Текст книги "История регионов Франции"

Автор книги: Эмманюэль Ле Руа Ладюри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Центральные власти, во главе с Ле Теллье и Лувуа, хотели также, в соответствии с классическими духовными нормами, ограничить карнавальные вольности излишества и барочные представления, особенно развитые в Руссильоне во время празднеств пасхальной недели. Поклонение святому Георгию, покровителю Каталонии[141]141
  Католическая церковь после II Ватиканского собора, к несчастью, «отстранила от должности» этого «Георгия» под достаточно смешным предлогом: этот святой, кажется, никогда не существовал!


[Закрыть], пытались заменить на династический праздник святого Людовика, короля Франции: эта провалилась.

В вопросах языка можно отметить ряд скороспелых экспериментов, которые, плюс ко всему, имели символическое значение: в 1676 году великопостная проповедь в коллегиальной церкви Сен-Жан-де-Перпиньян была впервые прочитана по-французски. В том же году один франкоговорящий адвокат вызвал всеобщее удивление, выражаясь на этом языке в суверенном Совете. Эти два эпизода остались лишь любопытными фактами и не имели успешного продолжения.

В реальности же только упорная деятельность школы и Ордена иезуитов смогла немного пошатнуть бастионы каталанского языка на уровне местной элиты. Начиная с 1690 года иезуиты формируют новые поколения молодых буржуа, хорошо знающих французский язык. Оценки, которые получали слушатели курсов, читавшихся на этом языке, оставались неудовлетворительными в течение 1660-х годов, посредственными около 1670 года, удовлетворительными в районе 1680 года; и наконец удалось подойти к оценкам «хорошо» и «отлично» начиная с 1690 года. Такое восхождение к вершинам успехов говорит само за себя.

Добавим также, что воинствующий антикальвинизм местного духовенства, изначально возмущенного присутствием многочисленных гугенотов во французской армии, мог только обрести свою гармонию с отменой Нантского эдикта (1685 год). Не это ли послужило фактором сближения между Руссильоном и Францией?

Восемнадцатый век в отношении культуры и языка прошел под знаком мирного сосуществования с Испанией, что было исключительно выгодно для монархии Людовиков в Пиренеях. Каталанский диалект (в Руссильоне, на самом деле, близкий к лангедокско-нарбоннскому) оставался в повсеместном использовании в народной среде и, возможно, также среди среднего класса для повседневных нужд. Напротив, на высших ступенях социальной лестницы чувствовалось мощное влияние французского языка, поскольку единственной альтернативой ему мог бы послужить только кастильский диалект, другой универсальный язык; однако оказалось, что последний, в силу исторических событий в регионе, не очень хорошо воспринимался жителями Руссильона. Каталанский диалект, ставший несколько провинциальным, маргинальным, оказался «между двумя стульями» – кастильским и французским. Последний выглядел привлекательным для тех, кто желал социального продвижения.

Поворот в сторону языка «ойл» на высших ступенях общества сопровождался появлением некоторого количества различных ассоциаций: масонские ложи появились в перпиньянском обществе, среди его правящей верхушки, с 1745 года. Эту моду привезли офицеры гарнизона, обычно чужаки, приехавшие с севера; высшие слои местной буржуазии переняли ее. Пара лож в 1784 году украсили себя названиями «Равенство» и «Общительность». Участники и одной, и другой несколькими годами позже оказались восприимчивыми к революционным идеям. Французское влияние и то, что его окружало, как в политической области, так и в области искусства, отразилось также в архитектуре. Возведение многочисленных монастырей на северо-востоке Пиренеев сопровождало два последних поколения мадридского господства до 1659 года. На французский период пришлось восстановление городской ратуши в 1679 году; городская больница была построена в 1686 году, в 1751 году – театр, а строительство университета началось в 1760 году. Помимо больницы, эту классическую панораму благотворительных и архитектурных «имплантантов» последнего века абсолютизма довершают дом призрения и дом кающихся девиц (проституток или бывших проституток). Вобан и его наследники переделали укрепления Перпиньяна, построили крепость Мон-Луи, оборудовали новую гавань в Пор-Вандр. Начиная с 1705 года установились хорошие отношения с Испанией, которой в то время правил Филипп V, внук Людовика XIV и основатель долго царствующей династии мадридских Бурбонов. Несмотря на некоторые преходящие «облачка» в отношениях при Филиппе Орлеанском, дружба двух государств по обе стороны Пиренеев имела тенденцию к уменьшению значимости приграничных укреплений. Новое двоюродное родство между королями Франции и Испании из династии Бурбонов позволило похоронить топор войны и облегчило мирную интеграцию Руссильона в северное королевство на основе «семейного пакта». Это было одно из позитивных долговременных последствий войны за испанское наследство, которая при этом оказалась такой тяжелой для налогоплательщиков.

Благосостояние также способно снять напряженность в некоторых ситуациях. По этому поводу мы располагаем некоторыми показательными примерами. Это прежде всего касается населения: на территории собственно Руссильонского графства его численность упала до достаточно низкого уровня – в 1553 году насчитывалось 3 725 дворов[142]142
  Gran Geografia comarcal de Catalunya, 1985 (Grande géographie de Catalogne), том XIV, посвященный Руссильону, стр. 32.


[Закрыть]. Однако к 1728 году дворов было уже 7 837, затем, в 1740 году – 8 705, а в самом конце XVIII века, в 1798–1799 годы – 12 000. На закате царствования Людовика XIV Вобан внимательно знакомился с научными исследованиями, проводившимися на местах; тогда он представлял Руссильон как неплодородную и малонаселенную область. Совершенно другую картину показывает накануне Революции Артур Янг: справедливо это или нет, но он описывает этот регион как еще более развитый, чем соседняя Каталония; он видит там мосты, роскошные дороги, интенсивное сельское хозяйство, орошенные земли, практически полное отсутствие земли под паром. Таким образом, доходное и высококачественное производство вина (Гренаш, Ривсалт) стало расти на протяжении периода общего подъема, пришедшегося на эпоху Просвещения. Естественно, имеет смысл внести некоторые нюансы в описание Артура Янга, иногда грешившие поверхностностью. Но основные факты остаются неизменными: начиная с этого периода в Руссильонском регионе сельское хозяйство становится более разнообразным и приобретает коммерческий характер. Экономическая экспансия, пришедшая таким образом, вполне достойна уровня того хозяйства, которое мы видим в то же время при Людовике XV и при Людовике XVI или при Карле III в Барселоне, Нарбонне, Монпелье, Ниме и Тулузе; короче говоря, во всей общности соседних регионов, в чьем бы подчинении они ни находились – в испанском или во французском. С этой точки зрения оба королевства Бурбонов в такой же степени формируют экономическое единство, как и единство правящей династии. Блага экономического роста[143]143
  Этот подъем в Перпиньяне в XVIII веке принял достаточно феноменальные и космополитичные масштабы: в этом, очевидно, отчасти заслуга движения испанских пиастров. М. Ларгье в своих научных изысканиях недавно опубликованных, которые он проводил по материалам архивов города и региона, отметил несколько случаев разорения христиан и евреев, в пределах от 700 000 до 1 миллиона турских ливров в финансовых и торговых отношениях с Кадиксом и др. Все это довольно значимо.


[Закрыть] распределялись по всем слоям населения (но несправедливо), даже если «прилив поднимал все корабли» (Пьер Вилар). Руссильонский простой люд питался совсем неплохо, если учесть, что в день они принимали пищу раз пять-шесть. На уровне же деревенского пролетариата, столь многочисленного в средиземноморских странах, постоянно присутствовало значительное количество бедняков, даже нищих, вплоть до падения королевской власти. Но в свете нового присоединения или просто присоединения Руссильона к французскому королевству, в итоге решающее значение приобретает консенсус, активный или пассивный, являющийся результатом относительного процветания; он идет от правящих классов, высших или средних: земледельцев, богатых горожан, владельцев ремесленных мастерских, крестьян-собственников – тех, кому по наследству передалась собственность в городах или деревнях Руссильона.

Более того, перпиньянской буржуазии практически не пришлось страдать от конфискации земель, которую неминуемо проводили северяне-завоеватели. Но на самом деле некоторые факты конфискации все же имели место. Несмотря на то, что они были жестокими и несправедливыми, конфискация затронула всего лишь незначительную долю полезной площади региона и нисколько не помешала скупщикам земли, происходившим из местной городской элиты, завладеть виноградниками и полями в достаточно большом радиусе вокруг столицы региона. Таким образом смогло установиться согласие между местной буржуазией и администрацией, приехавшей из Парижа или Версаля: в данной ситуации последние позаботились о том, чтобы ослабить петлю на шее первых, для которых владение землей настолько же или даже больше принималось в расчет, нежели защита местного диалекта, к тому же как никогда живого в глубинных слоях местного населения.

Затрагивая вопрос о принадлежности к той или иной нации или королевству, Руссильон, Валлеспир и Конфьян показывали, если можно так выразиться, экспериментальную модель поведения недавно объединившейся провинции по отношению к властям-захватчикам. Краткий экскурс в прошлое поможет нам оценить некоторые эволюционные явления в психологии. Напомним для начала, как это охотно делал Жозеф Кальмет, что Людовик XIII отвоевал Руссильон[144]144
  По мнению мадам Алис Марсе (в частной беседе со мной по поводу первого варианта этой книги, короче говоря, настоящего текста о периферии в Histoire de la France, Seuil), не следует говорить о том, что «Людовик XIII завоевал Руссильон», но скорее о том, что «каталонцы, восставшие против мадридского господства, отдали графскую корону королю Франции с тем условием, что не будет аннексии». Я очень охотно признаю это уточнение со стороны такого видного каталонского историка. Впечатление о «завоевании» создается для времени Людовика XIII и Людовика XIV уже долгое время, даже с точки зрения  многих каталонистов. Но я по доброй воле допускаю, что историк, достойный так называться, не должен доверяться такому «впечатлению».


[Закрыть] не у его жителей, а у испанцев. Об этом не стоит забывать. При этом первое «восточнопиренейское» или северокаталонское поколение в течение нескольких лет и десятилетий, последовавших сразу за Пиренейским  договором (1659), предпринимало некоторые действия по сопротивлению или, по меньшей мере, вело антифранцузскую партизанскую войну, или, скажем так, войну против централизации: установление налогов на соль, отмененных в 1283 году и восстановленных, несмотря на противоположные обещания, в 1661 году, послужило весомой причиной для волнений, направленных против налогов, или против французов. С 1663 по 1672 годы контрабандисты солью, которых вскоре стали называть «ангелочками», вели в Валлеспире, а затем и в Конфьяне жесточайшую вооруженную борьбу против налога на соль, который представители Короля-Солнца ввели в регионе в 1661 году. В мятеже приняли участие местные священники, консулы, представители муниципальной власти, богатые и не очень горожане, а также значительное число людей, происходивших из низших сословий. В истории этого движения было несколько достаточно жестоких стычек, его тыл находился на испанской территории. Королевская амнистия в 1673 году положила конец боевым действиям, но не контрабанде солью; она продолжалась, как и в Арморике и в других местах, вплоть до Французской революции.

Почти повстанческая борьба контрабандистов солью против сборщиков налогов постепенно накладывалась на заговоры, имевшие в большей степени политическую подоплеку; эти волнения происходили сначала, в 1667 году, в Сен-Жени-де-Фонтен из-за кастильского аббата местного монастыря; затем, в 1674–1675 годы, вспыхнул тайно готовившийся мятеж в Вильфранш-де-Конфлан – регионе, где волнения были еще во время восстания «ангелочков»; затем в Перпиньяне, в котором до той поры волнений не наблюдалось, и, наконец, четвертым примером было выступление в Палалда, недалеко от Фор-ле-Бен, местечке, вопрос о передаче которого испанцам встал в 1675 году, а испанцы, естественно, ничего лучше и представить себе не могли. Среди заговорщиков на разных этапах фигурировали состоятельные крестьяне, именитые горожане, служители церкви, адвокаты, один дворянин, один нотариус, один бывший солдат, один хозяин сапожной мастерской, одна женщина… Испания, находившаяся в то время в состоянии войны с Францией, достаточно открыто поддерживала мятежников. В общем и целом это явление свидетельствует о присутствии активного антифранцузского настроя на протяжении жизни хотя бы одного поколения, если не нескольких.

Однако, период ярко выраженного противостояния и борьбы был ограничен во времени. Поколение буржуазии, взявшей в свои руки дела (местные) после 1690 года, было, на самом деле, другой закалки и обладало другим менталитетом, чем его предшественники. Вскоре установился почти окончательный мир с Испанией; он уничтожил источник заговоров, которыми управляли из Барселоны или Мадрида. Кроме того региональная элита перешла в другой лагерь. В Руссильоне в то время оставалось еще достаточно большое количество светлых умов, которых интенданты и их подчиненные квалифицировали как «республиканцев», и понятие это было обычным для той эпохи и обозначало просто инакомыслящих. Но шел процесс инкорпорации, без настоящей ассимиляции. Высшие слои горожан уже не жаловались, или не так сильно жаловались, на то положение, в которое их поставили. Они практиковали билингвизм без комплексов и использовали французский язык в своих контактах с властями на местах и говорили по-каталански со слугами и фермерами в личных контактах в повседневной жизни. Группы, занимавшие полупривилегированное положение, играли, таким образом, роль посредников, которая не была для них лишена ни выгоды, ни удовольствия. Было приятно говорить на двух языках. – на языке народа и на языке власти. Французское присутствие и французскую культуру теперь приняли, с достаточной степенью согласия, интегрировали, в чем-то даже полюбили немногочисленные интеллектуальные меньшинства, которых привлекал престиж властвующей культуры. Преданность по отношению к монарху также играла роль, как и открытость по отношению к языку «ойл». Если кто-то не практиковался во французском языке, он мог всегда довольствоваться тем, чтобы благоговеть перед Его Величеством или выказывать королю, в двухстах лье от Парижа, минимум необходимого почитания. Ритуальные праздники в честь версальских Бурбонов, фейерверки и церемонии, которыми отмечали траур, бракосочетания и рождение детей в королевском семействе, заменили аналогичные празднества, которыми отмечали раньше выдающиеся события в жизни Габсбургов или смерть кого-нибудь из этого рода в то время, когда они через наместника еще управляли Перпиньяном. Покорность новому хозяину, принятие то фатальное, то радостное бесспорных выгод, которые принес французский мир[145]145
  По поводу этого выражения «выгодный» мадам Марсе спрашивает себя или меня: «выгоды для кого?». Я охотно признаю, что выгоды некоторого отсутствия войны были неравномерно распределены между теми, кто ими пользовался. Однако, я позволю себе считать, что мир сам по себе – это уже выгода для всех; все это наглядно демонстрирует западноевропейская пацифистская мысль начиная от Фенелона и, напротив, опыт жестоких войн за пределами Европы с 1945 по 2000 год.


[Закрыть]; соединила и вместе с тем смягчила постоянную некоторую каталонскую ностальгию или сделала ее менее болезненной; однако, она оставалась на уровне настоящего регионального самосознания: посчитать руссильонца французом при Старом режиме – значило оскорбить его человеческое достоинство и задеть его гордость. Это не мешало многим местным жителям пойти на верную смерть в армию наихристианнейшего короля. В целом, сопротивление Северной Каталонии по отношению к версальским властям, каким бы кровавым оно ни было иногда, было еще не таким страшным[146]146
  Мадам Марсе спорит с этим «немного». Я принимаю ее критику, но остается верным то, что ни одно из антицентралистских движений при Старом режиме, как северокаталонских, так и других, не сравнится по жестокости и активности (взаимной) с восстанием камизаров. Религия сильнее, чем этнос? Ни одно движение, кроме, действительно, войны в Вандее, которая также не была этнической, а была политической, религиозной и социальной.


[Закрыть] по сравнению с гражданской войной, которую вели протестанты в Севенн против нетерпимости Людовика XIV, не говоря уже о кровавых войнах в Вандее, которые разразились позже. Периферийные мотивации, какими бы достойными уважения они ни были, в подметки не годятся той неукротимой силе, которую вдохновляли горячая вера, идеологическая или… крестьянская страсть.

Интересное свидетельство некоторой интеграции Руссильона во французскую общность можно поискать в ослепительной карьере, конечно, нетипичной, живописца Гиацинта Риго (Rigaud). Он родился в Перпиньяне в 1659 году, в год присоединения провинции к французскому королевству, и его фамилия писалась как «Rigau», а в результате офранцуживания получила свою конечную букву «d»; он происходил из семьи профессиональных художников и изготовителей заалтарных картин. Молодым он приехал в Париж, в 1682 году получил премию Королевской академии, а в 1685 году – Римскую премию, в 1700 году он был принят в Академию живописи. Он писал блестящие портреты: конечно, Людовика XIV, но также Корнеля, Лафонтена, «Гранд Мадемуазель», Боссюэ, Буало; позже Людовика XV и кардинала Флёри. Тем не менее Риго оставался верным своему южному происхождению, насколько об этом можно судить по прекрасному и трогательному изображению его старой матери-каталонки.

Каким бы престижным он ни был, северокаталанским или просто французским, Старый режим продержался лишь полвека после смерти Гиацинта Риго, который был его почти официальным живописцем. Была ли это лебединая песня? Да будет нам позволено, и нам тоже, но совсем в другом ключе, отнюдь не строго изобразительном, бросить последний взгляд на повседневную жизнь при этом самом Старом режиме в его заключительной стадии, а если быть точными, то на материальную культуру, которая к тому же сама по себе пережила несколько поколений, во время и после революционных лет. Мадам Алис Марсе, прекрасный историк Северной Каталонии, дает нам на этот счет четкие данные: около 1780 года потребление вина было обильным, и не без оснований, в этом краю виноградников, поскольку в день на человека приходился литр «красного», включая представителей бедных слоев населения и работников, занимавшихся тяжелым физическим трудом. Оливковое масло, как мы знаем, – одна из основных составляющих «критской диеты», которая в наши дни обеспечивает несколько большую продолжительность жизни людей в различных регионах юга Франции и в средиземноморских странах (среди которых, конечно, Крит!). Оливковое масло присутствует в достаточном количестве в руссильонской кухне, например, при приготовлении оладьев или блинчиков, посыпанных сахаром (beignets, bunyetes, bugnols). Ольяда, густой и сытный суп, мог составлять главное или даже единственное блюдо на столе. Его готовили из «зелени», зерен, прогорклого топленого свиного сала, а в конце XVIII века в него все чаще и чаще стали добавлять картофель. Мяса было немного, и это были говядина и баранина для горожан, но у крестьян в ходу было мясо овец и кастрированных козлов (на праздники). В постные дни, по пятницам, во время Великого поста…) бочонки с соленьями из анчоусов или сардин, выловленных в находившемся поблизости море, обеспечивали повседневный рацион тем, кто мог себе их позволить, в то время как юные представители перпиньянского духовенства «угощались», по выражению, распространенному на Юге, угрями, которых им добывали из местных прудов. Треска, которая доставлялась из района Ньюфаундленда и которой становилось все больше и больше в течение десятилетий царствования Людовика XV и Людовика XVIII, возможно, содействовала падению, здесь, как и в других местах, уровня заболеваемости базедовой болезнью, приобредшей характер эпидемии[147]147
  Обо всем предшествующем см. Marcet A., Cholvy G. // Le Languedoc et le Roussillon. Roanne: Ed. Horvath, 1982. P. 281.


[Закрыть] у горных народов как в Альпах, так и в Пиренеях?

Французская революция в том, что касалось секторов, имевших наибольшее отношение к надстройке, многое сильно изменила: избитая истина! Впервые руссильонское население (или, по меньшей мере, его активные группы) было мобилизовано в политическом плане. Естественно, против налогов, установленных раньше королем; но также, в более широком смысле, против некоторых аспектов суверенной системы; некоторая «демократическая» логика начала делать свое дело. В декабре 1790 года «патриоты» взяли власть в Перпиньяне. В сентябре 1792 года благодаря выборам в Конвент появились местные жирондисты, а затем якобинцы. Война с Испанией сразу обострила или даже искусственно создала в новом департаменте Восточные Пиренеи французский патриотизм, который не был очевидным в предыдущих поколениях. Региональные борцы, такие как Люсия, жирондист, а особенно Кассаньес, монтаньяр, оживили профранцузское сопротивление, ожесточенное и в конце концов завершившееся победой (в сентябре 1793 года), испанскому вторжению. На юге, в маленькой гористой местности Валлеспир, сформировалась «Вандея»: борьба крестьян и католиков против якобинцев пользовалась там непосредственной поддержкой испанцев. Период термидора и Директории вернул регион к умеренности, как это было до того при жирондистах. Но события тяжелых шести лет (1789–1794) оставили свой нестираемый след: Руссильон глубоко слился с судьбой нации. Не без противоречий!

Революционные потрясения повлекли за собой массовую эмиграцию: она охватила девять десятых местного духовенства и 3,4 % от общего количества населения, поскольку Испания была близко. Омраченные слишком частыми войнами, парализующими любую возможность роста экономики, годы Империи, однако, были отмечены некоторым процветанием в Перпиньяне, возможно, искусственным; оно обязано прежде всего прохождению войск по направлению к Иберийскому полуострову; солдаты тратили в городе большие суммы денег. Перпиньян – один из редких примеров французских городов, в которых численность населения увеличилась при Наполеоне I. В главном руссильонском городе, также как и в Париже, Нарбонне и Барселоне, торговая семья Дюран сделала себе состояние на доходных делах, связанных с продовольственным обеспечением наполеоновских армий во время войны в Испании. Французский язык получил некоторые возможности дополнительного развития в еще не очень полноценных группах «профессионалов» в столице региона (адвокатов, врачей, армейских офицеров), в частности, благодаря педагогической работе каноника Жобера, возглавившего муниципальный колледж. Возможно, он наживался на своих учениках, был «делягой», но при этом заметной фигурой в преподавании и выпускал сотнями образованных молодых людей для нужд своего региона или для элитной эмиграции на север. В итоге, удивительная четверть века, продлившаяся от созыва Генеральных штатов до беспорядочного бегства после Ста дней соединила каталонскую буржуазию и крестьянство из Восточных Пиренеев с французской нацией при помощи политических связей, оказавшихся крепкими.

Сразу после тех самых Ста дней, во время Реставрации, Перпиньян оставался или вновь стал на некоторое время еще одним городом Старого режима. Им руководил (представляя собой духовную власть) магистр де Белькастель, бывший эмигрант, который ничему не научился и ничего не забыл; светскую власть представлял Кастеллан, военный правитель, который в некоторой степени выполнял те функции в полку и в светском обществе, которые выполнял Майи в XVIII веке. Белый террор был менее кровавым, чем в Лангедоке; однако, он играл достаточно притеснительную роль для семей, замешанных в Революции, среди которых были те самые Араго и Кассаньес. В 1793 году аристократы были происпански настроены, но они безупречно восприняли преданность Франции начиная с 1815 года. Плюс к тому, кастильская Испания хорошо понимала, что ее естественная граница проходит по Пиренеям; даже притом что для многих каталонцев их национальная территория располагалась по обоим склонам этих гор. Неизбежные попытки передать власть не представляли собой трудности для поддержания французской власти в неизменном виде: некий Делон, секретарь префектуры со времен Консульства, еще в 1830 году обеспечил административное преобразование в Перпиньяне, во время перехода власти от Карла X к Луи-Филиппу.

В судьбе Руссильона в XIX столетии обозначилось его тройное предназначение. Сначала это было виноделие и садоводство, затем железные дороги; во-вторых, это было республиканское призвание, затем ставшее социалистическим, и наконец, стоит упомянуть о регионалистских требованиях, или, по меньшей мере, «галло-каталонских», по выражению Жозефа Кальметта. Рост виноделия стал ощущаться начиная с 1820–1840-х годов, и это связано с демографическим ростом, благодаря тому, что на протяжении одного или двух поколений сохранялась высокая рождаемость. Развитие виноделия ускорилось со строительством первой железной дороги до конечной станции линии Париж-Лион-Безье-Нарбонна; в 1858 году железнодорожное сообщение было запущено в Перпиньяне, в 1867 – в Пор-Вандр, в 1868 – в Сербер-Пор-Бу и до испанской границы. Садоводство, старинная местная практика, еще более выиграла от того, что фрукты и овощи, не теряя своей свежести, могли доставляться на поездах в Париж. Однако виноградники оставались главным источником местного процветания; они спустились на равнины; производство вина, отныне рассчитанное на широкие рынки Севера, увеличилось в шесть раз с 1865 по 1904 годы.

Еще даже до этого триумфального развития и начиная со второй трети XIX века республиканский дух стал распространяться среди виноделов, охотно принимавших антиклерикальные позиции. Во многих случаях они отдавали свои голоса за красную партию и отворачивались от традиционного консерватизма крестьян-хлеборобов и крупных собственников бывших сеньориальных земель. Городское население тоже не оставалось в долгу: пятилетие с 1830 по 1834 годы совпало с зарождением в Перпиньяне активного демократического движения. В течение следующих десятилетий семья Араго, которая не с самого начала исповедовала республиканские убеждения, способствовала развертыванию в столице региона и в трех округах департамента Восточные Пиренеи (или «В.-П.») смелых проявлений ожесточенного антироялизма, способного, однако, быть гибким. Франсуа Араго (1786–1853), очень видный ученый, воплощал собой типичного представителя «крупной провинциальной буржуазии, естественного избранника своей страны» (Морис Агюлон). Он был по преимуществу и по предчувствию интегратором своего региона в Республику, и дальше, во Францию. В 1846 году сторонники Араго создали против префектуры Луи-Филиппа газету «Индепандан», для этого они соединились с легитимистами; в результате выборов 1846 года Араго получил депутатский пост; либеральная команда, которая заправляла новым печатным органом, захватила власть в департаменте во время революции 1848 года. Республику утвердили в Париже, но также и в «В.-П.»! Она опиралась на сеть расплодившихся новоиспеченных клубов и на крепкую поддержку в среде аграриев. Развернулась новая предвыборная борьба (значимый факт) между банкиром Жюстеном Дюраном, представлявшим правые партии, и Франсуа Араго, который одержал победу в этом турнире. Репрессии Наполеона III после государственного переворота 1851 года ударили по многочисленным демократам на этой равнине, покрытой огородами и виноградниками. Их соперники легко пришли к власти в сентябре 1870 года, когда снова была основана республика.

Регион окончательно выходит из монархистского лагеря после франко-прусской войны. Несколько событий послужили вехами этого поворота в сторону красных сил: прежде всего это была перпиньянская коммуна, конечно, неудачная, в марте 1871 года, затем открытие в этом же городе в 1879 году статуи Франсуа Араго, как символа региональной демократии, и венчает все это кампания в защиту Дрейфуса, которую развернула газета «Индепандан» в 1899 году; в итоге, вплоть до войны 1914 года и даже после был целый период республиканского господства. Левые силы поэтому могли себе позволить роскошь «внутренней» борьбы между братьями-единомышленниками, между крайними и умеренными течениями. И равнина, и город переходят постепенно к социализму SFIO начиная с 1906 года. Руссильон в большей степени, чем какой-либо другой периферийный регион, иллюстрирует общие темы массового вовлечения в политику французской провинции, в более частных случаях, на юге, как в XIX, так и в XX веке, и продвижение, вслепую или открытое, политики левых сил; эстафету этой политики, начиная со времен III Республики, передавали друг другу мэры, депутаты и учителя; она скромно процветала в гражданских украшениях сельского убранства[148]148
  Nouvel Observateur, 1988. 25–31 mare, написанная Моной Озуф рецензия на работу: Agulhon М. Histoire vagabonde. P.: Gallimard, 1988.


[Закрыть].

Такая активизация левых политических сил не лучшим образом отразилась на развитии винодельческого хозяйства. Местные виноделы включаются во французский рынок благодаря все более разветвленной сети железнодорожных путей местного назначения, соединенных с главной артерией, проходящей через Нарбонну, Безье, Лион и Париж. Смежные отрасли (бочарное производство, дистилляция) развиваются такими же темпами. Сельское хозяйство на равнине росло в ущерб продовольственным поликультурам на склонах и в горах. Избавившись от связей с южной Каталонией, Восточные Пиренеи стали включаться (благодаря географической общности виноградников) в абсолютно новое региональное единство, которое получило название «винодельческого Юга» или, как стали говорить впоследствии, Лангедок-Руссильон. Регион, сформированный таким образом, был особенно «чувствительным». Начиная с 1904 года его начало озарять пламя первых забастовок сельскохозяйственных рабочих, возмущенных кризисом оплаты труда, последовавшим за снижением цен на вино. Положение еще более обострилось в 1907 году, когда виноградари из бассейна Перпиньяна, Безье, Нарбонны, даже из Нима и Монпелье объединились против убыточных продаж «сока лозы» под руководством Марселлина Альбера, экстравагантного и изобретательного лидера. Митинг виноделов в Перпиньяне (май 1907 года) собрал 170 000 человек, по примеру других массовых выступлений в крупных городах в Лангедоке. Манифестанты подожгли перпиньянскую префектуру (июнь 1907 года). В сентябре того же года родилась Общая конфедерация виноделов, объективно в большей степени окситанская, нежели каталонская; она прижилась все же в В.П., также как и в Од, Эро, Гар.

Выступления виноделов вызвали в Лангедоке волну резкой критики против империализма северных баронов и выступлений в поддержку южных земель. Со своей стороны выступления каталонцев были еще более живыми и активными, когда французский язык вошел в период нового мощного развития в Руссильоне; во время голосования за принятие светских законов толпы энтузиастов приветствовали Жюля Ферри во время его поездки в Перпиньян. С 1887 года 35 % школьных учителей в Восточных Пиренеях не были уроженцами этого департамента, то есть немного «иностранцами» по отношению к местному языку[149]149
  Притом что, нужно об этом повторять еще и еще, руссильонские диалекты в устном народном употреблении были близки к диалектам (ок) Нарбонны, даже Безье, а также близки к барселонскому или официальному южнокаталанскому языку. В то время существовал междепартаментальный континуум «ок-каталанский».


[Закрыть], основы которого в деревне и даже в городе продолжают, однако, присутствовать повсюду в активном состоянии. Такая ситуация сохранялась до того времени, когда возобновилась деятельность научных обществ. В 1833 году родилось Филоматическое общество, которое десять лет спустя было переименовано в Сельскохозяйственное, научное и литературное общество Восточных Пиренеев. Как и другие аналогичные группы, оно публиковало свой бюллетень… на французском языке. Местные профессора, такие как Пьер Пюигари (1768–1854) и Франсуа Камбулью (1820–1869), интересовались местной грамматикой и литературой региона. Имели место литературные праздники в Баниуль в 1883 году, затем игры «Флоро дю Руссильон» в Сен-Мартен-дю-Канигу, пока не было основано общество каталанских исследований (1906) и «Ревю каталан» (1907), которые отражали интеллектуальные, умственные, поэтические и игровые тональности движения; оно походило, хотя было менее широким и менее талантливым, на деятельность Фредерика Мистраля в Провансе. Связь с католицизмом, которая четко прослеживалась в Эльзасе, Фландрии, Бретани и в Стране басков, в Руссильоне менее видна, но однако, бесспорна. Многие писатели и эрудиты в Северной Каталонии в период перед Первой мировой войной были людьми Церкви. С 1900 по 1932 годы магистр Карсалад дю Пон, епископ гасконского происхождения, возглавивший перпиньянский диоцез, был вдохновлен языком Восточных Пиренеев и стал использовать его как средство продвижения культуры и евангелизации в приходах и церквях.