Текст книги "Большой игрок 2 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Если ли бы ты за меня переживала, то стояла бы не с бароном Карпиным, – ответил я.

– Я потом это объясню. Заеду к тебе, нам нужно поговорить, – Самгина виновато улыбнулась и подняла взгляд к Ольховской: – Саша Рублев – мой жених. У нас с ним немного не сложилось, хотя мы дружим много лет и полагаю эта дружба не закончится, – сказала она, и за этими словами мне будто слышалось в сторону баронессы: «А ты здесь кто такая?»

Прерывая ненужный разговор, я взял Ольховскую под руку:

– Ань, пойдем отсюда. Здесь неприятно.

Художница не стала возражать и ни словом не ответила Самгиной, лишь одарила ее насмешливой улыбкой, и сказала:

– Тело черненького бретера не забудьте убрать – по протоколу это только ваша проблема, – затем повернулась ко мне и с неожиданной заботой произнесла: – Как ты, пан Аппельсин? Я, честно говоря, испугалась. Мало того, что с их стороны верх подлости, так еще и мага поставили очень сильного!

– Уже нормально. Как бы отпустило. Несколько минут назад не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, – я свернул к дальнему краю изгороди, где осталась моя одежда.

– Если бы не появилась твоя Ириэль, я бы начала стрелять! Уже курок взвела! – признала баронесса. – Вынуждена признать, твоя хетайла не такая уж скверная знакомая. В этот раз она мне понравилась куда больше. Только хват клинка у нее поставлен неправильно. А этот Карпин! – здесь Ольховская язвительно усмехнулась: – Каков трусливый скот! Секунданта он ко мне, видите ли, пришлет! Наверное, в мокрых штанах ушел гаденыш!

– Он имеет право еще на одну дуэль со мной. Кажется, такие правила, раз он дворянин, а я тут так себе? – уточнил я, снимая камзол со штакетины.

– Нет. На второй бой он имел право, но должен был обозначить его сразу после этого поединка. Завтра у него такого права не будет. Они уезжают, – убирая револьвер в сумочку, Анна кивнула в сторону домкана барона.

Я видел, что Карпин устроился за рулем. Рядом с ним сел какой-то важный видом господин. Самгина устроилась на заднем сидении.

– Она была твоей невестой, да? – спросила художница, вытаскивая из пачки длинную сигарету.

– Была. Сама видишь, теперь между нами ничего нет, – неторопливо я застегивал пуговицы.

– И ты на самом деле так часто меняешь женщин? А, господин Аппельсин? – Ольховская прикурила.

– Самгина не в счет. Она ушла к Карпину, польстившись на его деньги. А я не поменял пока еще ни одной, – я опасался, что она начнет расспрашивать дальше, о шалостях Весериуса в моем теле.

– Поменял или не поменял, тебе виднее. Мы же просто друзья, – Анна выдохнула тонкую струйку ароматного дыма.

– Сейчас на ужин в ресторан. Надо отметить эту маленькую победу, – сказал я, понимая, что для меня победа вовсе не была маленькой. Я выжил чудом. Чудом святейшего явления демонессы.

– Нет, – баронесса покачала головой. – С Ильичом отметь. Он, наверное, много заработал на ставках. Смотри, счастливый какой! – она указала на Сбруева кончиком дымящей сигареты. – А я домой. Очень много работы. Я и так провела с тобой целый день.

– Ань, ну пожалуйста. Работа подождет, – я хотел обнять ее, но Ольховская отстранилась.

– Нет, пан Аппельсин, – отвергла она. – Я еду домой. Не смей меня отговаривать. Ты должен давно уяснить, я очень не люблю излишнюю настойчивость. И еще… – она затянулась, выдохнула дымок с цветочным запахом. – Тот поцелуй ничего не значит. Это я к тому, чтобы ты не воображал слишком много.

С баронессой вышло как-то не очень хорошо. Меня переполняла благодарность за все, что она сегодня сделала. Участие Анны в моих делах было огромным. Не представляю, как я решил бы все это, начиная от денежных проблем, написания и подачи статей в газеты, и прочих вопросов, касаемых моего шаткого бизнеса! Уж тем более кончая серьезными проблемами с дуэлью! Я хотел отблагодарить художницу хотя бы приятным вечером, проведенным вместе в ресторане, но Ольховская отвергла все мои устремления, отвергла мое тепло.

Когда мы прощались у ее дома, она была немногословна и нарочито холодна. Не знаю, что на нее нашло. Даже не позволила себя обнять. Неужели Анну так задели слова Самгиной? Так по поводу Насти, неуместно влезшей между нами, я объяснился сполна. Сказал, что между мной и этой рыжей сучкой давно ничего нет, а раз так, то как бы должно быть повода для капризов со стороны Ольховской.

Еще меня очень напрягала беспечность Анны относительно ее бывшего дружка – Казимира Малевича. Очень вряд ли он забудет то, что произошло на заднем дворе лавки «Божественные снадобья КМ» и позже, в попытке догнать нашу повозку на домкане. Не могу утверждать точно, но Анна, стреляя в их домкан, скорее всего, повредила дорогую машину Малевича и подстрелила одного из его товарищей. Уж я-то знал негодяев подобных Казимиру – в прежней жизни очень плотно общался с такими. Люди, вроде Ко́зе никогда не прощают свое унижение. Тем более унижение, нанесенное публично при их дружках. И даже если сам Казимир по каким-то причинам остынет с мыслью о мести, то в его окружении наверняка найдутся такие, которые не пожелают с этим смириться. Для них это как бы жесткий принцип.

Несколько раз я трогал эту тревожную тему перед Ольховской, но баронесса отмахивалась, мол, Казимира она не боится, и если что, то Сехмет хранит ее покой. Мне даже казалось, что ее раздражает любое мое упоминание о том поляке. А меня несколько злила ее реакция, потому как мне казалось, что в прошлом отношения Ольховской и Малевича были не только приятельскими.

Отъезжая от приметного дома на Павелецкой, отягощенный мыслями о баронессе, я загрустил. Тоскливо стало на душе – вот такие невероятные коллизии вместо того, чтобы беситься от радости, что выжил и так благополучно завершился поединок. Ах, да, еще Ириэль рекламу сделала то ли мне, то ли моим деловым начинаниям: «Ап–Пельсин!». Такое со стороны хетайлы да при шумной людское тусовке, наверное, дорого стоит. Не знаю, считается ли слово «аппельсин», произнесенное Ириэль, и отрубленная ей голова вмешательством в естественное течение земных дел, но, полагаю, демонице виднее, что можно делать, а что нет.

Дорогу к моему лому Сбруев все восхищался ходом поединка, помахивал кнутом и едва ли не покрикивал от накатывавших эмоций. Радовался выигранным деньгам. Оказывается, верная ставка утяжелила его карман на семьдесят три рубля. Торжество извозчика понятно – для него это приличные деньги. Спрашивал меня насчет Ириэль, мол, не привиделась ли эта красотка, и правда ли она хетайла, или это такая непонятная магия в ответ на жульничество негра.

Я отвечал неохотно, мол, египтянин вовсе не негр, и хетайла вовсе не магия, а существо вполне реальное. Лишь ближе к дому Сбруев умолк, понимая, что я не настроен на беседу.

– Вы, барин, выпейте под ужин как следует. Душевно рекомендую! – пожелал мне Ильич, когда я выбрался из повозки. – Я ж вас понимаю, все это большие нервы. Сам за вас переживал так, что желудок сводило. Так что хорошенько выпейте – это будет на сегодня самым правильным.

– Ты завтра часам к десяти подъезжай, – сказал я ему, игнорируя его совет. – С утра жду людей насчет ремонта, а потом нужно будет, как обычно, поездить.

– Как прикажите, Александр Васильевич! – Сбруев пальцем поднял козырек кепки и прищурившись добавил: – Удивляете вы меня! Столько интересных вещей вокруг вас творится, о которых раньше и подумать не мог! А ваша Настена, вижу, к вам опять липнет. Или показалось мне?

– Не знаю, – я безразлично пожал плечами.

– Вы только не променяйте ее на баронессу! Ради Девы Марии! Настена хитрющая девка, а ваша полячка честная и очень благородная – держитесь за нее, – высказался он и поспешил добавить: – Уж извините, что лезу в сердечные дела. Мне туда, конечно, негоже.

Сбруев тронул лошадей, а я только сейчас заметил, что чуть поодаль под березой стоит очень знакомый экипаж. Знаком он был прежнему Рублеву, и по виду этого экипажа я догадался, что меня ожидает весьма желанная гостья.

С огромным нетерпением меня дожидалась не только тетушка Поля, но и обе Булговых. Ведь и Лиза, и Марфа знали, что сегодня должна была состояться дуэль. Последнюю попытку отговорить меня Марфа Егоровна предприняла утром, когда я торопливо поглощал оладьи, запивая их глотками остывшего кофе. Хотя я и пытался внушить служанкам, будто предстоящий поединок не более, чем незначительная драка, и не грозит ничем, кроме нескольких синяков, обе Булговы страшно волновались за меня. И очень похоже, что кто-то из них посвятил в эту тему госпожу Лебедеву.

– Иисус Хранитель! Саша! Как же ты мог! – набросилась на меня тетушка, едва я переступил порог. – Почему ты вчера не сказал мне ничего⁈

Я уже догадывался, о чем речь, но на всякий случай разыграл легкое непонимание:

– Поль, а добрый вечер? И о чем ты сейчас говоришь? Вчера я вроде как ничего не утаил.

– Про дуэль, Саш! Про дуэль! Негодный мальчишка! Знаешь, как хочется тебя отшлепать! – вместо того, чтобы крепко приложить руку к моей заднице, Лебедева жарко обняла меня, а я снова ощутил прелесть ее полной груди.

Да, я как бы не должен думать об этом. Облико морале, черт его дери! Но я не мог не думать! И как можно не думать, когда ты Это Чувствуешь! Чувствуешь там… И там… В общем везде. Мозг в такие минуту далеко не всегда имеет право голоса.

– Как же тебя разукрасили! Я сейчас заплачу! – Лебедева отпустила меня, даже слегка оттолкнула, оглядывая мое лицо.

– Полина Борисовна, он такой вернулся после ночи! – ситуацию с ночными похождениями с готовностью спалила Булгова-старшая.

– Марфа Егоровна! – я покачал головой.

И Лиза тут же заступилась за меня:

– Маменька, не надо так! Барин сам знает, что говорить… Не надо, маменька!

– Моя защитница! – рассмеялся я. – Спасибо, Лиз! С меня торт!

– Значит, ночью… С той девицей? Да, Саш? – Полина Борисовна стала еще серьезнее и повернулась к служанкам. – Вы пока занимайтесь ужином. Саша, конечно, голодный. Да еще после такой дуэли! Зубы хоть целые? – она заглянула мне в глаза.

– А как же. Мне же они нужны, раз вы мне угрожаете вкусным ужином, – отшутился я.

– Хорошо. Мы подождем в Сашиных покоях, – сказала тетя Поля, обернувшись к Марфе Егоровне.

Память прежнего Рублева подсказывала мне, что тетушка распоряжалась моими слугами как своими. Это завелось с тех пор, когда Поля, присматривая за мной, жила некоторое время у нас, пока мои мать и отец были в разъездах.

– Так ты мне не ответил, – напомнила госпожа Лебедева и едва ли не за руку ведя меня за собой.

Я едва не рассмеялся: иногда она в самом деле обращалась со мной как с мальчишкой. Наверное, сила привычки не отпустила ее даже после переезда в Крым.

– Бить будете по попе? – полюбопытствовал я, все еще сдерживая смех.

– Саша! – она остановилась посреди коридора. – Я вижу, тебе и так много досталось. Расскажешь мне все. Если бы я только знала, что у тебя эта дурацкая дуэль, я бы этого не допустила! Я бы поехала к Карпину и поломала ваши планы! Я бы привлекла его сиятельство графа Старовойтова или Германа Степановича – они бы точно вправили вам мозги на место!

– Поль, но все же разрешилось. И разрешилось хорошо. Мерзавец барон как бы наказан, – я открыл дверь в свою комнату, пропуская ее и в тоже время думая, что нихрена мерзавец не наказан. Ведь из-за идиотских дуэльных правил морду барона Карпина не украсила ни одна царапина. Ладно, хоть морально он пострадал – все увидели его низость. Думаю, даже Самгина в этот вечер поняла очень многое.

– Рассказывай, как провел эту ночь и что с твоим лицом. Смотрю на тебя, и мне самой больно, – Полина Борисовна провела кончиками пальцев по моей щеке, осторожно повторяя контуры припухлости.

– Намажешь мне кремом? Вроде хорошо помогает, – я включил свет и взял со стола склянку с алхимической мазью. Понимая, что она ждет ответа на недавний вопрос, сказал: – Да как провел… С одной стороны весело, с другой не очень. Поехали в «Ночные Сады», – устроившись на диване, я кратко пересказал то, что донес до меня Весериус. При этом не забывая опускать ненужные подробности.

К тому моменту, как я закончил вовсе не свою историю о ночных похождениях, появилась Лиза и пригласила:

– Ужин готов! Александр Васильевич, Полина Борисовна, прошу к столу!

– Вы и на меня рассчитывали? – удивилась тетушка. – Лиза, это совершенно зря! Я же говорила, что у вас не задержусь. Меня к девяти ждут, так что с ужином сами.

– Как прикажите, барыня, – Булгова-младшая, отвесив поклон, вышла, украдкой глянув на меня.

– Ты чего, тетушка? До девяти еще полно времени – можно два раза поужинать, – весело заметил я.

– Два! О, нет! Во-первых, не соблазняй меня этим, иначе я могу пополнеть, – она рассмеялась, откинувшись на спинку дивана и напомнила: – И, во-вторых, не называй меня тетушкой! Уже говорили об этом. Саш, разве я такая старая?

Я понимал, чего она ждет. Пожалуй, этого ждет любая женщина, едва у нее появляются первые морщинки и даже намного раньше их появления.

– Поль, ты великолепная. Ты молодая, даже юнцов способна свести с ума, – сказал я, любуясь ее на самом деле очень свежим, красивым лицом.

– А знаешь… – она отвела взгляд. – Я сожалела, Саш. Сожалела, что не поехала с тобой в «Сады». Конечно, неловко было бы расстаться с Раевскими, но можно было что-то придумать. Сожалела об этом даже вчера, еще не зная, что там с тобой случилось. Если бы вместо той девицы была бы я, то с твоим лицом точно было бы все в порядке.

– Без сомнений, моя дорогая, – я улыбнулся ей, но при этом подумал: как же все-таки хорошо, что ты не поехала. Ведь в «Садах» был вовсе не я, а Весериус. От одной мысли, что магистр мог заигрывать с тетушкой, да еще и добиться кое-какого успеха, мне стало неуютно.

– Хочу тебя спросить кое о чем, – нерешительно произнесла Лебедева. – Зачем ты это сделал, Саш? Ты же понимаешь, о чем я?

Я мотнул головой:

– О чем?

– Поцеловал меня… Помнишь как? Да еще и при Раевских! Я чуть со стыда не сгорела. Но это ладно, – она тяжело вздохнула. – Уже не важно, что при них. Мне интересно другое: зачем? Ты был сильно пьян или?..

На слове «или» она остановилась, будто ожидая, что я продолжу ее мысль. А я не совсем понимал, как ее следует продолжить. Я не знал, что произошло в «Замке Лакрус» между ней и Весериусом, но сейчас, судя по эмоциям Полины Борисовны, ее словам и недосказанностям, я почувствовал, что произошло что-то значимое. Большее, чем просто встреча в вестибюле ресторана.

– Поль… – я подсел к ней ближе, откидывая мешавшую подушку. – Да, я был немного пьян, но что ты имеешь ввиду под «или»? Разве я сделал что-то нехорошее?

– Ты сделал очень странное, – она приблизила свое лицо к моему. – Вот и сейчас ты смотришь на меня так, будто…

Мне захотелось ее поцеловать. Быть может, именно это и сделал Весериус. Причем сделал так, что в прежних отношения между Полиной Борисовной и Александром Рублевым начало кое-что меняться. Черт! Сейчас, глядя в ее глаза, такие знакомые, серые с дымчатой голубизной, я подумал, что она не против того, чего желал я. Опасные мысли, и увещание магистра, что Полина мне как бы не родственница, мало что меняли.

– Мы не должны это делать, Саш, – сказала она, но в ее голосе не было строгости, а скорее сомнение, оставлявшее мне кое-какое право оспорить ее слова.

На языке вертелся вопрос, и я решился его задать.

Глава 17

Найти Талиара!

То, что ее сегодня не было на занятиях, утаить от мамы, конечно, не удастся. Из Новгорода мама должна вернуться завтра, а значит, уже послезавтра возобновит чтение лекций в университете. Как только Алевтина Григорьевна вернется в университет, так без сомнений узнает все то, что Лариса надеялась утаить. А утаить хотелось очень многое. Практически все, что произошло за четыре дня вынужденного отъезда Алевтины Григорьевны.

Насчет прогуливания занятий Лариса успела приготовить кое-какое объяснение. Она жаловалась служанкам на головную боль, будто именно такая напасть стала причиной двух пропусков. Для убедительности оставила в гостиной коробку с пилюлями, которые Самсонова сегодня на самом деле пила, ведь головная боль ее помучила без всякого вранья. Причем боль нешуточная, едва Лариса открыла утром глаза, так едва не застонала от ломоты, пошедшей от висков к затылку. Причиной головной боли вряд ли можно счесть какую-то выдуманную болезнь – головушка раскалывалась, как следствие ночных гуляний и вина, выпитого сначала с Таней Горецкой, потом с магистром Талиаром.

Лишь после обеда Лариса почувствовала себя лучше, немного вздремнула на диване, выпила успокаивающий чай, который подала служанка. Чай немного помог, и после него магесса попыталась осмыслить все, что с ней произошло за вчерашний вечер и ночь. Конечно, самым ярким воспоминанием стал Талиар Сан Эллур. Необычное имя мага застряло в ее памяти так глубоко, как иной раз к нам прилипает какая-нибудь песня, и мы невольно повторяем ее мотив и припевы. Так и Лариса Самсонова часто повторяла имя магистра, будто ища в нем спасения от всех бед, которые с жестокой щедростью принесло утро и понимание собственного жалкого положения.

Весь день помимо головной боли, Ларису мучила мысль, что случилось с Талиаром после того, как злой словно пес полицейский защелкнул наручники на запястьях ее возлюбленного и повел его к выходу из «Садов». Все это Лариса видела, смешавшись с толпой любопытных – они в большом количестве сбежались на крики и шум. Магесса даже пыталась вмешаться. Кое-как поправив одежду, сместив набок порванную юбку; изо всех сил она пыталась убедить одного из полицейских, что схваченный ими человек ни в чем не виноват. Но никто не стал ее слушать.

Обидно и больно. Ведь если так разобраться, Талиар никакого преступления не совершал. Он лишь защищал ее, как свою возлюбленную, и защищал собственную жизнь от негодяев, которых привел Слуцкий. Если бы Талиар не был так силен и искусен, то, без сомнений, его бы убили, и неизвестно что потом случилось бы с ней. Магесса очень хорошо помнила лунный блеск на лезвии ножа, который хотел пустить в ход Денис Глухов. Помнила тот бесконечный ужас, который ее охватил в миг, когда Журков сбил магистра с ног. В те мгновения магесса не стеснялась ни своей почти полной наготы, ни того, что она делала на мраморном столе беседки на глазах у своих знакомых. И знакомые эти – по сути банда мелких зловредных негодяев, с которыми сдружился Слуцкий, сам становясь подобен им.

Теперь, когда она смогла осмыслить все произошедшее, в Ларису Самсонову начал проникать страх. Он не был таким ледяным и жутким, как ночью в беседке. Этот новый страх казался мягче, но от этого он не переставал быть самым настоящим страхом. Он проникал в нее словно какая-то болезнь, постепенно захватывая каждый ее нерв и клеточки тела по мере того, как Лариса думала о последствиях всего, что произошло ночью.

То, что она, наконец, порвала с Леонидом – это ее точно не пугало. Не пара он ей! Но ее пугала уверенность, что Слуцкий начнет ей мстить. У Леонида с ней слишком много общих знакомых, и он наверняка поспешит преподнести все случившееся в «Ночных Садах» в самом неприглядном свете. Уж такое он сможет – Лариса знала его трусливую и подлую натуру. В этот раз опорочить ее есть чем. Лишь одно то, что она дрыгалась в беседке с магистром – это!.. Это же с ума можно сойти, как такую новость примет ее мать! И отец тоже… И какие потом разговоры пойдут о ней в университете! Боги! Мария Магдалина, спаси от такого!

Лариса только представила, как Алевтина Григорьевна будет кричать на нее. Наверняка с рук ее начнут срываться ледяные молнии, и посуда в серванте будет разбиваться вдребезги! Именно так было, когда мама ругалась с отцом, узнав о его любовнице в Люберецком! Лариса застонала, представляя все это в самых ярких красках. Внутри все похолодело, а между третьей и пятой точкой Хоннига возникло вращение энергетического потока – пошло именно то движение магической силы, которому учил ее магистр. И хотя эта сила была связанна с магией холода, на сердце ее стало тепло. Тепло лишь об одном воспоминании о Талиаре.

Вспоминая магистра и стараясь не впускать в себя мысли о том, что ее ждет дома и в университете, магесса просидела минут пять, закрыв лицо руками и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Если бы она только знала, где искать Талиара, она бы немедленно направилась туда. Была мысль проехать по полицейским участкам. Однако участков много, а она никогда не имела дел с полицией и не представляла, с чего начать.

Она вспомнила, что у Тани Горецкой – ее подруги по университету – был знакомый в полиции. Возможно, Горецкая поможет ей. Лариса направилась в покои отца – он не ночевал дома уже третьи сутки, и можно было без разрешения воспользоваться визирисом.

Настраивать сложный прибор магесса умела лучше, чем сами отец и мать. Устроившись за огромным столом, Самсонова повернула пусковой рычажок визириса. За ажурной решеткой послышалось тихое шипение, вспыхнули кристаллы селенита – желтый и голубой. Самсонова почувствовала, как в глубине прибора ожили магические схемы – они хранились в кристаллической памяти прибора. Расположив пальцы в углублениях клавиш наборника, магесса начала настраивать визирис отца на похожий прибор, находившийся в особняке Горецких. Каждое зажатие клавиши сопровождалось звуком определенной тональности. О том, что визирисы вошли в резонанс, сигнализировал зеленый огонек.

Лариса знала, что в это время ее подруга обычно находится дома и готовится к занятиям, а раз так, Таня должна была услышать переливчатый сигнал вызова. Прошло минут пять, прежде чем черная пластина, служившая экраном, ожила, по ней пошли радужные разводы, точно на пленке бензина, разлитого на мокром асфальте. Наконец где-то в глубине экрана проступила гостиная особняка Горецких.

– Светлого вам дня, Роза Семеновна! – произнесла Лариса, когда увидело недовольное лицо Таниной мамы. – Пожалуйста, позовите Таню!

– Госпожа Самсонова? Скажу прямо: в нашем доме вам не рады, – ответила Горецкая-старшая и еще более сердито подчеркнула: – Не рады, даже если вы пытаетесь сюда ворваться с помощью визириса! Не смейте отвлекать мою дочь от занятий!

После чего пластина селенита снова стала черной.

– Сука… – прошептала магесса. – Всегда была сукой! Таня от тебя не первый год плачет!

Ларисе подумалось, что в этом огромном мире ее никто не поймет. Никто, кроме Талиара Сан Эллура! И она должна его найти как можно скорее. В этот момент, отчего-то очень горький, похожий на смерть, Лариса решила, что она больше никогда не пойдет на занятия в университет. Да! Хватит! С прежней бессмысленной жизнью будет покончено! Те ничтожные знания, которые можно получить на лекциях, ничто в сравнении с тем, что способен дать ей магистр! Ведь он всего за один вечер научил ее такому, что она ни за что не постигла бы за все восемь лет учебы в университете. Ей нечего больше делать там! Да, такое решение не одобрят ни мать, ни отец, но она уже достаточно взрослая и имеет право на свое мнение!

Быстрым шагом Самсонова вернулась в свою комнату. Открыла шкатулку, в которой хранила свои сбережения. Часть этих денег ей подарили на день рождения друзья и родственники, часть дал отец – он иногда баловал ее, когда был в настроении. Лариса мечтала о своем домкане и второй год собирала на него. Надеялась, что еще через год или два у нее соберется достаточная сумма, чтобы купить хотя бы самую дешевую модель домкана или подержанную машину в салоне Знаменских.

Увы, теперь уже не сможет. В шкатулке набралось тысяча шестьсот тридцать рублей. Самсонова рассчитывала, что этих денег хватит, чтобы разыскать Талиара и, если его держат в полиции или казематах, то уплатить за него штраф. В крайнем случае можно попробовать подкупить полицейских или тех, кто отвечает за свободу магистра. Как бы то ни было, она обязательно освободит Талиара. Искать магистра, конечно, следует не по его магическому имени – вряд ли такое значится в его документах. Скорее всего, в полицейских протоколах Талиар будет записан как Александр Рублев, и она обязательно найдет его. И была еще зацепка: он что-то говорил про ту девушку, которую обнял в Лунном Храме. Кажется, ее звали Настя, и она подружка барона Карпина.

Прежде чем отправиться на поиски мага, Лариса взяла литок бумаги и написала для мамы записку: «Мама, меня не ищи! Пожалуйста, не ищи! Не старайся ломать мою жизнь по своей прихоти! В университет я больше ходить не буду и дома не появлюсь. А если появлюсь, то только чтобы забрать свои вещи! Я уже достаточно взрослая и хочу жить своей жизнью, а не той, которую ты мне навязываешь!». Немного еще подумав, всхлипывая и роняя слезы на бумагу, магесса дописала: «Я полюбила одного человека. Его имя Талиар Сан Эллур. Он великий маг, и я свяжу свою жизнь с ним!»

Написав все это, Лариса уронила голову на стол и разрыдалась. Дано она не плакала.

* * *

– Поль, что значит, должны – не должны? – спросил я, примерно понимая, о чем она говорит, и в тоже время теряясь в догадках – ведь их у меня имелось несколько. Очень похоже, Весериус скрыл от меня важные подробности встречи с госпожой Лебедевой. Я точно знал, что магистр неровно дышал к моей тетушке. – Ты мне главное скажи, тебя это расстроило? – полюбопытствовал я, делая акцент на слове «это» и как бы заходя с другой стороны к деликатному вопросу.

– Саш, меня это, – Полина, словно поддразнивая меня, тоже выделила слово «это» голосом, сделав его тихим и бархатистым, – не расстроило, но очень удивило. Твое внимание, мой мальчик, приятно, правда с некоторыми оговорками. И вот еще твое кольцо, смотри, – она подняла руку, на ее пальце сверкнул сапфир в обрамлении бриллиантовых искр. – Я ношу его. Мне очень нравится, и я понимаю, что такой подарок много стоит. Ведь я знаю, что дела в твоем «Богатее» идут не очень хорошо, и ты как бы такого не должен себе позволять. Только вот что еще… – она задумалась, не в силах быстро подобрать слова. – Ты должен понимать: я уже совсем не девочка, а ты для меня все еще мальчик. Мы вместе должны помнить, кто я была для твоей мамы. И еще…

– Что еще? – я остановил ее руку, повернув колечко на пальце. – Не девочка Поля. Если я для тебя остался мальчиком, то уже точно мальчиком не маленьким. Я давно вырос. И, кстати, дела в «Богатее» идут вовсе не плохо. Говорил же – я всерьез занялся им. Только «Богатей» пока в сторону. Давай к тому, с чего ты начала.

– Саш, ты очень изменился. Меня это немножко пугает. Я начала много думать о тебе. Тем более после вчерашнего. Может быть, мы еще поговорим об этом, а сейчас… Хватит об этом, мне уже пора, – неожиданно решила она и встала. – У тебя остывает ужин.

Мне показалось, что Полина Борисовна желает поскорее убежать от разговора, который сама же начала. И мы его точно еще не закончили. Тем не менее Лебедева решила его так неожиданно оборвать, повертев у меня перед носом кольцом, лишь наведя больше тумана и сомнений, чем развеяв их. Что ж, на то она и женщина. Мы молча вышли из комнаты, и там, в полутемном коридоре Полина спросила:

– Ты будешь встречаться с той девицей, которая Лариса?

Сложный вопрос. Если бы не договоренность с Весериусом иногда давать ему это тело, я бы ответил «нет», но из-за магистра такой уверенности не было.

– Не знаю, Поль. Она тебе так сильно не понравилась?

– Да. Очень не понравилась, – твердо сказала Полина Борисовна. – Хоть ты и говоришь, что ее отец важный купец, а мать преподает магию, сама она произвела на меня неприятное впечатление. Ярко накрашенная, манеры и одежда как у кабацкой девки. Может быть, я ошибаюсь, ведь видела ее только мельком, но на мой взгляд, Самгина и то для тебя меньшее зло. Это при том, что я очень не люблю Настю.

– Поль, прости, я просто пока не знаю, как будет с Ларисой. В тот вечер я был пьян и, признаться, многое не помню, – уклоняясь от прямого ответа, пояснил я. – Наделал там некоторых глупостей. Знаешь, такое… В общем, не будем вдаваться в подробности.

– У тебя с ней уже что-то было? – в голосе Полины Борисовны послышалась строгость, которая давно пропала из нашего разговора. – Только честно!

– Поль… Ну давай без таких деталей! – взмолился я. – Сначала мне нужно разобраться с ночными грехами, только потом смогу что-то решить насчет Ларисы.

– Разбирайся, Саш. И будь умненьким. Пожалуйста, не надо больше делать глупостей, – попросила она.

– Поль, я обещаю, что прислушаюсь к твоему мнению. Очень-очень прислушаюсь, – пообещал я.

– А хочешь, чтобы у тебя был стимул прислушаться к тому, что я сказала, и с этим всем правильно разобраться? – она замедлила шаг, не спеша свернуть к лестнице.

– Это уже интересно. Ты хочешь меня чем-то соблазнить? – я почти остановился.

– Да, именно соблазнить, – произнесла она тихо голосом, похожим на очень мягкий и дорогой бархат.

– Очень хочу! Давай! – вот здесь я на миг не задумался.

– Соблазню так… – продолжила Полина Борисовна, ступив на лестницу: – Мы можем провести вечер вместе. Приятный вечер в хорошем ресторане. Можно даже в «Ночных Садах», если тебе там так нравится. Но я бы предпочла более пристойное место. Например, «Корсику» или ужин на «Альбе».

– На «Альбе»? – в моей памяти шевельнулось что-то знакомое.

– Да. Забыл? Тебе же там очень понравилось. Вспоминай: я брала тебя с собой, когда только вышла замуж за Николая Сергеевича, и мы приехали погостить в Москву, – видя по моим глазам, что я не совсем понимаю, тетушка напомнила: – Летающий ресторан на прогулочном дирижабле «Альба». Вечерний полет над Москвой. Если повезет с погодой, то увидим закат над Васильковым морем.

– Поля, я хочу! – выпалил я, остановившись у двери и, переполненный эмоциями от ее предложения, обнял госпожу Лебедеву и поцеловал в краешек губ.

Она ответила мне еще теплее, чем я рассчитывал. Тут же поправилась:

– Извини. что-то я с тобой совсем уж… Поспешу. Мне еще нужно домой, – Лебедева почти выбежала на улицу.

Я задержался у двери, глядя ей в след. Какая она роскошная женщина! Да, Поля старше меня почти на четырнадцать лет, но она такая!.. То ли тихий голос прежнего Рублева, то ли мой собственный внутренний пристыдил меня за мысли, пошедшие в столь опасном направлении.

Когда я повернулся, то увидел Лизу. Я и не услышал, как подкралась служанка, пока мои глаза поедали тетушку.

– Барин, – сказала она, оглянувшись на двери в столовую. – Я сегодня здесь ночую, а маменьки не будет. Вы же отпустите ее на ночь?

– Обязательно отпущу, – с готовностью ответил я. – Можешь так и ей и передать.

– И еще… Не очень хорошая новость. О ней пока говорить не буду, – добавила Елизавета.

Я не стал уточнять, что там за «не очень хорошая новость» – сама потом скажет. Глянув в окно на отъезжавший экипаж Полины, я направился в столовую, где меня ждал горячий и вкусный ужин. Марфа Егоровна с Лизой постарались. Ягненок с острым соусом и овощами, салат по-венгерски и сладкие пироги. И пока я все это уплетал с разыгравшимся до рычания аппетитом, мою голову мучили непростые мысли. Сначала вспомнились слова Ириэль. Я запомнил даже интонацию, с которой хетайла их произнесла. Казалось, даже сейчас я слышал ее голос: «Мне не нравится, что вокруг тебя столько женщин. Не нравится, что ты на них так падок». Чертовка! Все же она права. Когда-то я пытался остановиться лишь на одной женщине: на Ольге. Но жизнь, вернее, смерть не позволила мне этого сделать.