился прикрыть кристаллы арулита газетой.

– Нихрена с ними за минуту-другую не случится, – отозвался барон, сгреб со стола кристаллы и перенес их к посменному столу, чтобы потом убрать в сейф.

Самый крупный взвесил в руке. Пожалуй, Харсов не соврал: в этой партии им попались самые крупные образцы арулита – таких прежде не водилось. Если взять тот, который сейчас ласкали пальцы барона, то веса в нем имелось никак не менее ста грамм. В нем могло скрываться магической силы этак раз в 20–30 больше, чем в равном размером кристалле циркона. С той лишь разницей, что кристалл циркона накачивать энергией должны маги, а этот дымчато-багровый минерал породила сама природа в богатых уральских горах. Карпин полагал, что силы этого чуда хватило бы, чтоб питать энергией самый прожорливый домкан месяцев восемь. Может, даже год. Однако, Карпин не магический инженер – не ему о таком рассуждать.

– Филимонович… – Харсов пыхнул сигарой, уронил несколько искр и шумно выпустил дым в приоткрытое окно. – Ты уверен насчет таможки? Сможем обойти? На Бигулях еще те гандоны, а тут же, сам понимаешь, на кону очень большие деньжищи! Спаси Иисус и храни Сварог, чтоб не влипнуть в говенную историю, как с грузом в Гамбург!

– Геннадий Елисеевич, – Карпин поморщился, дернув пышными усиками. – Разве тебе кто-то обещал, что все и всегда будет проходить гладко? Это контрабанда, бля*ь! Ты должен понимать, что риск в таком деле неизбежен. Большой риск – большие деньги. А то интересно как получается: ты деньги желаешь получать огромные, да еще просишь процент поднять, а риски принять не желаешь. Так, Елисеевич, не бывает! Хочешь без рисков, вон, малахит мелким ремесленникам сбывай или торгуй с лотка бабскими трусиками.

Упоминание очень скверной истории с грузом в Гамбург кольнула барона больно. Тогда он отправлял чертовой немчуре партию черной икры на дирижабле «Тверская Звезда». Разумеется, отправлял без разрешительных документов. Ну и вышла большая скверность: мерзавцы из таможни раскрыли подлог и конфисковали всю партию. Не помогли даже высокие связи Карпина, и потерял он на этом печальном деле аж полсотни тысяч рублей. Хотя этот жирный хомяк Харсов потерял больше. Впрочем, так ему и надо – у этого скота не убудет.

Сейчас купец, нервно покуривая у окна, бормотал что-то невнятное. Барон, желая отвлечься от крайне дурных воспоминаний, решил на время забыть о своем госте и повернулся к Косею.

– Эй, Кас, ну-к ступай сюда! – сказал он.

Молчаливый египтянин нехотя повиновался, встал с кресла. Поправляя длинную тунику, медленно подошел, замер возле барона, точно не человек, а хмурая статуя из темного дерева.

– Оцени это, – Карпин протянул магу самый крупный кристалл арулита. – Много тут магии? И почем такое идет у вас в Александрии?

Косей принял кристалл со сдержанным поклоном. Устроил чудодейственный минерал между ладоней, сложенных лодочкой, прикрыл глаза. Опытному магу хватило нескольких секунд, чтобы оценить потенциал столь огромного кристалла. Увы, таких не водилось в Египте, да и во всей Африке вряд ли толком встречались. Северная страна в очередной раз удивила потомка великих жрецов.

– Магической силы много, – заключил он, говоря с сильным акцентом и не открывая глаз. – Сам Хека приложил сюда благодатную длань. Цена… Я не торговец, могу только предположить, такой кристалл на нашем рынке стоит очень дорого. Никак не менее пятисот дибем золотом.

– Хорошо, Кас. Будешь старательно служить мне, и я награжу тебя достаточно сильным кристаллом, – пообещал Карпин. – И не забудь: сегодня вечером едешь со мной к пустырям. Скорее всего, твои услуги не потребуются, но возможно… – гремя ключами, барон отпер сейф, – Возможно тебе придется принять участие в дуэли. На месте решим. Если что, заменишь Ряху. Слышал, ты можешь драться на кулаках так, словно не используешь магию?

– Да, ваша милость. В простом кулачном бою я не очень способен, но я могу вкладывать в удар силу грома и незаметно использовать сковывающий холод, – ответил египтянин, поглядывая в сторону открытого сейфа, нижняя полка которого больше чем наполовину была заполнена пачками денег.

– При этом тебе не нужно выкрикивать заклинания, вот делать эти вот… пассы? – Евгений Филимонович шутливо помахал руками, изображая, будто он кастует какую–то архисложную магию.

– В некоторых заклинаниях могу обходится без этого, – подтвердил маг. – Мои умения идут от древней школы Хефу Куши и мало кому доступны из современных магов. Я буду рад заменить Ряху за названную вами сумму. Вы же сказали пятьсот рублей? – уточнил жадноватый южанин.

– Да, пять соток, – небрежно подтвердил барон, все еще не уверенный, что стоит менять Ряху на мага. Ведь это было как бы против правил.

– Ваш противник будет избит до полусмерти или убит, – заверил южанин. – Если на их стороне не будет опытных магов, то никто не заподозрит, что я использую магию. Никто, кроме него самого. Это никак не обойти: его тело почувствует электрические удары, приходящие вместе с прикосновениями моих рук. Он так же почувствует холод, который замедлит его движения. Никто не знает, как он поступит, когда поймет неладное. Он может начать кричать, запротестовать, что бой происходит не по правилам, – пояснил Косей то, что уже пояснял не один раз, правда, другим людям, выставлявшим его на бои.

В задумчивости Карпин забарабанил пальцами по столешнице, словно пианист, играющий на рояле. Этот скот Рублев, конечно, мог запротестовать. Но, с другой стороны, какой вес имеет его протест? Вряд ли с ним придет много людей. Пусть он приведет десяток каких–нибудь оборванцев. Больше у него просто нет знакомых – так утверждала Настя. И что с возмущений этого паяца? Протест Рублева можно вывернуть как его трусость и довести бой до конца. А если Косей будет порасторопнее, то протест не успеет появиться.

Купец Харсов не понимал сути их разговора, и решил не лезть в скучные ему темы. Вернулся к столику, налил полрюмки отменного вишняка и со словами «твое здоровье, Евгений Филимонович», опрокинул приятное питье в рот. Дуэль! Какая к чертям дуэль⁈ Лучше бы поговорили за баб, рассудил Харсов. Он бы с удовольствием еще раз послушал горячий рассказ Карпина про его новую шлюшку – Настю Самгину. Да, она хороша! Она редкая красотка! Особо купцу понравилась история, как барон дал ей в рот. Приврал, конечно, Филимонович, но все равно, слушать такое забавно.

– Хорошо, – наконец решился Карпин, строго глядя на египтянина. – На этом и остановимся: ты вместо Ряхи. Так понадежнее – не будем растягивать дуэль на два боя. И постарайся покончить с заносчивым дурачком в первые минуты! Лучше первые секунды! Бей так, чтобы он не успел и слова сказать! Если сразу уложишь его, тогда… – барон плотоядно усмехнулся, – тогда протест никто не подаст. Сможешь исполнить все, как мы договаривались, получишь еще пять сотен сверху.

– Да, ваша милость, – египтянин, сохраняя высокое достоинство мага, отпустил сдержанный поклон. Лишь негромко добавил: – Фелисов говорит, что дозволены ставки на бой – приходил кто-то с их стороны договариваться. Я могу сделать ставку на себя?

– Какие к грязным чертям ставки? У них же нет денег! Будет там кто-то с извоза. Эти люди за кружку кислого пива трясутся. Ну, выиграешь сотню рублей – это же смешно, Кас! – Карпин щелкнул карабином, пристегивая связку ключей. – Если так хочется, играй в их глупости – дело твое. Да, кстати, прямо сейчас беги к Фелисову, скажи ему, что вместо Ряхи ты будешь. Пусть запишет в дуэльный протокол. В этот раз все должно быть по правилам, всем под роспись: и дуэлянтам, и секундантам. Мы как бы честные люди, любим, когда все по закону!

Вот тут даже Харсов чуть не поперхнулся хохотом.

– Поскольку дуэль со смертельным исходом, Фелисов пусть обратит внимание на правильное составление протокола, чтобы не было вопросов у полиции, – продолжил барон, не обращая внимание на неуместных хохот купчины.

* * *

– Ты правда этого хочешь? – я попытался дотянуться до ее губ, но она вывернулась.

– Что? – Ольховская или притворялась, или на самом деле не услышала моего шепота.

– Хочешь барсучка? – с усмешкой я заглянул в ее глаза.

– Нет, не хочу! Даже не смей об этом думать! Все, хватит! – она оттолкнула меня. – Так, стоп! Чуть не забыла! Шпаги! Возьму две! Или лучше прихватить еще саблю?

– Зачем? – не понял я, видя, как она вытаскивает клинок из стальных креплений в стене.