Текст книги "Большой игрок 2 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

👉 Итак, великолепное превращение стряслось – оно стряслось еще в первой книге. Из рядовых маркетологов нашего мира Саша стал купцом в альтернативной Российской империи. Ждет его там множество жизненных испытаний и интересных открытий. Ему придется преодолеть себя-любимого, открыть в себе новые таланты и попытаться построить финансовую империю в пока еще незнакомом мире.

А женщины? Женщины будут. Даже соблазнительные демонессы. Как всегда, из-за б..., простите, из-за женщин все эти потрясения: радости, сладости и неприятности!

Ранимым душам читать воспрещается: здесь есть сквернословие и даже есть (о, ужас!) бессовестный секс!))

Для тех кто читал другие мои книги, подскажу: данный цикл немного похож на «Жест Лицедея» – здесь тот же персонаж, и кое в чем похожая атмосфера, есть юмор. Темный, как моя душа)) Этот цикл немного похож на «Ваше сиятельство», но самую малость. Но в большинстве цикл "Большой игрок" будет похож на цикл "Большой игрок", и 100% он про Большого игрока))

Большой игрок 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Большой игрок 2

Глава 1

«Макс» делает дырки в голове

Как известно, хороший пистолет умеет делать дырки в голове. Но не всегда.

Хищно лязгнул курок револьвера. «Макс» дернулся в руке Ольховской, и щелкнул механизм прокрутки барабана. Тихомиров упал, хотя грохота выстрела не последовало.

Если быть точнее, режиссер не упал – он плюхнулся на стул, так удачно оказавшийся под его задницей. На несколько таинственных мгновений в кабинете режиссера-постановщика повисла тишина. Станислав Георгиевич будто тоже вслушивался в нее, затем судорожно вдохнул и произнес:

– Анечка, как ты смешно шутишь… – бледность на его лице пошла красноватыми пятнами. – Ты всегда была самой опасной шутницей. У меня сердце остановилось. Послушай, пожалуйста, стучит? Мне это важно!

– Стас, не ломай комедию. Твое сердце останавливается тысячи раз в день, и тысячи раз в день оно начинает биться снова. Спасибо за деньги, ты очень выручил! Дженькуе бардзо! – Ольховская наклонилась и поцеловала его в щеку. Потом достала носовой платок, весьма эротично намочила его кончик языком и оттерла помаду с лица Станислава Георгиевича.

– Чтобы Сафина не возмущалась, – пояснила художница. – И Лебединская тоже. Еще раз спасибо, мой хороший, добрый мальчик. Ну, все, мы пойдем. У нас с Сашей очень много дел, – Ольховская взяла меня под руку. – Идем, дорогой. Нужно еще успеть в галерею к Гинзбургу. И потом сам знаешь…

– Анечка, я ревную! – раздался сдавленный возглас Тихомирова.

Баронесса не ответила и вышла в коридор.

– Ань, когда ты приступишь к работе? – снова проявил себя режиссер-постановщик.

– Может быть, завтра. Пусть вырезают лес и стены замка. Закажи новые краски и кисти для моих художников! Сколько могут они рисовать этими огрызками! – повернувшись, ответила Ольховская. Прежде чем закрыть дверь, добавила: – Да, кстати, Стас, запасись мылом! Купи побольше! Я не шучу! Потом вспомнишь мой совет!

Дверь захлопнулась, оставляя Станислава Георгиевича наедине с опустевшим сейфом.

– Осетры моются с мылом! – баронесса расхохоталась, вспомнив мой рассказ о появлении идеи с мылом. Отпустила мою руку и протянула изъятые у режиссера деньги. Все, кроме червонца.

– Вы, моя леди, на редкость жестоки! Зачем же так с несчастным и любящим вас мужчиной? – я едва сдержал смех, убирая деньги во внутренний карман.

– Успокойся, ирландец. Это же Тихомиров – с ним по-другому нельзя. Что касается любви, то этот мартовский кот любит полтеатра и, наверняка, еще многих за этими стенами. Хотя меня, наверное, он любит больше всех, – сказала Ольховская с явным удовольствием. – Сейчас едем к Лазарю, продам картины, и ты завезешь меня домой. По складам уже как-нибудь сам. И еще… Статьи в газеты для тебя напишу я. Не вздумай сам браться за них. Я знаю как надо. Постараюсь подать все это мыльное драматичнее. Я же все-таки хоть немножко драматург, хотя эти плебеи не признают мой талант!

– Спасибо, дорогая! Я восхищен! Ты так много сделала! – я обнял ее, прижимая к стене. И успел поцеловать, прежде чем художница успела отвернуть голову. Сделал это нагло, жадно, в губы.

– Рублев! Сволочь! – Ольховская попыталась вырваться. – Естэс хоры умыслово! Да ты!..

– Да, я! – я осмелился поцеловать ее еще раз.

– Коварный! – она тяжело дышала. – Наглый! Подлый мерзавец! – голубые электрические глаза баронессы метали молнии. – Сехмет здесь! Владычица пустыни откусит тебе х*й! – в порыве эмоций аристократка позволила себе сквернословие. – Дуэль, бл*ть! – выдохнула она. – Шпаги!

– Да, дорогая! Ради тебя любой каприз, – без раздумий согласился я. – И обойдемся без секундантов. Да?

– Да! – ее грудь, небольшая и упругая, часто вздымалась. – Не смей больше делать так!

– Это отчего же? Ты сама назначила меня своим любовником. Я поступил так, как должен поступать любовник. И, заметь, от Тихомирова вышли мы под руку как сладкая парочка, – напомнил я, все еще прижимая Ольховскую к стене. – Какие могут быть возражения после этого⁈

В коридоре кто-то появился. Дама с седыми волосами, кажется в седовласом парике, и мужчина в темно-коричневом фраке. За ними семенила юная блондинка.

– Про любовника это только для Стаса! Уж мог бы догадаться, – понижая голос, прошипела баронесса. – Обнимай меня сейчас, пока эти смотрят. Пусть думают, что у меня завелся мужчина.

– Светлейшего дня, ваша милость! – с заметной издевкой приветствовала баронессу дама в парике. Мужчина, сопровождавший ее, поклонился.

– Будьте здоровы, Мария Григорьевна, – отозвалась Анна и оттолкнула меня, едва троица прошла мимо нас.

– Почему ты сказала ему, что я твой любовник, и зачем это разыгрываешь в театре перед ними? – я кивнул на прошедших по коридору. – Ань, мне очень приятно, но зачем?

– Я просто соврала Стасу! Знаешь ли, вранье бывает заразительным – от тебя передалось. А что такое? – она поправила растрепавшиеся волосы и, видя, что мой пытливый взгляд не отпускает ее, сказала: – И тебе какая разница, зачем? Есть много причин мне так сыграть. Захотелось подразнить Тихомирова и, конечно, подразнить тебя. Почему бы нет? Дразнить тебя мне нравится. Еще так сказала, чтобы Стас не слишком ко мне лип. Он утомляет этим, когда рядом нет его сучек. Все, пошли отсюда. Сам же спешил, и у меня теперь много дел. Придется снова возиться с эскизами декораций. Теперь нужно придумать новые для «Божественной истории», – Анна подняла сумку со свернутыми полотнами – она уронила ее, отбивая мой порыв.

– Ты спала с ним? – спросил я, когда мы спустились на первый этаж.

– Со Стасом? Что за вопросы, ирландец! Ты меня злишь! – фыркнув, Ольховская остановилась.

– Ну скажи! Меня бесит эта мысль. Говори, Ань! – я взял ее руку, обернувшись на двоих незнакомцев, появившихся из средней двери.

– Ты меня мучаешь, Рублев. Терпеть не могу такие вопросы! – она поджала губы и отвернулась.

– Просто скажи, как есть. Мы же друзья и, кстати, любовники! – как бы в шутку напомнил я.

– Нет… – с сомнением ответила она, наверное, имея в виду мой вопрос по постельным отношениям с плешивым живчиком с фамилией Тихомиров. – Чего так смотришь? Правда, нет, – добавила баронесса. – Все что могу сказать… В общем, мы играли с ним в барсучка. Да, со стороны это очень интимно. Было смешно и… Надеюсь, тебя это не слишком заденет. В общем, мне понравилось. Но я ни разу не просыпалась со Станиславом Георгиевичем в одной постели. Это точно. Так тебя устроит?

– Моя леди… – я сжал ее ладонь.

– И какого бы черта я с ним спала? – неожиданно продолжила она, перебивая меня. – У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, – она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. – Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! – решительно добавила она.

– А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, – сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев – отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

– Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, – она направилась к двери в фойе. – Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

– Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, – посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

– Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной поверхности, – она схватила меня за рукав и дернула вниз.

– Ты сказала, что играла с Тихомировым в барсучка, – вспомнил я. – Что это за игра?

– Это… особая игра. Вообще, я ее придумала сама, когда наблюдала за возней актеров среди моих декораций. Сейчас я тебе не скажу, что это за игра. Но может быть, как-нибудь скажу. Если выпадет подходящее настроение, – баронесса ответила на приветствие кому-то из своих знакомых.

Мы вышли из театра. Слева на стоянке нас ждала повозка Сбруева.

– А давай устроим твоего барсучка сегодня же! – решил я, спускаясь по ступеням к площади. – Хочу понять, что это.

Ольховская прыснула смехом:

– Милый, наивный мальчик! Тебе еще рано играть в такие игры! – она продолжала смеяться.

– Я не понимаю, в чем проблема! – я схватил ее за руку.

– Все! Все! Едем к Лазарю Евсеевичу! – она направилась к нашей повозке.

В картинной галерее Гинзбурга художница получила за свои шедевры 980 рублей. Ее приятель, тот самый Лазарь Евсеевич, настаивал, чтоб Анна не спешила с продажей. Якобы тогда она смогла бы выручить за эти картины намного больше. Мол, были у Гинзбурга богатые клиенты на такие полотна. Но Ольховская ждать отказалась. Из девятиста восьмидесяти рублей она взяла себе сто восемьдесят, остальные отдала мне. Таким образом мой долг перед баронессой возрос до двух тысяч. Признаюсь, этот долг меня не тяготил, в отличие от банковского займа и денег, взятых у Старовойтова. Не тяготил потому, что он как бы сближал меня с Ольховской, становился дополнительным скрепом наших отношений.

– Ань, давай к тому, что я скажу сейчас, ты отнесешься серьезно, – произнес я, когда мы заканчивали обед в небольшом ресторанчике рядом с художественной галереей. – Ночевать тебе на Павелецкой сегодня и в ближайшие ночи опасно. Я прошу, я настаиваю, чтобы ты провела эти ночи у меня! Ты же понимаешь, твой варшавский приятель так не оставит произошедшего. Малевич будет тебя искать! И даже если он не знает, где ты живешь, найти тебя несложно.

– Успокойся, пан Аппельсин. В нашем доме надежные консьержи. Кстати, Никита Максимович обычно дежурит с пистолетом. И не забывай про Сехмет – богиня-львица хранит меня, – она ковырнула десертной вилкой треугольник краковского торта. – Вообще, что за глупости, ночевать у тебя! Надеешься затянуть меня в постель? Только честно!

– Да, – с абсолютной откровенностью признал я.

– Подлец! – подавшись ко мне, прошипела полячка, но глаза ее при этом смеялись. – Знаешь, сколько мужчин желают затянуть меня в постель? Если я пойду на поводу хоть небольшой их части, то мне некогда будет кофе попить.

– Если каждому давать, поломается кровать! – вспомнилась мне поговорка из прежнего мира.

– Именно! – Ольховская расхохоталась. – Так что умерь свой пыл, мой мальчик, – она сделала еще глоток кофе и достала пачку сигарет с изящной надписью на цветочном фоне «Госпожа Алои». – А вообще… – она поманила меня пальцем и, когда я наклонился над столом, провела ладонью по моей щеке. – Ты мне нравишься. Очень нравишься. Только, Сашш, мне нужно работать, а не прятаться по чужим квартирам – есть обязательства перед Стасом. К тому же я терпеть не могу просыпаться у кого-то в гостях. Потом чувствую себя больной весь день.

– Ты у себя в квартире что ли делаешь декорации для сцены? – спросил я, добавив в кофе ложку сахара – отчего-то хотелось сладкого. – Они же огромные!

– Конечно же нет. Сами декорации делают другие люди, и раскрашивают их другие. Я занимаюсь только моделями. Воображаю, как это будет выглядеть на сцене, рисую эскизы. Иногда для наглядности вырезаю и склеиваю из картона разные варианты на суд капризного Тихомирова, – баронесса вытянула из пачки длинную и тонкую сигарету. – В общем, за меня не надо переживать. Как и за мою работу не надо. Если будет скучно, завтра с утра приезжай за газетным статьями. Я скажу к кому с ними обратиться. Или можем вместе проехаться по двум-трем издательствам, куда я уже обращалась с анонсами театральных спектаклей. Кстати, газеты одни из самых тиражных: «Огни Москвы», «Сударыня-столица», «Время перемен» и еще кое-что. Потом отвезешь меня в театр. Договорились?

Я кивнул.

Ольховская несколько минут сидела молчаливой, глядя в окно, изредка затягиваясь табачным дымом. Я всерьез опасался, что к ней вечером или ночью может нагрянуть Малевич или его плохиши. Ведь ясно, ее приятель-поляк при больших деньгах, причем деньгах криминальных. Ему ничего не стоит послать своих бармалеев, которые способны на самые скверные деяния. Разве может какой-то консьерж стать для них препятствием на пути к ее квартире? И какая нахрен Сехмет⁈ Как безмолвная статуя быть хоть какой-то защитой⁈ Я слишком мало знал о магии в этом мире, однако вера в чудеса меня перестала дурачить еще в детстве.

– Ань, пожалуйста, не ночуй сегодня у себя. Пожалуйста! – настоял я, погладив ее пальцы. – Хочешь, я, как твой Тихомиров, стану на колени?

– Нет, ирландец! Нет! Без тебя разберусь, где и как провести ночь! – резко сказала Ольховская, потом смягчилась. – Не дави на меня! Правда, не люблю, когда так! Я превращаюсь в Сехмет, когда меня принуждают к чему-то! И не беспокойся, у меня очень крепкая дверь. Еще при мне револьвер. Кстати, нужно зайти в оружейную лавку, купить патроны. Я давно хотела себе хороший пистолет. Этот «Макс» вполне приличный, правда тяжеловат. Вот, спасибо за него Рэсту и тебе. Мне понравилось, что ты не испугался Ко́зю и его быдло. Да еще так ловко выбил «Макс» у этого дурочка.

– Может, я у тебя сегодня заночую? – предложил я, сделав два крошечных глотка кофе.

– Естэс хоры умыслово! – она рассмеялась. – Ирландец, ты не перестаешь удивлять меня наглостью и напором! У меня одна кровать, поэтому нет. Но если будешь послушным мальчиком, то… Может, как-то проведешь ночь у меня на диване. После дуэли это обсудим. Двух дуэлей. Тебе же предстоит еще одна: со мной. Теперь я буду молить Сехмет, чтобы ты не сильно пострадал в первой. Иначе… – она наклонилась над столом, и ее декольте разошлось в стороны, – моя победа над тобой будет слишком легкой, а я так не люблю. Хорошее не должно доставаться легко, иначе оно быстро теряет ценность.

Я с огромным удовольствием смотрел на ее холмики, выглядывавшие из-под складок синего жаккарда. Все-таки они у нее не такие уж маленькие. В ладонь мою вряд ли поместятся. Ольховская, конечно, видела куда направлен мой любопытный взор, и даже подалась еще вперед. Она провоцировала меня, сучка! Вот как ее понимать? Ей нравится так играть, приближать, потом отталкивать; называть любовником и тут же отменять сказанное.

– Аппельсин… – сказал я, заставляя думать, что как бы Анна не водила меня за нос, самым важным для меня остается «АпПельсин», и уже потом можно поиграться в другие игры.

Я оставил на столике рубль чаевых, и мы вышли. Минут через двадцать повозка Сбруева остановилась у дома баронессы, и мне предстояло распрощаться на сегодня с Ольховской.

– Ваша милость, – я поймал ее руку и притянул к себе. Затем обнял Анну и поцеловал в губы.

– Не наглей, Рублев, – шепнула баронесса, когда наши губы разъединились. Произнесла это она вполне мирно – в этой недотроге не было прежней строптивости.

Взяла теперь уже пустую сумку из моей руки и пошла к своему подъезду. А я подумал, что польский акцент Ольховской меня дразнит не меньше, чем ее манеры и повадки. Кажется, Малевич называл ее Кошкой? В самом деле, в Ольховской было что-то кошачье. Не мудрено, что при столь привлекательной внешности она гуляет сама по себе. Да и ведет себя иной раз так, словно у нее семь жизней, как у того кота… Тибера.

Как я и предполагал, цены на мыло заметно поднялись. Сбруев провез меня по трем самым крупным складам и трем мелким. Так попросил его сделать потому, что думал, будто в крупных складах клерки более информированы о колебаниях цен на рынке, а на складах мелких типа шарашкиных контор могли не следить за этой хренью… Как ее там называют: Волатильностью – во, вспомнил умное слово, если оно тут уместно. Ладно, слишком мудрить мне не идет. Я решил по-простому: сравнил цены на разных товарных точках, затем вернулся на склад Ростовцевых и купил 71 ящик астраханского мыла по цене 11 рублей 20 копеек. У Ростовцевых брал только астраханское, поскольку делал основную ставку на то, что именно оно пойдет в наибольший рост по цене.

Затем мы заехали на товарный двор Сагадаевых. Там я оплатил покупку и доставку еще 33 ящиков астраханского по 10.95 за ящик – увы, у Сагадеевых больше мыла не было. Вообще 10.95 за ящик – лучшая на сегодня цена, потому как на Башкирских складах как раз во время моего визита кладовщик уведомил меня, что цена на за астраханское подскочила до 12.80, и я почувствовал кое-какую «мыльную» суету. Наверное, она только начиналась. Что ж, завтра я надеялся раздуть ее посильнее газетными статьями, да и Ильич при возможности рассказывал всем знакомым, что скоро столица останется без мыла.

Итого, сегодня я прикупил 104 ящика отличного мыла в дополнение к 95 заказанным вчера на складах Ермолиных, потратив 1205 рублей с учетом погрузки и доставки. Было желание взять еще хотя бы 50 ящиков, но не рискнул. Жадность – хреновая штука. Она часто ослепляет, ведет в такие дебри проблем, что не сразу понимаешь, куда попал. Потом начинаешь грызть ногти и скверно думать о собственном умственном состоянии. Да, моя афера с мылом не обещала стать громкой и сказочно-прибыльной, но в первый раз я предпочел не слишком выделяться и рассчитывал на небольшой, но надежный доход. Да и потратить на сегодняшний день я больше не мог. Ведь мне край как нужны деньги на ремонтные работы в торговом доме. Долг графу Старовойтову и грядущую выплату гильдейского сбора я уже отложил в отдельные подписанные конверты.

На обратном пути со складов мы с Ильичом завернули к «Богатею». Кутузов оказался на месте. Увидев меня, засуетился, занервничал, рассказывая о своих непосильных метаниях по столице.

Потом отчитался об исполнении моих поручений и том, что все-таки договорился со некой строительно-ремонтной артелью «Габрелян и сыновья» насчет работ в нашем торговом доме. Их главный, некий Оганес Аршакович, якобы уже приезжал, произвел замеры, поцокал языком, помахал руками и обещал завтра же с утра появиться со своими предложениями и предварительными прикидками по смете – Картузов дал ему мой адрес.

Я проверил, как разместили ящики с мылом на складе, с усмешкой выслушал нытье Картузова по «мыльной» афере и направился домой. Сегодня решил провести серьезную тренировку с пробежкой по району. Все-таки до боя с Ряхой оставались сутки с небольшим, и требовалось поскорее приводить тельце Рублева в приемлемую форму.

Ах да, в планах у меня намечалась еще одна дуэль – с госпожой Ольховской. Не представляю, что задумала баронесса, и как она меня победит. Допустим, Анна на самом деле хорошая фехтовальщица, а я в подобном соревновании полный нуб. Ну, и? Не проткнет же она меня шпагой насмерть. Ладно, подурачимся, если ей так хочется. Уже сейчас у меня не имелось сомнений, что поединок с Ольховской хоть на шпагах, хоть столовыми ложками, станет самым приятным, самым желанным сражением в моей жизни.

– Ильич, ну ты как там, не сильно расстроен этим? – спросил я, указывая на подранный бок его повозки и торчавшие гвозди. Глянул на окна своего дома, там вроде возникло какое-то пока непонятное оживление.

– А чо поделаешь. По уму ремонт нужен. Но тут его быстро не сделаешь. Брус, понимаешь ли, треснул. Там внизу, видишь, правый несущий? И что-то не так с осью, – он тоже спрыгнул наземь и добавил: – Я же завтра вам, барин, потребуюсь?

Я кивнул.

– Посему не знаю, как быть. Может, у Никифора возьму его повозку, а эту отгоню нашему мастеру, – решил он, дергая себя за бороду.

– Давай так, – согласился я, полез в карман и достал еще пару червонцев сверх обещанного. – Вот это возьми, надеюсь, поможет с ремонтом. – Сбруев было начал упираться, но я сжал его пальцы, заставляя взять купюры. – Ездить со мной, Ильич, тебе должно стать полезно и прибыльно, а не опасно. Да, сегодня выдался дурной день, но что поделаешь. Надеюсь, завтра обойдется без стрельбы и мордобития. Давай, до утра. За мной к девяти или лучше к восьми тридцати. Подождешь у нас, чай попьешь, пока я соберусь.

Я направился к дому. Когда Сбруев забрался в повозку, я повернулся и сказал:

– А знаешь, не далек тот день, когда у меня появится свой домкан. Место водителя в нем за тобой!

Извозчик расхохотался и покачал головой. Я подмигнул ему и вошел в дом.

Вот тут со мной стряслась очень странная встреча.

Глава 2

А грех – это не грех

– Саша!

Я повернулся на приятный и нежный, чуть возбужденный голос. Роскошная блондинка, лет тридцати пяти, всплеснула руками. Ее серые с дымчатой голубизной глаза широко и радостно смотрели на меня. Мои же, изумленные, уставились на возмутительное декольте незнакомки. Оно было так широко, что едва удерживало крупную грудь.

Так, стоп! Кто это? Как я должен отреагировать? Что сказать? Типа «привет» или «здрасьте»? Кто это вообще? Память прежнего Рублева молчала. Подлая, коварная сука-память притаилась где-то в темном уголке моей черепушки и будто издевалась надо мной. «Кто это⁈ Кто это, бля*ь⁈» – задал я вопрос себе.

И надо было что-то делать! Как-то реагировать, потому как пауза затянулась до неприличного, вдобавок и Марфа появилось со столовой, тоже выжидательно глядя на меня.

Ладно, отреагирую. Моя логика проста: раз ко мне по-хорошему да с таким теплом, то я отвечу тем же.

– Здравствуй, дорогая! Как же я рад! – я тоже всплеснул руками. Даже вышло так, что прихлопнул в ладоши: – Как же я ждал тебя! – улыбаясь во все зубы, сделал несколько решительных шагов вперед.

Аппетитная блондинка тоже не осталась на месте. Мы обнялись. Это вышло скорее по ее инициативе, но и я не остался в долгу – с желанием прижался к великолепной груди. Вдохнул аромат дорогих духов.

– Ах, ты какой! – вскликнула блондинка, поцеловав меня в подбородок и потираясь своей щекой о мою. – Такой большой! Взрослый! И колешься, несносный мальчишка!

– Извини, – я тоже чмокнул ее. В щеку. – Не побрился. Представляешь, некогда было. С утра в разъездах. А ты… – я решил, что к этой любвеобильной незнакомке уместнее обращаться на «ты». Наверняка она очень хорошо знает меня. Вот только кто она?

– Полина Борисовна, – подала голос Марфа, с довольной улыбкой наблюдавшая за нашей встречей. – Вы представить не можете, как изменился наш Саша! В самую лучшую сторону! Дома теперь не сидит, весь в делах. Старается, обещает «Богатей» поднять, наладить полезную торговлю. Ну, про театр я вам уже говорила! И про Лизу тоже!

– Это чудесно, Марфа! Я молилась, чтобы у вас все было хорошо! И чтобы эта Самгина наконец исчезла из его жизни! Мария Магдалина! Она услышала мои молитвы! – ответила Полина, на миг повернувшись к служанке, а затем шепнула мне. – Хочу с тобой… – она часто дышала, – наедине поговорить.

– Ко мне поднимемся? – негромко предложил я и, видя в дымчато-голубых глазах гостьи приятное согласие, сказал Булговой: – Марфа Егоровна, пожалуйста, ко мне в комнату сделайте чайку да двоих. И что-нибудь перекусить вкусное. Пусть Лиза принесет.

– Так Елизавету я домой отправила, барин. Рассудила, что сама управлюсь. Утром она придет. Сама сейчас все подниму, – служанка, вильнув полной кормой, скрылась за дверью в столовую.

После того, как Марфа назвала гостью «Полиной Борисовной», в моей памяти начало многое проясняться. Конечно же, эта дама, что стояла передо мной, моя любимая тетушка Поля. Память прежнего Рублева все-таки соизволила проясниться. На какой-то миг я даже будто ощутил ее теплые, заботливые руки, которые нянчили меня. Теперь я хоть понимал, к чьей груди прижимался. Да, кстати, у нее день рождения, кажется, где-то рядом, в начале лета. Должно исполниться 38, и живет она в Феодосии. Там у них с мужем приличный семейный бизнес: мебельные цеха, виноградники и большая винодельня.

Мы поднялись в мою комнату. По пути Полина Борисовна расспрашивала о чем-то из прошлого, чего я не помнил, и мне приходилось увиливать от ответов, отшучиваться. Когда же вошли в мою комнату, я включил свет – уже начинало смеркаться – и усадил ее в кресло. Освободил часть стола для чаепития с легким ужином.

– Может, все-таки лучше в столовой? – предложил я. – Здесь с ужином неудобно.

– Саш, я ненадолго. Я же сегодня только прилетела «Воздушным трактом», нужно привести себя в порядок с дороги. И еще у меня встреча – ужин в ресторане. Так что насчет моего ужина не беспокойся, – сказала она, закинув ногу за ногу. – Марфа про тебя такого наговорила, что я очень растрогалась. Даже не знаю, как к этому относиться. Хочу, чтобы ты сам все прояснил. Готов? – В ее взгляде вдруг появилась строгость.

– Да, Поля, – я придвинул стул и сел рядом с ней. Ну все же платье с таким декольте тетушка зря надела. Если она, конечно, не ставит цель свести с ума всех встречных мужчин.

«Грудь у нее ох*енная! И задок тоже!» – раздался беззвучный и ошалелый голос Весериуса.

Этот мерзавец витал где-то рядом, и я так же беззвучно ответил ему:

«Сгинь, Весер! Какого ты появляешься всегда в самый неподходящий момент! Будь человеком, не порти все, как ты обычно это делаешь!»

«Потолковать надо. Давай, не долго с ней. Я пока здесь!» – ответил он и стих.

– Саш, ты слышишь? Чего у тебя глаза бегают? – Полина Борисовна положила мне на колено белую руку с красивыми розовыми ногтями.

– Извини, Поль. День, выдался тяжелый, никак в себя не приду. Я слушаю, – я наклонился и положил на ее ладонь свою.

– Ты мне главное скажи, с Самгиной ты точно расстался? Меня этот вопрос заботит второй год. Я тебе писала, а ты не ответил. Писала насчет этот Самгиной. Не для тебя она, Саш. Даже если у тебя с ней что-то получится, с ней ты будешь несчастным человеком. Я тебя слишком люблю, чтобы спокойно принимать твои страдания, – брови госпожи Лебедевой приподнялись, и, казалось, ее красивое, полное женского цветения лицо выражает мучение.

– Полина Борисовна, с Самгиной все. У нее там какой-то барон, свои интересы, у меня интересы свои. Марфа, наверное, уже рассказала, что я плотно занимаюсь «Богатеем» – мне не до Насти. Не хочу вспоминать о ней лишний раз, – ответил я, опасаясь, что тетя сейчас затронет самую неприятную тему – тему моего повешенья или предстоящей дуэли с Карпиным. Чтобы увести разговор в другое русло, я сказал так, вставая: – Полина Борисовна, даже предъявлю вам кое-какие доказательства своего окончательного разрыва с этой меркантильной барышней. Так сказать, для спокойствия. Минутку.

– Мне больше нравится, когда ты меня называешь Полей, – заметила моя госпожа Лебедева. – И без «тети». Саш, не делай меня слишком старой, хотя бы на словах.

– Старой? – я обернулся, открывая шифоньер, затем дверку сейфа. – Какая же ты старая, Поль? Если бы не Николай Сергеевич, я бы приударил за такой «старушкой», куда с большей охотой, чем за Самгиной и прочими хитрыми дурочками, – попытался пошутить я.

– Саша! Ты проказник! – она рассмеялась, и мне показалось, что моя вовсе не тонкая шутка ей понравилась.

– А теперь, леди-весна, смотрите на маленькое доказательство чистоты и покоя моего сердца, – я открыл шкатулку, придвинув ее ближе к своей милейшей тетушке. – Это колечко…

– Ах! – Лебедева просияла, глядя, как играет свет на гранях крупного сапфира, искрится в крошечных бриллиантах.

– Я покупал для Самгиной. К нему еще прилагались серьги. В общем, дурак был, наивно думал ее этими цацками увлечь… – я вытащил кольцо из бархатного ложа, положил его перед Полиной Борисовной и пересказал все, что произошло утром во время визита Самгиной. Не забыл сообщить, что подарил серьги служанке Лизе, чем едва не взорвал растревоженное сердце своей бывшей невесты.

– Саш, ты сумасшедший! Правда! – тетушка, приоткрыв рот, несколько мгновений смотрела на меня. – Мария Магдалина! Я представляю Настю! – она рассмеялась, розовея в щеках и качая головой. – Конечно, ты ее приземлил с небес с плеском в лужу! Но извини, такой ценой! Хотя, тебе виднее, если дела с «Богатеем» пошли на подъем, и ты можешь себе такое позволить, то… Я очень, очень рада за моего любимого мальчика. Слышишь?

– Да, – мне нравилось, как искрятся ее глаза.

– Но мой тебе совет! Настойчивый совет: это кольцо… – она повернула его, разглядывая камни, затем примерила на палец. – Не вздумай подарить его Лизе. Даже если дочь Булговой тебе очень нравится, все равно не вздумай! Ты пойми, она не нашего сословия. Дело даже не в этом. Я же помню ее еще девчонкой. И ты, и она росли у меня на глазах, когда еще Марфа убирала в моем московском доме. Лиза хорошая девочка, добрая, трудолюбивая – вся в мать. Но, Саш, она тебе просто не подходит. Она не та девушка, на которой можно жениться или даже просто строить серьезные отношение. А кольцо… Понимаешь, кольцо – это магия. Даря кольцо девушке, ты совершаешь очень серьезный поступок. Ты ее как бы окольцовываешь, и это порождает очень серьезную связь. С Лизой… – госпожа Лебедева замолчала, услышав шаги в коридоре, и полушепотом договорила: – с ней тебе это не нужно. Если хочешь сделать подарок, то дари что-то другое.