Текст книги "История регионов Франции"

Автор книги: Эмманюэль Ле Руа Ладюри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

«Мы фламандцы, Франция – не наша родина. Это насос[57]57
  Эту идею в смягченном виде можно найти в формулировке, раньше распространенной в регионе Лилля: «Север (департамент) работает, платит налоги и производит на свет детей ей».


[Закрыть], выкачивающий себе наш пот в течение долгих веков (sic)».

Буланже победил на выборах, но выступления Бланкерта стали симптоматичными. Антиклерикальная политика Республиканцев в 1880-е годы, а затем в период с 1902 по 1905 годы могла лишь вызвать раздражение у некоторых католиков и сподвигнуть их на защиту языка, притом что епископы дошли до того, что отказались говорить на «диалекте» во время своих проповедей и служб. Языковая ситуация усложнялась еще и тем, что самобытности «западно-фламандских» диалектов Вестхука угрожал, конечно, не только французский язык, но и экспансия других широко используемых языков, таких как нидерландский в Голландии и фламандский в Антверпене и Брюгге.

По окончании войны 1914–1918 присутствовали все предпосылки для разворачивания маленькой семантической драмы, разыгравшейся в последующие тридцать лет. Ставка не была велика: речь шла об общем количестве говорящего по-фламандски населения, которое к 1935 году сократилось до 150 000 человек (также как и количество говоривших на баскском языке во Франции). К ним прибавилось достаточно большое количество французских или франкоговорящих горожан – жителей Лилля, Сент-Омера и других городов. Они сохранили сознание (историческое) своей принадлежности к бывшим «юго-западным Нидерландам», помимо их воли присоединенным к Франции при Людовике XIV. Суть проблемы не лишена, однако, типологического интереса: речь идет о том, чтобы узнать, во что может превратиться достаточно компактная языковая группа в сельскохозяйственном и индустриальном обществе продвинутого типа (Северный регион – одна из самых оживленных частей Франции в период с 1910 по 1960 годы с точки зрения экономической модернизации и роста ферм и заводов). В этой пьесе есть центральное действующее лицо, и последние исследования пролили достаточно света на его фигуру – это аббат Жан-Мари Гантуа[58]58
  Defoort E. Jean-Marie Gantois dans le mouvement flamand en France, 1919–1939. Коллоквиум Гра-Ливе, цит. произв., стр. 327–336, а также, независимо, Dejonghe E. Un mouvement séparatiste dans le Nord et le Pas-de-Calais sous l'Occupation (1940–1944): le Vlaamsch Veibond van Frankrijt // Revue de l'histoire moderne et contemporaine. 1970. № 17. P. 50 sq.


[Закрыть].

Гантуа родился в 1904 году в семье врача в Ваттене и выучил фламандский язык, который изначально не был для него родным, в 1926 году при помощи своих друзей, по большей части священников или семинаристов, основал «Vlaamsch Verbond Van Frankrijk», a в 1929 году – ежемесячную газету, названную «Фламандский лев». Однозначно, это общество имело католическую ориентацию, то есть правую и консервативную (предположительно, в наше время оно было бы ориентировано по-другому, поскольку развитие Церкви со времен II Ватиканского собора в аналогичном контексте предполагало бы совсем другие методы работы). Гантуа со своей стороны со всей очевидностью держится вдали от левого регионального сепаратизма Валентина Бресля[59]59
  См. случай И. Сойе в Бретани, на самом деле очень типичной личности (в какой-нибудь другой провинции) для левого регионалиста, в том числе лингвистического.


[Закрыть] и его «Фламандского Меркурия», который существовал в то же время, что и «Vlaamsch Verbond». Напротив, аббат с самого начала присоединяется к французскому регионалистскому движению, которое процветало в период между двумя мировыми войнами, и завязывает дружеские связи в его лотарингском ответвлении, в газете «Die Heimat», а также в Бретани, в Провансе…

В 1930-е годы аббат прекращает полностью свое сотрудничество с французским движением, поскольку оно децентрализовано, и отныне он представляется активистом от лица «великих Нидерландов», или голландского народа, который, помимо Амстердама, Антверпена и Дюнкерка, живет за пределами языковых границ фламандского языка, в направлении Булони, Лилля[60]60
  Defoort E. Jean-Marie Gantois… Op. cit. P. 335.


[Закрыть] и вплоть до старинной границы Пикардии и Франции по течению Соммы. Борьба Гантуа и его друзей за фламандский язык проявляется, естественно, в пропаганде фольклора и различных мероприятиях по сохранению местных особенностей языка; он сторонник католицизма, не приемлющего антиклерикальных и централизаторских выпадов Республики. Во всем этом прослеживается иерархический и «холистический» расчет по социальным вопросам, заимствованный у Морра, но применение ему находится гораздо более широкое: одновременно Гантуа отрицает свободу совести, как ее проповедовали гуманисты и сторонники Реформации, не признает философию Просвещения и революции, светское мировоззрение в чистом виде, «якобинство абсолютизма и Конвента». Раздувание национальных сюжетов приводило читателей «Фламандского льва» к выводу о том, что они принадлежали не к галло-романской общности, как считали раньше, а вели свое происхождение от франков, среди которых фламандцы, во главе с Хлодвигом (?), были истинными и лучшими примерами. Завершает картину штрих сдержанного антикоммунизма, ведь в это время, никто не станет это отрицать, сталинская Россия подавала на редкость малопривлекательный «пример».

Сумасшедший скачок в мировоззрении случился к концу 1930-х годов, когда Гантуа и часть его окружения, зачарованные нацизмом, «пересекли рубеж» – от законных требований национального характера их путь вел в направлении прогерманских воинствующих настроений. У этих людей изначально безобидные грезы о голландских героях, белокурых и романтических, затем превратились в бред, пронизанный некоторым расизмом. Проигранная война только усугубила положение: в декабре 1940 года Гантуа пишет Гитлеру удивительное письмо, в котором просит для французских фламандцев права быть принятыми, отныне вне Франции, «в качестве членов нового германского сообщества». По мере того, как положение аббата в мире духовенства становилось все более нестабильным (кардинал Льенар освободил Гантуа от его богослужебных обязанностей), он очевидно растерялся. В его газете в тот период, когда оккупанты угрожали (в большей или меньшей степени) отобрать у Франции ее северные департаменты, слышались достаточно низкие оскорбления в адрес французов, которых называли «потасканными щеголями», а еще больше в адрес южан, которых обзывали «полумаврами» и даже «арабами», – в контексте данного периода такие характеристики были крайне нелестными. Аббат и его друзья организовали фламандский институт, фламандские конгрессы, которые вписывались в контекст «Новой Европы». Немецкие власти, державшие в своих руках французский Север, не доверяли инициативам пламенного лидера националистов (они, или некоторые из их числа, сразу заняли сдержанную позицию, также как и в Бретани). Напротив, «Пропаганда Штаффель» и комендатура СС в Брюсселе оказали приспешникам Гантуа поддержку, надеясь завербовать себе помощников на местах из их числа. Отсюда возник раскол между Гантуа, враждебно отнесшимся к такому позорному сотрудничеству, и наиболее экстремистски настроенными его сторонниками.

Влияние «Vlaamsch Verbond», каким бы свирепым оно ни было, где-то в большей, где-то в меньшей степени, в начале сороковых годов, оставалось ограниченным, несмотря на все усилия пламенного проповедника, стоявшего во главе. Эта группа, даже в своем маленьком регионе, так и не приобрела настоящей известности (неприятной)… вплоть до «чистки» 1944 года, в ходе которой она послужила, естественно, легкой мишенью. Парадоксально, но деятельность этой организации, представлявшей собой крошечную сеть (однако, не лишенную символической важности), во время оккупации максимально развернулась в регионе Лилля-Рубе-Туркуана, который оказался более восприимчивым к такого рода пропаганде, чем сама область нидерландского языка в Дюнкерке и Касселе. В Лилле и его окрестностях выплаты членских взносов и подписка составляли, тем не менее, примерно несколько тысяч человек; многие сочувствующие данной организации довоенного времени, обеспокоенные прогерманской направленностью, которую приняли ее лидеры, поспешили от нее отвернуться. Аббат превратился (по старой своей привычке) в «многофункционального деятеля», писавшего в своей газете и для других издателей под несколькими различными псевдонимами; он сам написал, прикрывшись одним из своих псевдонимов, рецензию на свои собственные книги, в которой галантно упрекал самого себя в избытке терпимости… Примечательный факт – сторонники движения, та самая горстка людей, были далеки от того, чтобы питать глубокую и настоящую симпатию к нацизму, даже если они и выражали ее так глупо, как того требовали их интересы. На самом деле они оставались католиками и консерваторами, наполовину подверженными влиянию Морра. Их настоящая идеология имела мало общего с идеологией Гитлера.

В период после освобождения от нацистов эту интеллектуальную и политическую команду ждала довольно жестокая расправа, поскольку она, как и множество других, попала в западню, расставленную историей. После нескольких лет тюремного заключения Гантуа в 1949 и 1954 годах публикует под псевдонимами (опять!) разные книги, в которых он отныне предстает сторонником европейского федерализма и упорным регионалистом. Учитывая его жизненный путь и его изначальные успехи, после которых он «оступился на ровном месте», этот двойной выбор представляется достаточно разумной уловкой.

Гораздо более тяжелыми оказались судьбы некоторых из руководителей крошечной «Лиги прав Севера», родившейся в результате отделения[61]61
  Lambert P., Le Marée G. Op. cit.


[Закрыть] от Гантуа в конце 1943 года; эта «мятежная группировка» была ультраколлаборационистской, во многом превосходя в своей правой направленности (но стоит ли говорить о правой направленности в данном случае?) удивительного аббата из «Vlaamsch Verbond»; главой этой Лиги Севера был доктор Пьер К., «фанатичный расист», считавший себя немцем, Перепрыгнув через промежуточный этап (ставший бесполезным) фламандского языка, чтобы телом и душой привязаться к тевтонскому языку! Пьер К. был персонажем в духе Брейгеля, но брейгелевский дух у него был катастрофически поражен крайним нацизмом. «Моложавый, задиристый, вспыльчивый, неорганизованный…чистой воды нацист!» Он пытался, без особого успеха, вести вербовку в войска СС. Его приговорили к смерти и расстреляли в июле 1946 года, также как и двух других лидеров его группки, Пьера М., ветерана Восточного фронта, казненного в августе 1946 года, и Антуана С., ответственного за вербовку, расстрелянного в Лилльской крепости в июне 1947 года за участие в некой «бригаде Ангелов» (sic)[62]62
  Важно (лат.).


[Закрыть]. Эти трое ни в коем случае не были ангелами, как раз наоборот, но финальный «счет» – три расстрела – кажется тем не менее a posteriori несколько чрезмерным, особенно в глазах «мягкосердечных», каковыми мы в действительности стали, оправдывая название, со времени «бадинтеровской» отмены смертной казни[63]63
  Badinter R. L'Abolition. P.: Fayard, 2000.


[Закрыть].

К великому счастью, судьба «Zuid Vlaamsch Jeugd», регионалистской молодежной организации, сложилась не так печально. Ее члены должны были в обязательном порядке быть «местного» происхождения, то есть родиться к северу от Соммы, и юноши назывались там «львятами», а девушки – «чайками». Странное сочетание… Сначала они собрались в Лилле (1943), их объединяющим кличем было «Нои Zee!» (Держись на море!). Поскольку они испытывали смутную враждебность по отношению к союзникам, «шестое чувство» подсказало им привести в порядок организационные структуры, которые они посчитали необходимыми (генеральный секретариат и др.), в июне 1944 года… Руководители ZVJ, alias[64]64
  Иначе (лат.).


[Закрыть] JRF, «оказались в тюрьме несколько недель спустя», и в конце концов в декабре 1946 года получили свои приговоры, но их сроки заключения уже были в достаточной мере перекрыты долгим заключением до суда[65]65
  Lambert P., Le Marée G. Op. cit. P. 234 sq.


[Закрыть].

Мишель Дельбарр

Мишель Дельбарр родился в 1946 году. Бесспорно, это человек, представляющий регион, южные Нидерланды, но также французскую Фландрию, прежде говорившую по-фламандски, даже притом что лично он «потерял» практику нидерландского языка или его дюнкеркской разновидности, на котором говорили его предки. Отец этого политика работал агентом по недвижимости в Байёле. Его дед и бабка происходили из Мало-ле-Бен. Юный Мишель получил образование в лицее в Лилле и стал изучать географию в местном университете, где он доучился до степени магистра. Должность профессора, которая могла стать логическим завершением его обучения, казалось, не сильно его привлекала. Он последовал, более всего в мэрии Лилля, а затем в регионе Север-Па-де-Кале, за Пьером Моруа, при котором он был, под разными названиями должностей, иногда почетными, а иногда самыми обычными, но всегда наполненными реальным содержанием, долгое время «уполномоченным». Его «покровитель» стал премьер-министром в 1981 году, Дельбарр последовал за ним. И вот он в Матиньонском дворце. Изучает региональные и местные документы, занимается делами Севера-Па-де-Кале. А также он ответствен за секретные дела, которые называют «делами безопасности»… В 1982 году Робер Лион, руководитель аппарата правительства, уходит в Депозитный банк, и Дельбарр заменяет его и следует по тому же пути. Когда его назначили префектом, ему не представилась возможность управлять какой-либо территорией, даже притом что ему пришлось рассматривать в национальном плане данные по регионализации. В 1984 году правительство Фабиуса доверило ему Министерство труда, и это в период значительной безработицы. Для него таким образом представился случай создать свои особенные рабочие места, такие как ОПТ (общественно-полезный труд, оплачиваемый государством, для безработной молодежи). Его также сильно занимали вопросы Гибкой оплаты труда и рабочих графиков, что привело к некоторой полемике с Коммунистической партией. Впоследствии он был избран депутатом и одновременно вице-президентом Регионального совета Севера-Па-де-Кале, где он взял на себя заботу об образовании, профессиональном обучении, о молодежи, о спорте И в то же время о современном искусстве. С 1987 года он также является одним из национальных секретарей Социалистической Партии (их насчитывается двенадцать). В 1988 году он становится Министром транспорта, оборудования и жилищного хозяйства, взяв под свое руководство министерские сектора, которые покинул Морис Фор, перешедший в Конституционный совет. Он держит в своем подчинении в этом огромном министерстве полмиллиона чиновников и государственных служащих. Таков путь от Региона до центральной власти… В Дюнкерке, мэром которого он является с 1989 года, он получил в наследство от своих предшественников город, практически разрушенный в результате последней войны, и где с тех пор, «в последний период времени», свирепствовал экономический кризис. Высшие органы местной власти сначала должны были привлечь сюда предприятия («Кока Кола», «Pechiney») и позаботиться о развитии культурной деятельности (библиотеки, футбол…). Фламандский язык в такой ситуации дремал, что никого не удивляло. Но министр-мэр произвел впечатление на северян и на французов в целом своей уверенностью, холодным юмором, оттененными умом и внимательной приветливостью. Он не отказался от того, чтобы в веселое время Карнавала в Дюнкерке кидать в своих подданных селедку с балкона мэрии. Традиция обязывает! В общем, прекрасная карьера, еще не завершенная, конечно, к счастью для этого человека в расцвете лет, который, по примеру далекой Иоланды де Бар, дамы из Касселя, владетельницы Дюнкерка, умеет «стоять одной ногой в приморской Фландрии и иногда другой в столице». Несмотря на всю привлекательность парижского «пульсара», депутат не забывает о том, что он еще и мэр и что вопросы побережья, отношений с Соединенным Королевством на берегах Канала и занятости в регионе фламандского языка имеют большой вес в его curriculum[66]66
  Биография (лат.).


[Закрыть].

В наши дни фламандское движение во Франции, получившее жестокий урок в результате своих неудачных выступлений, благоразумно сосредоточило свои усилия в области культуры, где никто не может оспаривать его законность: поскольку также верно и то, что в Вестхуке «мертвое тело диалекта еще шевелится». Говорящие по-фламандски не являются и не хотят оставаться последними из могикан в своей языковой области; бельгийский пример придает им некоторую храбрость по данному поводу. И пример поражения, если смотреть объективно, или скорее катастрофа, произошедшая с таким вдохновленным изначально добрыми побуждениями лидером, как Гантуа (чья карьера была сломана из-за последующего обращения на неверный путь в ходе его деятельности), и примерно аналогичное падение главы сторонников автономии Россе в Эльзасе (хороший был человек, в глубине души, в начале своей карьеры) показывает тупиковый путь. И на самом деле трудно в XX веке вновь поднимать вопрос о завоеваниях, которые предприняли Ришелье и Людовик XIV в XVII веке на периферии германоязычных стран и на голландских границах. И однако в то время эти аннексии, происходившие в напряженный период для Старого Режима, тоже не были единодушно положительно восприняты. Взять, например, принципиально отрицательную позицию по этому вопросу Фенелона и его друзей…

Этот самый Фенелон, архиепископ Камбре, оценил бы он культурное обновление «наших» Нидерландов таким, каким оно предстает перед нами около 2000 года? Во всяком случае, отметим как выражение заботы о сохранении традиции преподавание фламандского языка в его диалектной форме, распространенной в говорящей по-фламандски области французской Фландрии, Жаном-Луи Мартелем в университете на побережье Дюнкерка; этот профессор – сам сын моряка-рыбака из окрестностей Дюнкерка; его занятия, поначалу с частицей «не», начались примерно четверть века назад, и лишь недавно получили официальное одобрение со стороны alma mater. В 1991–1992 годах Мартель опубликовал методику изучения фламандского языка во Франции, эта публикация получила финансовую поддержку со стороны г-на Дельбарра, мэра Дюнкерка, который сам происходил из семьи в Байёле с фламандскими корнями. В этой связи стоит также упомянуть об обаятельном и неутомимом д-ре Коллаше и его супруге, вдохновителях языковой и культурной ассоциации «Het Rensekor»: эти люди совместными усилиями со своими приверженцами стараются оживить музыкальные традиции Фландрии. Маленькая местная радиостанция, снабженная не очень мощным передатчиком, называется «Uylens Spiegel» («Уленшпигель») и распространяет свое вещание на двух языках на франко-фламандскую область, конечно, не огромную, с одной из самых высоких точек региона, в котором, по правде говоря, высота расположения не превышает нескольких десятков метров. «Фламандский комитет» («Француз я есть, фламандцем остаюсь»), чья история насчитывает более ста лет, часто играет блестящую роль в традиционной ученой среде, в частности, он процветает в Лилле, где насчитывает несколько сотен почитателей. И наконец, фламандская федералистская партия, имеющая ярко выраженные регионалистские устремления, заставила о себе заговорить примерно пятнадцать лет назад, но сейчас она, кажется, находится в дремлющем состоянии. В общем и целом, воспоминания о некоторых позорных моментах периода оккупации, кажется, стремятся постепенно раствориться без особых сожалений в благотворном забвении. Долг памяти в данном случае не является категорическим приказанием…

4.
Бретань

Самостоятельная история Бретани[67]67
  Delumeau J. Histoire de la Bretagne. Toulouse: Privât, 1969. P. 118 sq.


[Закрыть] началась в период между 460 и 570 годами нашей эры. Именно на это время пришелся процесс миграции островных бретонцев, происходивших из Уэльса, а также некоторых из Корнуолла и Девона, на Армориканский полуостров. Что касается дольменов, менгиров, аллеи менгиров с Карнаке, этих памятников эпохи неолита, они могут вызвать некоторую мечтательность у прогуливающихся туристов; на самом деле, в них нет ничего специфически бретонского – просто полуостров следовал той же судьбе, что и Галлия: здесь, как и в других местах, история делилась на до-кельтскую, затем кельтскую, наконец, галло-романскую; недавняя выставка (в 2000 году) в Ренне[68]68
  Основания. Ренн и его окрестности в античности. Музей Бретани, 2000 год.


[Закрыть], посвященная древнему городу Кондат, на месте которого возник современный Ренн, пролила достаточно света на этот вопрос. Кондат, древнее укрепленное поселение галлов, управлялось в тот период, во II веке нашей эры, дуумвирами, правителями из местной аристократии, местного происхождения, но более или менее романизированной, аристократии декурионов и сенаторов (название могло меняться). В будущей столице региона прижились римские боги под именами Меркурий Атепомарус или Марс Мулло, смешавшись с богами древнего кельтского пантеона; они могли принимать двойные имена, одно римское, другое галльское, одно из тех, которые были обессмерчены – высечены на гранитных постаментах, извлеченных недавно из-под земли нашими археологами. Одно из самых прекрасных произведений прикладного искусства, оставшееся нам в наследство от латинского периода в Арморике, – это патера[69]69
  Патера – кубок (прим. ред.).


[Закрыть] из целого куска золота, датированная концом III века, украшенная монетами, была извлечена из земли в 1774 году; впоследствии она была помещена в Кабинет медалей в Национальной библиотеке; в центре на ней – изображение Вакха в обществе Геркулеса.

Эта патера, выполненная по канонам классической или постклассической античности, была сделана в то время, когда набеги германцев (260–277) служили источником всяческих кризисов и страхов, и поэтому богатые люди были вынуждены прятать в земле свои сокровища, среди которых фигурирует и знаменитое золотое блюдо, с геркулесовскими и дионисийскими мотивами, инкрустированное монетами, также золотыми. Вторжения германцев с противоположного берега Рейна, конечно, не уничтожили латинский язык; можно даже вообразить, как это сделал каноник Фалькун, если население в регионе Ванн[70]70
  Это очень известная теория каноника Фальк'уна.


[Закрыть] также продолжало говорить на кельтском языке, несмотря на римлян, а затем и германцев, пока не дождалось прибытия своих братьев-кельтов, пришедших в V–VI веках с Британских островов в западные области полуострова.

Эти переселенцы поздней эпохи, объединенные в кланы под управлением крупных аристократов, возможно, уплыли за море в поисках спасения от скоттов, которые, в тот период или немного ранее, спустились из Шотландии в Англию, двигаясь с севера на юг. Галло-романский или галло-франкский субстрат даже в Бретани не был полностью перекрыт этой новой волной кельтского населения. Он выжил без особых трудностей ближе к востоку Армориканского полуострова как на морском побережье, так и в бассейне реки Вилен.

Позднее Каролинги с недоверием относились к этим «бретонцам», которые к тому времени уже не были новыми поселенцами. Империя Каролингов имела в своем владении, плохо или хорошо управляемую, «Бретонскую марку». В 831 году Номиноэ, двуличный военачальник, смог добиться союза бретонского княжества, объединявшего под своей властью собственно кельтские земли на западе, и «галльскую» область на востоке полуострова.

Этот Номиноэ, из которого бретонские националисты сделали героя, трудился ли он в своих собственных интересах или для императора? Скорее всего, он и сам об этом точно не знал. И другие князья в ту же самую эпоху осуществляли аналогичные задачи на таких обширных полу-автономных территориях, которые можно сравнить с Бретанью, как Фландрия, Бургундия, Каталония…

В конце IX века появился Ален, граф Ванский, который даже называл себя «Божьей милостью королем бретонцев»! Стоит ли датировать возвышение Ренна, столицы региона, последними годами X века? В это время графский род этого города распространяет свою власть на достаточно значительную часть полуострова. И притом в районе тысячного года, несмотря на некоторые попытки подчинения со стороны государства Капетингов, невозможно обнаружить хоть какие-нибудь следы покорности у армориканцев по отношению к французскому королевству, будь она всего лишь принципом.

И однако будущее Бретани шло с востока. Вторжения норманнов в конце I тысячелетия практически разрушили там католицизм в его кельтском варианте. Но на ее руинах вскоре воцарится Армориканская Латинская Церковь, связанная с монастырями в долине Луары и в Нормандии. Бретонское духовенство, долгое время игравшее посредственную роль, обновилось благодаря примеру св. Ива (XIII век) и стало выступать спутником французского христианства. Бретонские колледжи формировались в Парижском университете. «Бретонский материал» служил источником вдохновения для поэзии Марии Французской. С точки зрения политики, или суверенитета, постепенно канули в прошлое те времена, когда Бретань, как писал Рауль Глабер (XI век) считалась «концом света, населенным варварами и невеждами». Три различных тенденции соревновались в своем влиянии на Бретань (англо-анжуйские Плантагенеты, собственно Англия и Франция), но полуостров, особенно после 1230-х годов, склонился в сторону французского королевства, вплоть до того, что бретонский герцог принес клятву верности капетингскому монарху, уехал с ним в крестовый поход, принял и применил эдикты Филиппа Красивого, направленные против тамплиеров. В начале XIV века ситуация выглядит решенной: армориканская шлюпка кажется плотно и окончательно закрепленной на борту французского корабля. На самом деле, она была закреплена лишь наполовину. И в этом нет ничего удивительного. В ту же самую эпоху Лангедок, другой периферийный регион, тоже был присоединен к французскому королевству.

То, что королевская лилия поглотила Бретань, не исключает, однако, некоторого утверждения (в государственном смысле) бретонского суверенитета. Герцоги устанавливают административную систему, «костяк» нескольких областей суда бальи и сенешальств. Их легисты приносят на полуостров частицу римского права с централизаторскими устремлениями; бретонское государство пользуется, несмотря на постоянные налоги, правом на чеканку своей собственной монеты, правом собственности на затонувшие предметы и на остатки кораблей, потерпевших крушение, а также там наблюдается подъем герцогской власти.

Развитие Бретани основывается также на ее хозяйстве: конечно, производство продовольственных культур, а также перевозка по морю вин из Аквитании до прибрежных территорий Ла Манша, рост, начиная с 1300 года, производства и экспорта тканей – «они дают кораблям паруса, рубашки живым и саваны мертвым». Языковой самобытности региона нет угрозы из-за роста французского владычества, граница диалектов остается стабильной; франкоговорящие светские власти и говорящие на латыни церковные с уважением относятся к самобытности говорящего на кельтском языке населения западных районов, где с тысячного года наблюдается демографический всплеск: слово «ker», обозначавшее в IX веке «дом», в XII веке служит уже для обозначения хутора – невозможно привести лучший пример.

Тем не менее французское влияние ослабевает после 1341 года, когда королевство понемногу начинает исчерпывать свои силы в борьбе против англичан, когда, с другой стороны, полуостров находится во власти череды кризисов наследования, в результате которых в период с 1341 по 1381 год там выступают друг против друга враждующие группировки сторонников Монфора, проанглийская группировка и профранцузски настроенные «блезисты». В «Бретани пяти герцогов», начиная с Иоанна V (с 1399 года) и до Франциска I (умер в 1488 году) культивируются, в отрыве от Франции, а иногда и в противоречии с ней, реальность или мираж независимости. Арморика, конечно, оставалась под властью имперских влияний (безвредных) континентальной культуры, ближайшей к ней, и этот великий свет с востока неизбежно загораживал весь горизонт. В хозяйственном плане взоры бретонцев были устремлены в сторону Лондона, где жили потребители вина, которое грузилось на корабли бретонских моряков, курсировавших от Гаронны до Темзы.

Новое возвышение французской государственности Валуа при Людовике XI и Карле VIII положило конец мечтам о самоопределении, возможно, беспочвенным, однако, они украшались чудесными формами поздней готики, исходившими из архитектурной и скульптурной школы Фольгоета. Насильственное замужество Анны Бретонской, этой удивительной «герцогини в деревянных башмаках», выданной за Карла VIII, затем свадьба по любви и по расчету одновременно этой же дамы с Людовиком XII и в довершении всего, союзный договор 1532 года придали полуострову в некотором роде статус провинции, на самом деле такое ощущение всегда хранилось в сердцах как простолюдинов, так и аристократов, как говорящих на бретонском диалекте жителей Морлэ, так и франкоговорящего населения Сен-Мало.

Кристиан-Ж. Гийонвар 'ч

Кристиан-Ж. Гийонвар'ч – один из лучших знатоков кельтского прошлого Европы, как островной, так и континентальной; поэтому он заслуживает того, чтобы фигурировать в этой короткой заметке, призванной проиллюстрировать, или даже осветить широту, международный размах связей бретонской культуры. Кристиан-Ж. Гийонвар'ч родился в 1926 году в Оре, в Морбигане, менее чем в лье от места паломничества Сант-Анн-д'Оре. Его отец был главным инспектором по косвенным налогам. Юный Кристиан имел все возможности выучить бретонский язык в детстве, поскольку его отец и мать «пристраивали» его на лето к дедушке и бабушке, которые не говорили ни на одном языке, кроме местного диалекта Западной Бретани. Несмотря на то, что Гийонвар'ч не был аристократического происхождения, его имя известно с VII века и обозначает «достойный иметь лошадь» или «достойный быть всадником». На самом деле, наш автор происходил из простого народа, поскольку его отец был в свое время рабочим на оружейном заводе в Лориане, но затем успешно представил себя на конкурсе «налогов». После учебы в лицее в Ренне и, попробовав себя в разных сферах и различных профессиях, в 1954 году Гийонвар'ч становится учителем младших классов в Бель-Иль-ан-Мер и вновь берется за учебу. Он получает степень лиценциата по немецкому языку и преподает затем в Бель-Иле, а после этого в Кестамбере до 1970 года. События мая 1968 года подтолкнули его к тому, чтобы самому заняться преподаванием в высшей школе. Он пишет диссертацию третьего цикла под эгидой Университета Верхней Бретани в Ренне и под руководством г-на Ганьпена, профессора общей лингвистики. Тема диссертации касается «выражения отношения в кельтских языках». На самом деле, относительное местоимение, как может показаться, отсутствует в этой группе языков, и Гийонвар'ч, выучивший к тому времени гальский и ирландский языки, пытается показать, как в этих языках выражают (все-таки) отношение. В 1972 году он защитил диссертацию как соискатель перед комиссией, в которой сидели специалисты по ирландскому языкознанию и по древнебретонскому языку. После этой знаменательной даты Гийонвар'ч преподает в Университете Верхней Бретани в Ренне.

Супруга и коллега Кристиана-Ж. Гийонвар'ча, Франсуаза Ле Ру – наполовину бретонка, наполовину фламандка. Эти двое ученых примерно в 1950 году познакомились с Жоржем Дюмезилем, который проникся к ним уважением как к специалистам и дружеской симпатией; постепенно он уступил им кельтское направление в широкой области исследований трифункциональности индоевропейского пантеона. Дюмезиль считал Гийонвар'ча кем-то вроде человека эпохи Ренессанса, который сам писал, печатал, издавал, сам распространял свои произведения и работы своих друзей…