156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Могила на взморье (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Могила на взморье (ЛП)
  • Текст добавлен: 11 октября 2018, 15:30

Текст книги "Могила на взморье (ЛП)"


Автор книги: Эрик Берг




Жанр:

   

Триллеры



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Эрик Берг
Могила на взморье

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: Schadlichin Herrlich, Julia85

Редактор: Schadlichin Herrlich

Оформление и вычитка: Евгения Ким

Обложка: Алёна Д.

Переведено для группы: https://vk.com/underworld_books

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Аннотация




Для моей замечательной семьи на Гран-Канария1.

Я вас обнимаю.

Волки нападают на ягненка в темноте ночи, но кровавые следы остаются в долине на камнях, и преступление становится заметно всем, когда солнце всходит.

Халил Гибран


Пролог

Преисполненный мыслями о будущем, этим вечером, восемнадцатилетний юноша отправился в путь.

Это было тридцать первое августа, в том странном тысяча девятьсот девяностом году, в период между временами, когда в Восточной Германии старое еще не полностью ушло прочь, а новое еще не совсем было здесь. Все люди были заняты происходящим, и он тоже принял несколько важных решений.

Он в одиночестве гулял по лугам острова Пёль2 у Мекленбургского взморья. Он любил туман, который почти полз над землей. Он также любил, когда лучи заходящего солнца обрушивались как прожекторы на море, разрывая облака и освещая его, прежде чем снова исчезали, чтобы появиться снова в новых цветовых оттенках.

В конце пути лежали пустынные, уединенные развалины монастыря, которые были знакомы ему лучше, чем родительский дом. Внутренняя часть сильно обветшалого монастыря, которую он и его друзья с давних детских дней называли «дворцом», была расположена одна в другой. Один двор переходил в другой. Не было никаких помещений, потому что там больше не было потолков. Через осыпающиеся сводчатые окна, которые в течение пятисот лет разъедал ветер, можно было увидеть с одной стороны море, а с другой стороны луга. Крошечная деревня, в которой он жил, была скрыта в километре позади аллеи.

Протянув руку, он погладил по стенам, пока бродил вокруг. У одного из позднеготических окон он остановился и посмотрел через покрытые травой дюны на далекое море, которое безмолвно и гнетуще простиралось перед ним. Когда парню послышались шаги, он повернулся, нахмурился и крикнул:

– Маргрете?

Почему он назвал именно ее имя, не мог объяснить себе сам. Было маловероятно, что она еще раз будет искать с ним разговора.

Он ошибся. Ветер и осыпающиеся руины проделывали подобные трюки. Скудные контуры постепенно исчезали, формируя стены и своды в чудовища. Жуткость и уединенность всегда принадлежали этому месту, как и все остальное: чайки, которые ежедневно кружились и кричали об этом, клевер, покрывающий землю, чертополох в трещинах стен, и друзья, которых он нашел десять лет назад. Лея, Майк, Жаклин, Харри, Пьер и Юлиан. Это было прекрасное десятилетие...

Подул ветер и вокруг снова зашелестело, где-то от каменной стены отделился камень и упал его крохотный кусочек.

В этом особом месте его жизни он простился со своим детством и тем, что оно значило. С многими часами, проведенными с друзьями во дворце, с разговорами, играми, смехом, случайными спорами, сигаретами, кострами, подростковыми мечтами...

Как почти всякое детство, улизнувшее от него, в какой-то момент молча и тайно. Уже несколько лет были небольшие признаки, на которые никто не обращал внимание ― например, некоторые из компании начали учиться или постоянно работать ― тем не менее, они всегда оставались в контакте и собирались во дворце в пятницу вечером или по воскресеньям. Кто-то приносил бутерброды или шоколад, пиво или глинтвейн, и тогда они сидели вместе, говорили и курили. Даже если кто-то из них должен был уйти, чтобы учиться на Западе, чтобы исследовать мир или далеко получить образование, дворец всегда связывал их души. Никто никогда его не забудет и время от времени будет возвращаться сюда.

До недавнего времени у него было это романтическое представление. К началу лета этот мир еще был безупречен, но теперь, в конце теплого сезона, он был в руинах, так же, как погруженная в темноту разруха.

– Лея, это ты?

Он все еще надеялся, что она примет его предложение и пойдет с ним, что они покинут Пёль и будут вместе путешествовать по миру. Разлука с ней давалась ему особенно тяжело и в его грезах она всегда стояла за ближайшим углом и поражала его стихийным «Да, пойдем». На самом деле она никогда там не стояла. За это время стало так темно, что он едва видел куда ступал. Вздохнув, он вытащил из кармана фонарик и направил луч света на дорогу, которая вела в деревню. В следующее мгновение он испугался, вздрогнул и издал звук, который был наполовину вздохом, наполовину криком.

Через секунду тяжелый предмет ударил его по голове.


Глава 1

Сентябрь 2013

Я пристально смотрела на фотографию. Машина скорой помощи была лишь сгустком серебристого металла, будто монстр ударил ее и вырвал из нее внутренности. Вспышка камеры фотоаппарата отразилась в трещинах и изломах, покрытых оконными стеклами и разбросанными раздробленными бликами до мокрого кювета; на дерево, фосфоресцирующие формы санитаров, несколько веточек с нежной весенней листвой. И на труп.

Знала, что тоже сидела в тех обломках на острове Пёль в Балтийском море, разумеется, только потому, что мне так рассказали. Справа внизу стояла дата, когда была сделана фотография: двадцать первое мая две тысячи тринадцатый года, двадцать три часа сорок шесть минут.

– Ну? – спрашивали меня темные, сияющие глаза психолога клиники в Шверине, которая заботилась обо мне в течение последних четырех месяцев.

Ей было как и мне, около сорока, возможно, на пару лет моложе. Мне нравился ее теплый голос, который излучал огромное спокойствие и тонкие, не окольцованные руки женщины.

– Ничего, – произнесла я.

Это слово лучше относилось ко всему, потому что я не помнила ни об аварии, ни о часах до события. Я покинула Пёль двадцать три года назад. По моим сведениям, я никогда не возвращалась, и мне казалось таинственным, что они нашли меня полумертвой в придорожной канаве на острове.

Так же, как автомобиль, на пассажирском сидении которого я сидела, объем моих воспоминаний был разбит на куски. Определенно, многое сохранилось, в том числе самое важное: кем я была, и какой жизнью жила.

Тем не менее, теперь никогда ничего больше не будет как прежде. В бесчисленных операциях врачи восстановили мою внешность, за исключением нескольких немногочисленных, почти не заметных шрамов. С моей же памятью было по-другому. Как и в случае неполной мозаики, были меньшие и большие дыры, которые, несмотря на терпение психолога, закрывались медлительно или вообще никак.

– Я не показывала вам фотографию до сих пор, потому что это особенно напряженно, особенно... ужасно.

Так было на самом деле. Прежде всего, безжизненное, обезображенное, еще не укрытое тело плохо воспринималось.

Тем не менее, я не имела к нему никакого отношения. Мне также можно было показать фотографию транспортной аварии в Китае, я была бы затронута ни больше, ни меньше. И вместе с тем, я подразумевала слово в его двойном значении. Как охотно я чувствовала бы гораздо больше, чем эта абстрактная печаль о трагическом, но, по-видимому, далеком событии. Так как я не помнила аварии, то в определенной степени ничего не испытывала. Физические раны, которые я получила, хотя и были скорбным подарком, однако, моя память не могла предоставить этому никаких объяснений.

– Как вы знаете, сегодня наша последняя встреча, – сказала через некоторое время Ина Бартолди, пока мы молчали.

Тяжелая нота в ее голосе подсказала мне, что она сразу добавит что-то тревожное.

Ее взгляд упал на цифровой проектор, единственное электронное устройство в помещении, которое предлагало немного соблазна для глаз: четыре одинаковых кресла, длинный стол, кремовые стены без картин, а также толстый лавандово-синий бархатный ковер, который заглушал шаги. Можно было слышать мягкое журчание, хотя не имелось комнатного источника.

Из кармана своего блузона психолог достала небольшой пульт дистанционного управления и помедлила, прежде чем использовала его.

– Вы уже приняли решение, Лея? Куда поедете, если покинете клинику? Обратно в Аргентину?

«Это было бы самое очевидное», – подумала я. Буэнос-Айрес был моим домашним очагом уже почти четверть века. Хотя у меня не было там семьи, но наряду с многочисленными хорошими знакомыми, были также несколько подруг – из которых, однако, ни одна не побывала у меня с момента аварии. Без сомнения, они бы обрадовались, снова увидев меня. Тем не менее, вероятно, никогда больше не избавилась бы в их присутствии от горького привкуса того, что ни для кого из них я не стоила воздушного путешествия над Атлантикой. Деньги не играли для них никакой роли, и они знали, насколько я пострадала.

Мне снова вспомнилось предложение, которое сделала врач несколько недель назад.

– Вы советовали мне на короткое время вернуться туда, где я провела дни перед аварией. И говорили, что это распространенный метод лечения при потере памяти.

Ина Бартольди кивнула, но скривилась, будто неосторожно посоветовала больному сердцем сразу после выписки пойти на тарзанку. Прежде чем я смогла ее о чем-то спросить, она включила проектор при помощи пульта управления, который послушно запищал и передал на стену картину, которая была мне уже знакома по более ранним встречам. Это была цветная препарированная съемка моего головного мозга. Области, отмеченные серым и черным, показывали более или менее поврежденные участки.

Всякий раз, когда одиножды в две недели я видела эти обновленные снимки, меня как электрическим ударом поражал ужас гораздо сильнее и глубже, чем любая другая информация, которую она мне давала, и вовсе не сопоставимая; к примеру, с фотографией аварии. На подготовленных снимках мой мозг выглядел так, будто был поражен коварной болезнью, которая медленно двигалась вперед. Я смотрела на черные точки, одинаковые метастазы, продолговатые тени, как туннели для кормления личинок, бесформенные произведения, как бактериальные культуры под микроскопом.

И все же, впечатление о постепенно прогрессирующей болезни вводило в заблуждение. Разрушение, забвение, непосредственно переходило к смерти, от одной секунды к следующей. В некотором роде, смерть действительно захватила меня четыре месяца назад и увлекла за собой. Было так, будто я вообще некоторое время не жила. Почему я возвратилась назад в Пёль? Что я там делала? Зачем я села в этот автомобиль, который, определенно, не был моим, в день своего прибытия? И почему случилась эта авария на сухом, почти прямом отрезке?

– Есть несколько видов амнезии, а также несколько причин, – пояснила Ина Бартольди.

– Я знаю, Ина. Всегда внимательно выслушивала то, что Вы мне объясняли.

– Уверена, в вас это есть, – сказала она как утешение за то, что скажет мне то же самое. – До сих пор мы исходили... мои коллеги и я... от того, что амнезия является результатом физических травм вашего мозга. – Она подняла руку, как бы отражая возможное возражение. – Таким образом, не избирательные пробелы в долговременной памяти не допускают никакого другого заключения.

Беспорядочно, произвольно, случайно...

Еще не знала, что меня обманул мой тогдашний муж, после чего я его тоже обманула с Яном, ирландцем. Но у меня больше не было перед глазами образа Яна, хотя афера отставала приблизительно на пять лет и длилась два месяца. Хотя я также знала, что моего любимого парикмахера в Лос-Анжелесе звали Анжела Лопес, но, однако, не помнила ни улицу, на которой работал ее салон, ни лицо женщины. Тем не менее, некоторая информация в течение последних нескольких недель возвратилась, к примеру, имена моих соседей по квартире, а также различные номера телефонов, включая мой собственный, и другие мелочи. Небольшие открытые счета. Что за несколько недель до моего отлета в Европу сломались мои босоножки. Какие книги я любила в течение своей жизни, какие вещи.

– Физически вызванная амнезия часто вылечивается легче. Таким образом, во всяком случае, объясняются многие из ваших новообретенных воспоминаний, и с каждой неделей их будет больше. На мой взгляд, через несколько месяцев вы будете иметь долговременную память практически без пробелов. Хотя... Там имеется период, который по-прежнему лежит в темноте.

– Вы подразумеваете время непосредственно перед аварией. Часы на Пёль.

– Да, точно. Потому что у Вас до сих пор по-прежнему нет никаких воспоминаний, будто Вы вовсе не были там четыре месяца назад. Поэтому мои коллеги и я единогласно считаем, что амнезия, которая относится к этому периоду, психологической природы.

Психологической природы. Это вибрировало во мне. Психологической природы.

– Это также подходит тому, что Ваш голос изменился по сравнению с вашими прошлыми высказываниями.

Я кивнула. Мой голос действительно стал тише и мягче, в некотором смысле хриплый, лишенный свободы...

– Мы исключили органические, бактериальные и другие возможные причины. Очевидно, психогенное голосовое нарушение существует у Вас, как иногда случается при необработанных переживаниях. Следовательно, все указывает на это... – Ина Бартольди остановилась, сделала глубокий вздох, позволяя пройти нескольким секундам. – Кое-что произошло, – сказала она с серьезностью, от которой по моей спине пробежал холодок. – На Пёль, перед аварией, с Вами должно было еще что-то случиться, Лея, нечто травматическое. Или Вы узнали что-то в высшей степени шокирующее, от чего отгородились.

Она неловко скрестила руки друг с другом.

– Откровенно говоря... не знаю, должна ли я при этих предпосылках советовать Вам ехать еще раз в Пёль. Я даже склонна просить Вас этого не делать.

Не знала, что было лучше ― бояться своих воспоминаний или частичного забвения, постигшего меня. Я сидела в клинике на своей кровати и обдумывала, что нужно все упорядочить еще до того, когда буду знать, куда хотела бы вернуться. В Аргентину, чтобы прочертить черту под тусклой главой своей жизни, или – во второй раз – на Пёль. Был вторник, третье сентября две тысячи тринадцатого года, с момента аварии прошло почти ровно сто дней, и я впервые за долгое время должна была принять решение самостоятельно.

Каждый предмет я брала в руки и рассматривала. Нуждалась ли я еще в этом странном, предоставленном клиникой, дезодоранте? Стану ли я еще есть оставшиеся пять шоколадных конфет в коробке? Особенно долго я раздумывала над огромной диаграммой над кроватью. Несколько недель назад я прикрепила несколько печатных страниц на стену, от моего рождения вплоть до настоящего времени, с цифровыми обозначениями года и так хорошо подписанными, что я делала, когда и где. Фоторяд «Русская тайга и тундра» в 2012 году, развод с Карлосом в 2011, выставка «Через Перу» в 2008 в Нью-Йорке... выкидыш в 2002, в 1997 году успешная лента-первенец фотографий «Конец красоты», в котором я изображала природный рай непосредственно перед разрушением.

С того времени я прошла многое. Я путешествовала по Желтой реке, огибая Фудзияму и вулкан Этна, ходила по следам Сезана и Гогена, сопровождала антилопу гну и была свидетелем перегона овец в Новой Зеландии. И при этом были созданы тысячи фотографий.

Тем не менее, диаграмма не отвечала на самые важные вопросы. Молния, которая четыре месяца назад ударила по моему существованию, хотя бы оставила мне, по большей части, мою долговременную память и знание о прошлом, но почти полностью забрала ощущение прошлого. Хотя я теперь снова рассматривала более девяноста процентов своей жизни, тем не менее, у меня не было никакого отношения к женщине, которая прожила эту жизнь. Как я чувствовала себя после своего развода? Почему, собственно, я никогда не ходила на выборы? Любила ли я солодку? Сорок один год на двух метрах бумаги, на которые я смотрела как на биографию близкого мне человека. Кажется, я переживала свое собственного прошлое, а не испытывала его.

Впервые я это заметила три месяца назад, когда в клинике меня посетили два сотрудника визмарской полиции и задали несколько вопросов об аварии. Это была странная встреча, которая не удовлетворила никого из нас. Но я не смогла помочь агентам – не вспомнила в связи с аварией абсолютно ничего, ни о причине моего посещения Пёль и даже о том, почему я вообще туда ездила, и они не смогли мне объяснить, как произошла авария.

В крови водителя, моей сестры Сабины, не нашли алкоголя, не было следов торможения, а также указания на другого участника аварии. Прежде всего, из-за последнего, полицейские быстро потеряли интерес к моему более интенсивному опросу, так как зачинщица аварии умерла еще на месте.

Полицейские не остались и на полчаса, но мне ненамеренно приходилось сталкиваться с чем-то, что с тех пор больше меня не отпускало: с моей неосведомленностью о себе самой. Потому что пока я отвечала на их вопросы о своей персоне, у меня было чувство, что они говорили о ком-то другом, кого я очень хорошо знала, но чьи мысли читать не могла. Лея Хернандес, урожденная Малер, была женщиной, с которой я должна была еще раз по-новому познакомиться.

Лист за листом, год за годом я отрывала свою жизнь со стены над своей больничной койкой и быстро укладывала в целлофановый пакет. Я дальше рассматривала тысяча девятьсот девяностый год. Очень особенный год. В марте я стала совершеннолетней, а в апреле рассталась со своей первой любовью – Юлианом, в мае мои родители погибли от несчастного случая, в сентябре я обручилась с Карлосом и последовала за ним в Аргентину, где в декабре вышла за мужчину замуж. Я в спешке покинула свое детство – родной Пёль, друзей, свою нелюбимую сестру Сабину, первую любовь...

Я поместила целлофановую упаковку в свою сумочку и когда посмотрела на свои руки, то впервые мне бросилось в глаза то, что они мне такие же чужие, как и мое прошлое. В течение четырех месяцев в клинике я много занималась своим израненным телом со сломанными костями, раздавленными органами, разодранной брюшной стенкой и шрамами на голове. Мои ноги гипсовали, и я трижды перенесла операцию на спине. Три недели я лежала на ортопедической кровати. Мои крики по-прежнему все еще звучали во мне и иногда я даже от этого просыпалась. Но они только наполовину относились к моему раненому телу, другая половина относилась к моменту аварии с шестинедельным былым крошечным существом, которое во мне умерло.

Я узнала о нем только в больнице, после его смерти. С момента моего выкидыша в 2002 году я хотела еще одного ребенка, и вот он появился и ушел, не дав мне возможность его почувствовать и поговорить с ним. Ина Бартольди и я долго говорили об этом ребенке, который, как призрак, появился в моей жизни и исчез из нее; бестелесное, безымянное существо, которое я не смогла удержать. Ваятели, подобные пластическим хирургам, преобразили мое лицо из уродливого комка в достойный облик, который я, к счастью, узнала в зеркале. Мои чувства и душа не полностью выздоровели. Они остались ранеными, деформированными и чужими.

Я опустилась на подушку и разглядывала потолок. Начиналась ли депрессия, о которой меня предостерегали? К тому же, мне казалось, что я как почтовое отправление, которое не имело ни малейшего представления, откуда оно приходило и где находилось, куда шло, кто его прислал и ждал? Таким образом, моя уверенность пропала, начиная с осознания того, что я не знала, буду ли пробовать лакрицу или нет, вплоть до того, что у меня больше не было мечты и никакого представления о будущем? Я потеряла даже привычный для себя голос. Все, чем я еще обладала в полной мере, было в настоящий момент прямо передо мной. И которое я в панике коротала на кровати, как парализованная.

В дверь постучали, и вошла милая молодая, веснушчатая медицинская сестра.

– Все в порядке, госпожа Малер-Хернандес?

– Меня зовут только лишь Малер, – сказала я и очень медленно поднялась, будто хотела убедить себя в том, что еще владела собой.

– Ах, с каких пор?

– С сегодняшнего дня. Это моя девичья фамилия.

– Хернандес звучит волнующе. Слышится как прекрасный далекий мир.

Для меня имя звучало как обман, отчужденность, развод. Но я не хотела лишать мечты симпатичную молодую девчонку.

– Вы выглядите немного усталой, – сказала она.

Я ответила, подмигивая:

– Если я выгляжу только немного пострадавшей после аварии, при которой врезалась в дерево на скорости сто километров в час, после четырнадцати операций и прочувствованных тысяч часов психотерапии, это не так уж и плохо, верно?

Она улыбнулась, и я ответила тем же.

– Вы любите шоколадные конфеты? – спросила я и продолжила, не дожидаясь ответа: – Это для вашей больничной кассы на кофе. – Я положила двадцать евро рядом с коробкой шоколадных конфет. – Что произойдет с моими книгами, которые я прочитала за последние месяцы? Вы тоже читаете с удовольствием, как я, не так ли? Пожалуйста, пользуйтесь. Это почти все, кстати, от шотландского сентиментального кича о королях до китайского лауреата Нобелевской премии.

– Это супер хорошо.

– Вы и ваши коллеги были ко мне добры.

Я закрыла чемодан и взяла свою сумочку, затем подала руку веснушчатому ангелу в белом и пожелала ей всего хорошего. Все это я достаточно успешно выполнила, однако, когда вышла за дверь, то даже почувствовала попутный ветер.

Но уже на стоянке клиники я неуклюже упала на землю. Полчаса я сидела в арендованном автомобиле, который днем раньше оплатила в Шверине. И не знала, что делать. Я не разучилась водить, а только передвигаться.

Еще раз перебрала все варианты. В Буэнос-Айресе меня ждали апартаменты, несколько подруг и моя профессия фотографа. Должна ли я поговорить с отцом моего потерянного ребенка? Наши отношения закончились только несколько недель назад.

Наконец, я нажала на кнопку.

– Пожалуйста, введите ваш пункт назначения, – сказал мне компьютер женским голосом.

Я набрала Пёль.

– Пожалуйста, уточните.

Уточнила: Бранденхузен.

– Через пятьдесят метров поверните налево.

Я проехала пятьдесят метров и включила поворотник, но налево не повернула. Вместо этого я не сделала ничего.

– Пожалуйста, поверните налево.

Я пережила аварию, моей сестре повезло меньше, она умерла сразу рядом со мной. Мое загадочное возвращение закончилось крахом. Не стояло ли повторное возвращение неизбежно под недоброй звездой?

– Пожалуйста, поверните налево.

Я искала свет в темноте, в конце концов, знание – это истина. Только благородные цели. Тем не менее, я знала, что за правду можно заплатить слишком высокую цену.

Несколько человек были бы живы, если бы я в тот сентябрьский день, много лет назад, повернула направо.

– Пожалуйста, поверните налево.

Впервые через двадцать три года я пересекла дамбу, которая вела с материка на Пёль. Четыре месяца назад я, вероятно, ехала по этой же дороге, хотя это должна была быть другая, неизвестная мне женщина и не я. Я напряженно искала обрывки памяти, включила радио и навигатор, опустила боковые стекла, чтобы воспринимать совместный шум ветра и моря, и мимоходом рассматривала первые дома.

Воспоминание о своем посещении в мае не возвращалось снова и не следовало на это настраиваться также в последующие дни, недели и месяцы. Для того чтобы сегодня появиться в моем сознании отдельными изображениями, как фотографии и вспышки, мелькающие моментальные снимки, которые имеют смысл только тогда, если знаешь всю историю.

Хотя я немного дичилась старой родины, я наслаждалась воссоединением с ней. Бесконечные пастбища и горизонт, куда ни посмотри. Природа предлагала только неподвижные точки, ни холмов, ни больших лесов. Человек приспособился к этому критерию: только случайные колокольни, разрозненные дома и амбары, пестрые луга с коровами и тракторами, и между ними поля рапса. Во многих местах побережье было обрамлено камышом. Плоский остров возвышался над морем так, будто бы его создатель использовал скалку.

Мой Фольксваген пересек несколько полос тумана, которые широко растянулись над островом. Почти непрерывная прямая привела меня сначала к деревенской церкви, и оттуда далее в Айнхузен, где дорога была настолько узкая, что две машины не прошли бы рядом друг с другом.

Далее я проехала в Вайтендорф и, наконец, после Бранденхусена, крохотная деревня, в которой каждый знал друг друга по имени, дате рождения и размер обуви. В какой-то момент дорога перешла в асфальтируемую, обрамленную вдоль дороги живыми изгородями и деревьями. Она вела в поселение, которое было еще гораздо меньше, чем уже была небольшая Бранденхусен – Кальтенхусен.

Что-то вроде района в районе. На дорожной карте только одна точечка без каких-либо обозначений. Всего шесть домов. Конец дороги. И это ощущалось как конец света.

В ста метрах от поселка я остановилась, выключила двигатель и вышла из машины.

Мне казалось, что время будто бы остановилось. Те же полосы тумана над землей как тогда, те же солевые луга, те же крачки в небе, чибисы на живых изгородях, те же дома. И та же тишина.

Насколько я все это любила подростком и когда была девушкой! Я искала и нашла те старые чувства, но они были сглажены двадцатью тремя годами отсутствия.

Двадцать три тонких дымки, которые давали только лишь неопределенное представление о счастье – и допускали только слабую, отдаленную боль, если я думала о причине, которая позволила мне убежать с Пёль. Мне был сорок один год, и большую часть времени я провела вдали от Кальтенхусена.

Почему четыре месяца назад я еще раз приезжала на Пёль? Я только помнила, что работала в Нормандии над одним фоторепортажем. В мае цвели яблони, и из их плодов делали знаменитый сидр и еще более известный «Кальвадос».

Я была по соседству с меловыми скалами Этрета. Эта картина по-прежнему стояла у меня перед глазами: синий цвет моря, белый цвет скал, между ними морской курорт, а потом вдруг «Morning Has Broken»3, с давних пор звук звонка моего мобильного телефона. В этой точке нить памяти разорвалась, второй конец которой с тех пор считался пропавшим без вести.

Вместе с кратковременной памятью в автомобильной аварии был также разбит мой мобильный телефон, что сделало для меня не только невозможным определить тогдашних абонентов, а кроме того, составило для меня практическую проблему.

С кем я поддерживала контакт на Пёль? Моя сестра старше меня на шесть лет и жила в Берлине, она была одинокой и также, очевидно, приехала в мае на остров – который всегда страстно ненавидела, впрочем, в противоположность мне.

Мы никогда хорошо не общались, и я никогда не могла себе представить, что семейная встреча была причиной нашего приезда. Один целый день я была на своей старой родине, это можно было отследить. Но где я жила, кому звонила? У меня не было никаких данных, никакой точки отсчета.

С помощью своего нового смартфона я пыталась получить несколько номеров в Кальтенхусене, что оказалось непросто. Сначала я попробовала это с Моргенрот, фамилией Юлиана, потому что у меня с ним был тесный контакт.

Не только это, он был моей первой любовью, и хотя наши отношения продержались меньше года и печально закончились, это больше всего заставляло меня желать увидеть его вновь. Но ничего, никакой записи. Также о Харри и Маргрете, брате и сестре Петерсен, я не получила ничего. Майк Никель тоже ничего.

Сначала я думала, что они все переехали. Как я узнала позже, Маргрете и ее брат Харри владели только мобильными телефонами. Никаких подключений к городской телефонной сети. У Майка был секретный номер, имя Моргенрот действительно померкло на Пёль, и старый Бальтус, отец Жаклин, вообще не имел телефона.

Без понятия, почему я искала Пьера последним. Кто-то должен был находиться в самом низу списка, но я чувствовала, что это было не случайно. Вероятно, это зависело от того, что в тусовке я всегда меньше всего имела с ним дело. Он всегда был очень спокойным, бездельником, который никогда не проявлял инициативу.

Я мгновенно нашла его номер, вздрогнула и немного удивилась, потому что запись гласила: «Доктор медицины Пьер Фельдт, врач общей практики, педиатр».

Честно говоря, я не ожидала от него ученой степени. Маргрете называла его всегда пренебрежительно «красавчик Пьер», потому что миловидность парня казалась единственным качеством, которое его характеризовало. Я старалась представить Пьера в медицинском халате, Тем не менее, я нашла это очень обнадеживающим, что могу разыскать одного из моих старых друзей. Надеюсь, что Пьер ответит на мои самые насущные вопросы.

Я позвонила в его практику и поинтересовалась у ассистентки, когда заканчиваются приемные часы.

– Вы говорите, ваше имя Малер? Лея Малер? Господин доктор будет рад вас видеть. Да, совершенно определенно. До встречи.

Факт того, что Пьер – это кто-то, кто-нибудь – кто был рад меня видеть, наполнял меня прямо-таки детским ощущением счастья. Еще до того, как я встретила Пьера, знала, что могла бы повиснуть на нем. Я срочно нуждалась в ком-то, к кому могла бы приклеиться, кто взял бы меня за руку и провел через лабиринт, полностью лежащий в темноте прошлого.

Кто мог бы избавить меня от мучительности. Предостерегал бы меня от минных полей, которые, без сомнения, имелись. Не только у меня были вопросы, вопросы также были ко мне, вопросы, на которые я не могла дать ответ. Кто больше всего подходил для того, чтобы защитить меня от завышенных ожиданий и, возможно, жажде упреков, как не врач?

Кто знает, возможно, без Пьера я доехала бы до ближайшего аэропорта и села бы в первый попавшийся самолет до Буэнос-Айреса.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю